Сечение

Так уж случилось, что разговор с Альбергом был завершён не на самой приятной ноте. Я, в сопровождении Клем, вернулся в свою комнату. Грейс, в свою очередь, последовала за графом, дабы показать его покои. Располагались они, как и мои, на втором этаже, но в другом крыле. Сейчас я думаю, что это даже хорошо. Ведь так риск пересечься будет минимален, и между нами не возникнет, словно стена, нелепое, детское молчание с единичными переглядываниями в бесплотных попытках набраться храбрости и продолжить разговор. – Тяжело, – буркнул я, потянувшись обеими руками кверху. Приятное мышечное напряжение сняло усталость с плеч и спины, которым не хватало привычки и выносливости помогать леди держаться достойно перед представителями высшей знати. Также я размял шею, чувствуя, как позвонки, будто возвращаются на законные места с характерным хрустом. Формально тело было молодым, но чаще всего я за исключением соответствующих изменений, ощущал всё ту же «старость», присущую бедным студентам медицинского, прошедшим через десяток сессий. Впрочем, о причинах дряблости этого тельца и гадать не приходилось. Она была видна на лицо. Временами я думал о том, что было бы неплохо наведаться в столицу, дабы навестить там какого-нибудь знатного доктора, священника или мага, который мог бы помочь мне с решением некоторых вопросов. Касались они, преимущественно, физического состояния этого тела, ибо отделаться одним лицом было попросту невозможно. Я чувствовал это каждой клеточкой тела Беатриче. Но меня также пугала перспектива подхватить там инфекцию и благополучно покинуть и это тело, ведь город – один большой источник бактерий, вирусов, грибков, простейших и заразы, которая, наверняка, присуща только этому миру. Однако, также я рассматривал такой вариант, что Граф Грэм, отныне являвшийся моим родителем, мог бы привезти доктора сюда. Это решило бы большинство надуманных, и нет, проблем. За исключением одной... Я очень сильно хотел посмотреть на внешний мир. Мысль о том, что за пределами поместья Экленд воздух был чище, а трава зеленее, всё более укоренялась в моей подкорке, как червь в яблоке. Да и мне, просто по-человечески, было любопытно посмотреть на жителей магического мира в совершенно другой эпохе. Хотелось посмотреть, как они живут, как справляются с удовлетворением собственных нужд и потребностей. Здесь не было душа или туалета, кран с горячей и холодной водой был не более, чем моей, и только моей, фантазией. Электричество тут не больше, чем восточная сказка. Помещения отапливались печами или каминами, и можно было только с ужасом, тянущим сердце, представить, что меня будет ждать зимой. Хотя, по правде, пережить осень, следующую за бабьим летом, тоже будет той ещё задачкой. Как я говорил, поместье располагается возле моря. Весной и летом здесь тепло. Зимы относительно мягкие, если верить Клем, но из-за естественной более высокой влажности и ветров холод здесь порой пробирал до костей даже в минус пятнадцать. Даже будь я трижды здоров, то не рискнул бы показать носу из дома. А вот остальным, к моему удивлению, на подобные недостатки местного климата было как-то всё равно. Хоть стужа, хоть зной, внешне каждый казался непоколебимым, словно статуя. Впрочем, чего ещё можно было ожидать от людей, закалённых трудовой жизнью. Я улёгся на кровать, совсем запамятовав о снятии бинтов и обработке лица. Пара ложек каши, съеденных мной, и общая слабость, клонили тело в сон, которому я не мог противиться. Я повернулся на левый бок и, свернувшись в позу эмбриона, прикрыл глаз. Всё, что я слышал, – моё шумное и размеренное дыхание. Платье ничуть не стесняло меня, и раздеваться, чтобы потом надевать другой наряд для сна, я не собирался. В конце концов, не было ничего плохого в том, чтобы поспать в той одежде, которую никто больше всё равно не увидит. Проснулся я ближе к вечеру уже под одеялом у изголовья кровати. Было несложно догадаться, что меня переложили служанки, пока я дремал. Однако, акцентировать на этом внимание я не стал. Пришедшая Грейс выразила свое негодование тем, что её госпожа позволила себе вот так уснуть посреди бела дня. Какой-либо вины за свой «проступок» я, впрочем, не испытывал, намереваясь его даже повторить в будущем ещё не один десяток раз. Ведь дневной сон, как минимум, профилактиктирует, различные неврологические заболевания. Например, ту же деменцию. Хотя, по правде говоря, я не считал, что Беатриче дотянет до старости. Нет, конечно, тот факт, что дочь Альберга, пусть и с помощью экспертов в медицине местного пошиба, смогла пережить заболевание с летальностью вплоть до 80% – восхищал. Но цена этому феномену была высока. И вряд ли когда-нибудь в будущем её, то есть, меня, будет ждать точно такая же удача. Это тело уже вытянуло свой счастливый билет. Приз был выдан. О бо́льшем и зарекаться было нельзя. К тому же, надо мной по-прежнему висел, так называемый, «флаг смерти» столь популярный в новеллах. К следующему году я рисковал уже кормить червей, если не пойму, почему Реджинальд остался единственным ребенком в семье Альберга. И пусть времени на раздумья, казалось, было отведено немеренно, но неизвестность пугала. Когда Беатриче застала смерть? Что послужило причиной? Это были те вопросы, которые не переставали крутиться в моей голове. И чем больше я о них думал, тем больше ускользал от меня ответ. А моя бедная головушка, увы, не могла выудить и словечка, которое дало бы мне подсказку. Всё же Реджинальд был злодеем, и его истории уделялось не особо много внимания. Он существовал в новелле только для того, чтобы учинять герою неприятности и представлять опасность для белиберды вроде романтических отношений. Чего уж говорить о его семье, которая существовала только как парочка строк в рандомных местах книги и удобный инструмент в нужном акте. Из-за подобного я нередко вспоминал нехорошими словами всех тех авторов, которые считают своих персонажей не более чем функцией, которая нужна для того, чтобы показать рост героя над собой и обстоятельствами. Никто не заставлял и не заставляет писать целый талмуд, но удели хоть кто-нибудь из них хотя бы пару абзацев на должное раскрытие персонажа, многие произведения воспринимались бы иначе. Главная горничная, она же Грейс, удалилась восвояси. Но вместо желаемого покоя, в комнату, после стука, вошла Клем. Я попробовал скривить ей улыбку во все тридцать два белых, попутно чувствуя, как кусок ткани застрял где-то между мышц на левой щеке. Под маской его не было видно, но тот чертовски мешался. Я попытался вытолкнуть его обратно с помощью языка и сделал только хуже, отчего впал в едва заметное уныние. – «Возможно, снять тряпье было не такой плохой идеей» – подумал я, ощущая прилив стыда за ситуацию. Из-за некроза некоторые из нервных окончаний на моем лице беззаветно умерли, поэтому мне не стоило столь сильно переживать о румянце на том, чего у меня было в одном экземпляре, и то не прямо, чтобы полностью. И, к тому же, маска сослужила хорошую службу. Свою улыбку, если это так можно назвать, я иногда тренировал перед зеркалом. Из-за дефекта она часто напоминала улыбку человека, схватившего инсульт. Я был уверен, что покажи я свое очарование какому-нибудь ребенку, тот, несомненно, изойдется в слезах. Клем же, напротив, улыбнулась мне в ответ. Улыбалась она мне, впрочем, при любой удобной возможности. Например, когда я поем, почитаю книгу, сделаю небольшую мелочь. Уверен, сделай я дурацкое лицо, как сейчас, она и тогда одарит меня теплой улыбкой. И всё же, было очень приятно улыбаться ей и получать желанную изогнутую линию тоненьких губ в ответ. В другом месте, при других обстоятельствах, с другими людьми я едва ли вызвал бы к себе что-то помимо отвращения и напускной жалости. По этой причине в моей душе иной раз разгорался конфликт интересов. Желание получше узнать мир против имеющегося комфорта и уюта. Нехилая битва, не так ли? У каждого «бойца» был свой набор приёмов, которыми тот не грешил пользоваться. Как пример, в одном углу воображаемого ринга – «один раз живём» и в другом – «в своем углу все по нутру». Конечно, не лучший пример, но всякий раз в голове всплывало нечто подобное. Было там место вещам и более заумным. Подводя итоги, всё было сложно и неоднозначно. Сердце требовало воплотить мечты в реальность, тогда как голос разума призывал мыслить трезво, и оставаться там, где было лучше. Не исключалось, что игра в поддавки с собственными желаниями и могла вбить гвоздь в крышку гроба Беатриче Грэм. – Госпожа. Я обернулся на знакомый голос. Клем стояла в ожидании ответной реакции. – Да? – ответил я, ныне вырванный из потока, быть может, бесполезных рассуждений. В психиатрии таковые называли бесплодными мудрствованиями или же резонёрством. – Как прошла ваша встреча с милордом? – Сносно. – Он выходил таким понурым из вашей комнаты, – со вздохом произнесла Клем. – Из моей комнаты? – переспросил я. – Он заходил проведать вас, когда вы уже уснули. – Понятно... – заключил я. Что-то внутри сподвигало меня сходить к Графу. Но я, уже твердо решивший поговорить о всём завтра, счёл лучшей идеей – остаться у себя. Ведь с главы семьи Грэм не убудет, если я поговорю с ним в другой день. Уставившись в потолок и проворачивая в голове ворох всяких разных мыслей, я думал о грядущем дне. Допустим, о чем лучше поговорить с отцом Беатриче, где раздобыть книгу по магии и почему мне пришлось переродиться во второсортной новелле в теле дворянки. Филипп был куда более лучшим вариантом, если на то пошло. Даже Реджинальд, коли совсем откровенно. Ничто не мешало мне не вести, как законченный говнюк. Так почему из всех мне досталась та, кто на своей шкуре прочувствовала как жестока порой бывает жизнь? Но кто мог дать мне ответ? Не столь важно, сколько раз я задам вопрос в пустоту. В конце меня будет ждать одна лишь бесконечная тишина.