𝐈𝐧 𝐭𝐡𝐞 𝐡𝐞𝐚𝐫𝐭 𝐨𝐟 𝐭𝐡𝐞 𝐝𝐞𝐯𝐢𝐥.

Мягкий, ласковый свет утреннего солнца неспешно проникал сквозь полупрозрачные занавески, наполняя комнату тёплым сиянием и пробуждая Чонгука от спокойного сна, ознаменовывая начало нового дня, который, казалось, обещал стать одним из самых прекрасных и безмятежных в его жизни, потому что рядом лежал Тэхен. В комнате царила удивительная атмосфера уюта и тепла, во многом благодаря крохотному мальчику, который мирно устроился рядом, словно олицетворение спокойствия и безмятежности. Чонгук не находил слов, способных в полной мере выразить тот трепет, что охватывал его каждый раз, когда его взгляд останавливался на этом совершенстве. Захватывающая дух красота ребёнка, изящные черты, безупречные линии его крошечного тела, напоённые сладким ароматом карамели, создавали образ, столь очаровательный и притягательный, что казался почти нереальным. Невозможно красивый, восхитительно совершенный — будто сотканный из утреннего света и нежности. Вот уже целых восемь минут Чонгук не в силах оторвать взгляда от своего драгоценного мальчика, очарованный его хрупкостью, и той особой красотой, что завораживала его до глубины души. Его пальцы нежно скользят по мягким, шелковистым волосам, ласково перебирая пряди, словно боясь спугнуть этот момент идеального спокойствия. Он оставляет лёгкие, почти невесомые поцелуи на молочно-чистой коже его изящной шеи, осторожно касается губами хрупких плеч, наслаждаясь их теплом. Ладонь медленно проходит по хрупкой спине, ощущая каждую её линию, задерживается на тонкой талии, обрисовывая её безупречные очертания. Чонгук прижимает его к себе, позволяя этому мимолётному объятию наполниться всей нежностью, что разливается в его сердце, а затем, словно зачарованный, вновь отстраняется, чтобы продолжить безмолвное восхищение. От нежных прикосновений и пристального, проникающего до глубины души взгляда мальчик постепенно выходит из сладкой дремоты, медленно пробуждаясь от своего тихого сна. Его крошечная ручка неосознанно тянется к лицу, чтобы потереть заспанные глаза, стирая остатки сонливости. Однако, осознание реальности накатывает на него стремительно — в следующий миг он замирает, а затем, охваченный неожиданным волнением, начинает беспокойно извиваться в крепких, но в то же время бережных объятиях альфы. Сердце, казалось, на мгновение пропускает удар, когда его взгляд встречается с тёмными, проницательными глазами того, кто лежит рядом, источая завораживающее сочетание силы, власти и необъяснимого притяжения. Чонгук не разжимает рук, удерживая мальчика в своих крепких, надёжных объятиях, словно боясь, что тот растворится в воздухе, стоит ему хоть на секунду ослабить хватку. Он не произносит ни слова, прекрасно осознавая свою вину и ту боль, что невольно причинил. Тэхён, уже успевший пролить горькие слёзы, тяжело вздыхает, едва заметно дрожа, и, немного успокоившись, заговорил приглушённым, охрипшим голосом, в котором звучала усталость и подавленная горечь: — Отпустите меня… Мне нужно в душ… Его слова прозвучали тихо, вымученно, так надломленно и подавленно, что у Чонгука что-то болезненно сжалось внутри, сковывая грудь тяжёлым, мучительным ощущением вины. Однако даже это не заставило его разжать объятия — он не собирался отпускать мальчика, не сейчас, не в этот момент, когда их судьбы, казалось, были переплетены неразрывными нитями, удерживающими их вместе. — Полежим так ещё немного, а потом встанем. Не вертись, — твёрдым, спокойным, но непререкаемым тоном произносит Чонгук, не оставляя места для возражений. Тэхён, словно подчиняясь невидимой силе его слов, постепенно замирает, прекращая бесполезные попытки вырваться. Теперь он просто лежит, притихший и смиренный, глубоко внутри сжимая свою тревогу и страх, которые, словно тёмные тени, продолжали незримо таиться в его душе. Он знает, слишком хорошо знает, что ни слёзы, ни мольбы не способны поколебать решимость Господина Чона, не растопят холодной уверенности, что сквозит в его голосе. И потому единственное, что ему остаётся, — это покорность, молчаливое принятие судьбы, позволяющее избежать ещё большего противостояния. Спустя некоторое время, когда усталость, наконец, дала о себе знать, Чонгук, до этого лежавший в молчании, поднялся с постели. Его движения были размеренными, уверенными, словно он точно знал, что делает и зачем. Ни на мгновение не смущаясь собственной наготы, он, не испытывая ни тени колебаний, легко подхватил мальчика на руки, словно тот не весил вовсе ничего, и направился в ванную, расположенную в его просторной спальне. Переступив порог, Чонгук не проронил ни слова, действуя спокойно, но властно. Он аккуратно усадил Тэхёна на прохладную поверхность мраморной раковины, а затем, протянув ему зубную щётку с уже нанесённой пастой, коротко велел: — Начинай чистить зубы. После чего, даже не дожидаясь реакции мальчика, развернулся и уверенным шагом направился в душ. Вода, стекающая по его разгорячённому телу, должна была смыть не только следы сна, но и остатки раздумий, которые, впрочем, так и не покидали его голову. В душе Чонгук пробыл недолго, позволяя прохладным струям воды ненадолго освежить тело и разум. Выйдя из душевой кабины, он не спеша накинул на себя белоснежный халат, запахнув его на груди, и, по привычке, легким, почти мимолётным жестом, чмокнул своего мальчика в макушку, словно это было чем-то само собой разумеющимся. Не произнося ни слова, он направил Тэхёна в душ, позволив тому занять его место, а сам в это время приступил к своим утренним ритуалам: неторопливо почистил зубы, тщательно умыл лицо, прогоняя остатки сонливости и сосредотачиваясь на мыслях, что уже начали роиться в его голове. Тем временем Тэхён задержался в душе дольше, чем сам Чонгук, словно надеясь спрятаться за завесой горячего пара или смыть с себя нечто большее, чем просто сонную негу. Альфе же оставалось лишь терпеливо ждать, прислушиваясь к размеренному шуму воды, зная, что мальчик, рано или поздно, всё равно выйдет к нему. Тэхён, в глубине души, был искренне благодарен за возможность принять душ в одиночестве, без навязчивого взгляда, без постороннего присутствия, давая себе редкую минуту тишины и уединения. Взяв в руку мягкую мочалку, он тщательно, почти методично, провёл ею по своему телу, покрывая кожу ароматной пеной геля для душа, наслаждаясь ощущением чистоты и лёгкости. После чего, аккуратно распределив шампунь по волосам, он бережно промассировал кожу головы, позволяя горячей воде смыть с него остатки усталости. Завершив водные процедуры, он глубоко вдохнул, задержал дыхание на мгновение, словно набираясь сил, а затем медленно выдохнул, прежде чем, наконец, выйти из душа. Как только он переступил порог, первое, что его встретило — это тяжёлый, пронизывающий насквозь взгляд альфы. Чонгук смотрел на него с хищной невозмутимостью, его голодные, темнеющие глаза скользнули по влажному телу Тэхёна, начиная с тонкой линии шеи и опускаясь вниз, задерживаясь на каждом изгибе, вплоть до изящных щиколоток. От такого взгляда по телу мальчика моментально пробежала волна мурашек, а сердце дрогнуло в груди. В этот момент он невольно поймал себя на мысли, что Чонгук напоминает ему дикого, опасного хищника — терпеливого, выжидающего, но при этом безошибочно выбравшего свою жертву Тэхён уже давно не чувствовал стеснения перед Чонгуком; он мог спокойно переодеваться в его присутствии, принимать душ, не отворачиваясь, не скрываясь, словно это было чем-то совершенно обыденным. Те неловкие чувства, что когда-то сковывали его движения, исчезли, уступив место безразличию. Стеснение улетучилось в тот день, когда его безжалостно сломали, когда грубая сила перечеркнула остатки былой невинности, оставив в душе лишь тяжёлый осадок горечи и тихую, глухую обиду, которая, казалось, укоренилась в нём навсегда. Ближе к обеду, когда солнечный свет уже наполнял весь дом мягким, тёплым сиянием, Чонгук, даже не допуская возражений, отправил Тэхёна наверх, велев ему переодеться. Тот не стал задавать вопросов, не проронил ни слова в ответ, лишь молча кивнул и послушно направился в спальню, прекрасно зная, что спорить с альфой — пустая трата времени. Чонгук же проводил его взглядом, на мгновение сжав челюсти. Ему вовсе не нравилась мысль о том, что Намджун увидит его мальчика в таком виде — в одной лишь просторной футболке, обнажающей худые, слишком хрупкие ноги. Это было почти неприемлемо. Тэхён принадлежал только ему, и никому больше не позволено было даже смотреть на него так, как смотрел сам Чонгук. Переодевшись в аккуратную трикотажную двойку, мягко облегающую его хрупкое тело, Тэхён медленно спустился вниз, чувствуя, как в груди нарастает странное, тягостное волнение. Он прекрасно помнил, что сегодня в усадьбе ожидался гость — близкий друг Господина Чона, а вместе с ним и тот человек, которого этот самый друг когда-то приобрёл, словно бездушную вещь. Мысль об этом вызывала в нём странное беспокойство, почти тревогу. Конечно, в доме всегда были слуги — люди, с которыми Тэхён хоть немного, но общался, иногда ловя редкие проблески доброжелательности в их взглядах. Однако это было совсем не то. Они не были ему ровней, не разделяли его судьбу, не были связаны с ним одной нитью. А сейчас ему предстояло увидеть того, кто, возможно, как никто другой понимал, что значит быть чьей-то собственностью. И от этого осознания по спине пробежал едва ощутимый холодок. Спустившись вниз, Тэхён первым делом невольно задержал взгляд на Чонгуке, чьё присутствие, казалось, заполняло собой всё пространство. Альфа выглядел безупречно, как всегда — строгий, уверенный, источающий холодную сдержанность, в которой скрывалась едва заметная хищная грация. На нём были безукоризненно сидящие белоснежные брюки прямого кроя, подчёркивающие его высокий рост и статную фигуру, а приталенная голубая футболка от Polo идеально облегала его мощные руки, подчёркивая рельефные мышцы и придавая образу ещё больше сдержанной брутальности. Каждый его жест, даже самый незначительный, словно говорил о том, что он привык держать всё под контролем, привык властвовать, а не подчиняться. Тэхён сглотнул, ощущая, как внутри нарастает странное, необъяснимое чувство — смесь восхищения, трепета и тревожного осознания, что этот человек был не просто красивым, но и по-настоящему опасным. Заметив Тэхёна, Чонгук сразу же приблизился к нему, не теряя ни секунды, и, как будто по привычке, оставил быстрый, едва ощутимый поцелуй на его губах, а затем мягко коснулся губами виска — жест, который, казалось, одновременно и успокаивал, и утверждал его безоговорочное право на мальчика. — Не волнуйся ты так, — произнёс он ровным, уверенным голосом, в котором не было ни капли сомнения. — Намджун хороший. С этими словами он развернулся и спокойно направился ко входной двери, услышав приглушённый звук дверного звонка. Но Тэхён не разделял его уверенности. Он знал: если Чонгук считает кого-то добрым, то для него самого этот человек, скорее всего, окажется совсем другим — жестоким, пугающим, полным той же самой хищной власти, что сквозила в каждом движении самого Чона. У этого мужчины изощрённое, порой даже жестокое понимание доброты и любви — то, что для него означает заботу, для других может стать оковами, а то, что он называет привязанностью, больше похоже на безграничное владение, не оставляющее ни капли свободы. Из коридора уже доносились приглушённые голоса, сопровождаемые низким, раскатистым смехом Господина Чона, который звучал расслабленно и уверенно. Тэхён, вытерев влажные ладони о ткань своих брюк, глубоко вдохнул, пытаясь прогнать остатки напряжения, и направился в сторону источника звуков. Переступив порог, он сразу же заметил высокого альфу, чьё телосложение почти не уступало самому Чонгуку — тот же внушительный рост, те же массивные, крепко сложенные мышцы, которые делали его похожим на незыблемую скалу. Его лицо, хоть и обладало приятными чертами, излучало строгость, а в глубине внимательных глаз читалась непоколебимость и властность человека, привыкшего подчинять, а не подчиняться. Но больше всего взгляд Тэхёна задержался на том, кто стоял рядом с этим альфой. Перед ним был мальчик, удивительно похожий на него самого — такой же миниатюрный, чуть ниже ростом, с хрупким телосложением, словно созданным для того, чтобы быть защищённым. В какой-то другой реальности, в другой жизни он вполне мог бы быть его братом-близнецом. Но было одно отличие — лицо этого мальчика было… красивым. По-настоящему красивым. Глаза цвета растопленной карамели, пухлые губы, которые он нервно покусывал, словно пытаясь сдержать внутренний страх, изящная, тонкая шея, аккуратный маленький носик, густые тёмные волосы, беспорядочно спадающие на лоб. Всё в нём казалось почти идеальным, если бы не выражение лица — подавленное, сникшее, в котором читались и тревога, и неуверенность, и что-то похожее на тихую, безмолвную просьбу о пощаде. Тихо, осторожно, словно опасаясь нарушить хрупкое равновесие, Тэхён подошёл ближе, укрывшись за широкой спиной Чонгука, и, робко выглянув из-за него, бросил аккуратный, изучающий взгляд на гостей. Намджун, заметив его присутствие, на несколько секунд задержал на нём внимательный, оценивающий взгляд. В его глазах промелькнула тень понимания, а затем удовлетворение — мальчишка действительно был красив. Определённо в вкусе Чонгука. — Это и есть тот самый мальчик? — с ноткой риторического любопытства в голосе спросил Намджун, хотя ответ был для него очевиден. Его взгляд, цепкий и оценивающий, уже изучал Тэхёна, скользя по нему с той внимательностью, с которой смотрят на вещь, чью ценность пытаются определить. — Верно, — спокойно, почти буднично подтвердил Чонгук, и, сделав едва заметный шаг в сторону, предоставил гостю возможность рассмотреть мальчика как следует. — Его зовут Тэхён. Тэхён почувствовал, как внутри неприятно сжалось что-то едва уловимое, когда на него обрушился холодный, пронизывающий взгляд Намджуна. Альфа смотрел сверху вниз, словно решая, достоин ли тот его внимания, достойна ли его слабая, хрупкая фигура даже краткого интереса. — Здравствуй, Тэхён, — произнёс он медленно, его голос звучал ровно, но без тёплых нот, без малейшего намёка на расположение. — Думаю, ты уже слышал обо мне от Чонгука. Я Намджун. Тэхён молча кивнул, чувствуя, как его охватывает беспокойство. Теперь он точно знал — этот человек ничем не лучше Чонгука.  Разумеется, никто даже не подумал протянуть ему руку — это было бы немыслимо. Какой аристократ, наделённый властью и происхождением, добровольно снизойдёт до рукопожатия с низкосортным человеком, чьё существование едва ли имело для него хоть какую-то значимость? Смешно. Абсурдно. Именно поэтому на Тэхёна смотрели сверху вниз — не как на равного, не как на личность, достойную уважения, а как на красивый, изысканный, но всё же предмет. Его не признавали, но восхищались, не уважали, но отмечали его внешнюю безупречность. В их глазах он был чем-то наподобие дорогого украшения, созданного для того, чтобы услаждать взгляд, но не для того, чтобы быть услышанным. — Здравствуйте… — тихо, едва слышно, почти шёпотом произнёс Тэхён, его голос дрогнул от неуверенности. Он не осмелился встретиться взглядом с Намджуном, почувствовав, как надменный, оценивающий взор альфы заставляет его смутиться и опустить глаза. Пальцы сами собой сжали край мягкого трикотажного пуловера, нервно перебирая ткань в тщетной попытке скрыть напряжение. Двое альф обменялись короткими, едва заметными взглядами, словно без слов понимая друг друга, а затем, не говоря лишнего, направились к выходу. Им не было нужды оставаться здесь дольше — их разговоры требовали уединённости, свободной от лишних ушей. — Покурим, — бросил Чонгук вполголоса, уже выходя в сторону террасы. — И заодно обсудим дела, — спокойно добавил Намджун, легко закрывая за собой дверь. Оставшись в одиночестве, два омеги невольно замерли, каждый из них ощущал, как в воздухе повисло что-то неуловимое, напряжённое — словно невидимая грань между теми, кто слишком хорошо понимал друг друга, но ещё не знал, можно ли доверять. Тишина, нависшая между ними, становилась всё более ощутимой, и Тэхён, заметив, как его новый знакомый выглядит напряжённым, решил первым разрядить обстановку. Сделав осторожный шаг вперёд, он слегка улыбнулся, стараясь выглядеть дружелюбно, и тихо, но уверенно заговорил: — Привет… Меня зовут Тэхён. А как зовут тебя? — его голос был мягким, а интонации — тёплыми, будто он хотел дать понять, что не собирается причинять никакого дискомфорта. Другой мальчик, всё это время стоявший немного в стороне, вздрогнул от неожиданности, будто не ожидал, что к нему обратятся напрямую. Он быстро моргнул, а затем, нервно сглотнув, тихо выдавил в ответ: — П…привет. Меня зовут Чимин, — его голос дрожал, словно он не был уверен, можно ли ему говорить так свободно. Но, несмотря на волнение, он всё же решился на жест, который, возможно, требовал от него немалой смелости — чуть поколебавшись, он осторожно протянул руку для рукопожатия, его пальцы были слегка напряжены, а взгляд выдавал внутреннюю борьбу между желанием быть дружелюбным и страхом перед возможными последствиями. Тэхён на мгновение застыл, его глаза расширились от удивления — он не ожидал, что Чимин проявит инициативу. Простое, но такое значимое действие заставило в груди что-то дрогнуть, растопив часть напряжения, которое он даже не осознавал до этого момента. Лёгкий румянец вспыхнул на его щеках, и, не раздумывая ни секунды, он быстро протянул свою руку, осторожно, но уверенно сжимая ладонь Чимина. Тёплая, чуть дрожащая рука в его собственной казалась чем-то хрупким, почти невесомым, но в этом прикосновении чувствовалась странная, тихая решимость — словно оба понимали, что в их положении даже простое рукопожатие значило больше, чем обычное приветствие. Это было что-то вроде молчаливого обещания: Я не враг. Я такой же, как ты.   Выяснилось, что Чимину ещё не исполнилось и семнадцати, и это откровение заставило Тэхёна ощутить странное, неприятное чувство, будто внутри что-то болезненно сжалось. Но ещё большим потрясением для него стало то, что мальчика не просто оставили или отправили в приют, как это иногда случается с ненужными детьми, а продали — цинично, без сожаления, без оглядки на будущее — прямо в руки Господина Кима Намджуна, человека, в чьих глазах не отражалось ничего, кроме холодного расчёта и жестокой уверенности в своём праве распоряжаться чужими судьбами. Но даже эта жуткая истина не могла отвлечь Тэхёна от другой, более странной и неожиданной вещи — аромата Чимина. От него веяло чем-то мягким, тёплым, уютным, словно свежесваренное топлёное молоко, которое в холодные вечера дарит ощущение уюта и безопасности. Этот запах, едва уловимый, но удивительно притягательный, заставлял Тэхёна раз за разом неосознанно делать к нему небольшие шаги, глубже вдыхая воздух, будто он мог надышаться этим ароматом. И в какой-то момент он поймал себя на мысли: если даже ему, человеку, никогда особо не задумывавшемуся о таких вещах, настолько нравится этот запах, то что тогда испытывает Намджун, чья сущность альфы не терпит отказа от того, что ему принадлежит? Наверное, при одном только аромате Чимина у него напрочь сносит голову. Когда болезненная, тягостная беседа о прошлом наконец подошла к концу, омеги, словно по молчаливому согласию, плавно переместились в гостиную. Они опустились на мягкий диван, каждый утопая в своих мыслях, но не желая прерывать разговор — ведь редкая возможность поговорить с тем, кто понимает тебя без лишних слов, была слишком ценной, чтобы её упускать. Теперь их диалог коснулся другой, не менее тяжёлой темы — их альф. Чимин, чуть поколебавшись, первым нарушил тишину, его голос дрогнул, но он всё же заговорил, глядя в одну точку, будто не смея смотреть на Тэхёна. — Я… я до жути боюсь Господина Кима, — признался он с натянутой улыбкой, за которой скрывалась боль. — Он… он уже несколько раз… — он судорожно вдохнул, собираясь с силами, но договорил, пусть и тише: — Несколько раз насиловал меня. Его руки сжались в кулаки, ногти болезненно впились в кожу, но Чимин не обращал на это внимания. Он говорил дальше, будто слова, которые он держал в себе слишком долго, наконец вырывались наружу: — А ещё… я не хочу рожать ему ребёнка. Не хочу, понимаешь? — он поднял взгляд, и в его глазах читался не просто страх, но отчаянное, подавленное сопротивление судьбе. — Потому что… детям не нужны дети. Эти слова прозвучали твёрдо, даже в какой-то мере обречённо. Они были не просто убеждением — в них слышалась мольба. Мольба к миру, который не собирался никого щадить. Фраза, брошенная Чимином, зацепила Тэхёна сильнее, чем он ожидал. Его друг продолжал говорить, его голос звучал приглушённо, словно доносился издалека, но Тэхён уже не слышал слов — он утонул в собственных мыслях, в глухой, давящей тишине внутри себя. “Детям не нужны дети.” Это было настолько очевидно, настолько до боли правильным, что становилось невыносимо. Даже они, два мальчишки, которым не исполнилось и восемнадцати, понимали это. Чувствовали. Осознавали на уровне инстинктов. Так почему же взрослые, сильные, могущественные альфы, обладающие властью, которой можно было бы спасти или сломать целые жизни, не понимали? Почему, раз за разом, снова и снова, они причиняли боль, не задумываясь о последствиях? Ответ был прост, но от этого не менее страшен: потому что им всё равно. Тэхён вдруг почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Грудь сдавило так сильно, что дышать стало трудно, а в глазах защипало от подступающих слёз. Это не было бурным, шумным плачем — нет, это была тихая, глухая боль, такая сильная, что казалось, если её выразить, то от неё невозможно будет избавиться. Но через мгновение это чувство резко исчезло. Не потому, что стало легче — просто Тэхён вдруг осознал: это бесполезно. Ни Чонгук, ни Намджун, ни кто-либо другой из таких, как они, никогда не поймут, что такое сочувствие. Они не способны на жалость, не способны на сострадание к тем, кого считают низшими. Их холодный, жестокий мир не знал таких понятий, как сочувствие или раскаяние. Для них Тэхён и Чимин были не людьми. Они были вещами. Живыми, чувствующими, страдающими, но вещами. И ожидать от них жалости — это всё равно что надеяться, что сталь вдруг станет мягкой, а лёд загорится пламенем. Когда пришло время ужина, они переместились не на кухню, а в роскошную гостиную, где стоял массивный, идеально отполированный обеденный стол, выполненный из тёмного дерева, сияющий в свете дорогой хрустальной люстры. По обе стороны от него располагались длинные, строгие диваны, обтянутые гладкой, качественной чёрной кожей, которая приятно поблёскивала при малейшем движении света. Атмосфера в комнате была одновременно величественной и давящей, словно даже мебель здесь подчёркивала власть и статус тех, кто в ней находился. Альфы, как и полагалось, заняли главные места — друг напротив друга, небрежно, но уверенно расположившись, словно хозяева не просто этой комнаты, а всего мира вокруг. Однако самым важным было не это, а то, что рядом с ними оказались их омеги. Не просто рядом — они усадили их прямо к себе на колени, как дорогие, но послушные украшения, подчёркивая, кому они принадлежат. Тэхён и Чимин, хоть и привыкшие к этому положению вещей, всё же невольно напряглись, чувствуя на себе тяжёлый взгляд друг друга, будто в нём читалось немое понимание: это наша реальность, и у нас нет выбора, кроме как смириться. Чонгук уверенно, даже властно, широко расставив ноги, усадил Тэхёна между ними, притягивая его к себе так, чтобы тот чувствовал каждый его вдох, каждый ритмичный удар сердца. Одна рука крепко удерживала мальчика за живот, лениво, но твёрдо сжимая тонкую ткань одежды, будто проверяя, насколько сильно он может его держать. Другой рукой он небрежно играл с его мягкими волосами, с удовольствием наматывая пряди на пальцы, расправляя их, а затем снова спутывая в игривом движении. Периодически Чонгук склонялся ближе, вдохновенно вдыхая его запах — сладковатый, тёплый, пропитанный чем-то родным, вызывающим в нём странное чувство обладания. Когда его губы касались изгиба шеи, оставляя там короткий, влажный поцелуй, Тэхён вздрагивал, а у Чонгука невольно дёргался уголок губ — ему нравилась эта реакция. Нравилось, насколько послушным и удобным был его мальчик, насколько легко он позволял владеть собой, подстраиваться под него. Намджун, сидевший напротив, выглядел столь же расслабленно, но его движения были такими же собственническими. Он чуть откинулся назад, раскинув ноги, создавая иллюзию невозмутимости, но в каждом его жесте чувствовалась твёрдая уверенность. Он усадил Чимина к себе на правое бедро, легко притянув его ближе, словно тот был его по праву. Его крупная ладонь крепко сжимала талию мальчика, скользя по тонкой ткани, оставляя за собой ощущение жара, от которого Чимин невольно напрягался. Намджун чувствовал это и улыбался уголком губ. Его взгляд лениво пробежался по миниатюрному телу, оценивая, смакуя эту картину — маленький, податливый, с красивыми глазами, пухлыми губами, которые он так мило покусывал, когда нервничал. Намджун не торопясь склонился к его виску, оставляя там короткие поцелуи — жест, который выглядел нежным, но был лишь подтверждением его владения. Альфам нравились их омеги. Нравилась их послушность, их молчаливая покорность, их внешность, их запахи, их реакция на малейшее прикосновение. Это чувство тешило их эго, заставляло хотеть ещё большего. И каждый из них знал: эти мальчики принадлежат им, целиком и полностью. Альфы оживлённо вели беседу, их голоса то перекликались в жарком споре, то становились спокойными и деловитыми, когда речь заходила о бизнесе. Намджун говорил уверенно, словно каждое его слово уже высечено в камне, а Чонгук отвечал ему с ленивой ухмылкой, временами бросая колкие, но умные замечания. Напряжение между ними было ощутимым, но в этом не было агрессии — лишь азарт двух мужчин, привыкших держать мир в своих руках. Тэхён, сидя меж ног Чонгука, ощущал каждую вибрацию его голоса всем телом. Он не вмешивался, лишь слушал, ощущая, как сильные руки Чонгука периодически сжимают его талию, словно тот даже в расслабленном состоянии не собирался ослаблять контроль. Так всегда. Чонгук владеет. Чонгук держит. Чонгук не отпускает. Но вдруг Чонгук рассмеялся. Грубо, низко, чуть хрипло — смех, от которого по коже пробежались мурашки. Тэхён невольно вздрогнул, услышав этот звук, но не от страха, а от неожиданности. Он редко видел его таким — расслабленным, искренним. В этот момент Тэхён поймал себя на мысли, что Чонгук не просто холодный альфа, привыкший властвовать и подчинять. Нет, в нём есть нечто большее. Живое, тёплое, настоящее. Его сердце не каменное. Его сердце его. Но Чонгук никогда не позволит ему забыть, кто здесь главный. Никогда не отпустит поводья, не даст почувствовать власть над собой. Он может любить, может отдавать своё сердце, но властвовать над Тэхёном он будет всегда Господин Чон никогда не позволит себе непринуждённо беседовать с ним, обсуждать что-то на равных, легко смеяться или просто говорить без той холодной властности, что всегда присутствует в его голосе. Он никогда не будет относиться к нему как к равному, потому что в его глазах Тэхён всегда останется низкосортным мальчишкой, купленной вещью, игрушкой, которой он владеет безраздельно. Чонгук не станет просить — он привык приказывать, не станет уступать — он берёт, не станет смотреть иначе, кроме как сверху вниз, какой бы любовью ни пылало его сердце. Потому что любовь не отменяет власти. Потому что даже если он и любит, он всегда будет главным. Пока альфы были увлечены беседой, слуги аккуратно и бесшумно сервировали стол, расставляя блюда с особой тщательностью. Главным угощением стали аппетитные свиные рёбра, запечённые в ароматном картофельном пюре с хрустящей корочкой, щедро приправленные специями. Воздух наполнился тёплыми, насыщенными ароматами, пробуждающими голод даже у тех, кто не собирался есть. Тэхён, не отрывая взгляда от еды, почувствовал, как его рот мгновенно наполнился слюной, а живот предательски заурчал, выдавая его желание попробовать хоть кусочек. Он не смог бы сдержаться, даже если бы захотел. Чонгук, заметив это, усмехнулся — низко, чуть насмешливо, но с явным удовольствием, — и, не теряя времени, взял в руки столовые приборы. Легко, будто так и должно быть, он отрезал аккуратный кусочек нежного мяса, поднёс его ко рту Тэхёна и, чувствуя, как мальчик невольно затаил дыхание, спокойно произнёс: — Открывай рот. Тэхён был сыт, слишком сыт, до лёгкой дурноты, до ощущения, будто каждая клетка его тела переполнена тяжестью. Уютное тепло после ужина, сильные руки Чонгука, крепко держащие его на месте, мерный ритм чужого дыхания — всё это медленно, но уверенно затягивало его в сладкую, почти обволакивающую дремоту. Голова беспомощно покоилась на груди альфы, веки тяжело опускались, дыхание становилось ровнее… И вдруг он увидел это. Намджун, тот самый холодный, жестокий альфа, которого Тэхён, даже не зная, боялся, вёл себя совсем не так, как обычно. В его движениях не было ни агрессии, ни высокомерия, ни презрения — только осторожность, лёгкость, почти забота. Его рука, уверенная и сильная, аккуратно скользнула по лицу Чимина, вытирая уголок его губ салфеткой, а затем, так просто и буднично, он наклонился и поцеловал это самое место. Тэхён почувствовал, как внутри у него что-то дрогнуло, болезненно и остро. Нет. Это не так. Но всё выглядело иначе. Словно их никто не покупал, словно они не были вещами, а всего лишь любимыми людьми. Словно Чонгук не насиловал его, не ломал, не подчинял, а просто любил. Словно Намджун не запер Чимина в золотой клетке, не превратил его в безмолвного подчинённого. Словно они были обычными парами, смеющимися за столом, ведущими тёплые беседы, наслаждающимися обществом друг друга. Это было так неправдоподобно, так нелепо, что Тэхён почувствовал, как горло сжимает от внезапного кома. Но эта иллюзия продержалась лишь мгновение, прежде чем реальность с хрустом вдавила его обратно в землю. Нет. Его купили. Заплатили за него, как за красивый товар, оценив его тело, запах, мягкость кожи, плодовитость. Его не спрашивали, не выбирали, не ждали — его приобрели. Чонгук не дарил ему заботу, он властвовал. Не любил, а присваивал. Не защищал, а удерживал. Всё это — ложь. Глаза, ещё секунду назад рассеянные и затуманенные, внезапно помутнели. В них больше не было ни мечты, ни надежды, только холодное осознание действительности. Выражение лица стало пустым, безжизненным, слишком взрослым для его возраста. Может быть, где-то в другой вселенной он и правда смеётся, чувствует себя любимым, не боится каждого прикосновения. Но не в этой. И он больше не позволял себе об этом думать. Тэхен больше не поднимал взгляд. Он смотрел в стол, изучая узоры на тарелке, но даже не видел их. Мысли кружились в голове, словно осенние листья, гонимые ветром. Иллюзия нормальной жизни, что на мгновение окутала его, рассыпалась в прах. Он был куплен. Чимин был куплен. Они не сидят здесь, потому что захотели. Но самое страшное — это даже не осознание своего положения. Самое страшное — что часть его почти привыкла. Тэхен вздрогнул, когда почувствовал, как рука Чонгука крепче обхватила его талию, прижимая ближе. Тепло альфы обжигало. Тот чуть склонился к его уху, и голос, хриплый и низкий, коснулся его кожи: — Ты опять задумался. Тэхен сглотнул. — Нет, Господин… Чонгук усмехнулся. — Не ври мне, мальчик. Я вижу, когда ты уходишь в себя. Тэхен хотел что-то сказать, но Чонгук уже не слушал. Он поднял вилку со стола и поднес к губам омеги очередной кусочек. — Открой рот. Тэхен послушно подчинился. На другом конце стола Чимин молчал, стараясь быть незаметным. Намджун не смотрел на него, но его рука уверенно лежала на талии мальчика, словно отмечая границы, в которых он должен оставаться. Ужин продолжился в тишине, прерываемой редкими репликами альф, звоном приборов и тяжёлым дыханием омег, которые учились принимать свою реальность. Когда еда закончилась, Чонгук поднялся первым. — Идём, — коротко сказал он, глядя на Тэхена. Тэхен встал, не задавая вопросов. И пока Чонгук вел его наверх, одной рукой сжимая его запястье, Тэхен в последний раз взглянул через плечо. Чимин тоже смотрел на него. И в этом взгляде было всё — страх, грусть, безмолвное понимание. А затем дверь закрылась.