Больше не одинок

Ночной город в отблесках слепящих глаза фонарей был пропитан болью. По крайней мере, так казалось Киру. Слушая шум проезжающих мимо машин и встречая лицом холодные потоки ветра он медленно брел домой. В холодную квартиру, наполненную вязким одиночеством. Шел с ебучего гипермаркета с шелестящим пакетом, в котором на пару с тортом перезванивались две бутылки красного полусладкого и чекушка водки. Сегодня Киру исполняется девятнадцать и кажется, болью пропитан не только город. Возвращаясь в однокомнатную темную и холодную квартирку он попадает в потемки, запинается об домашние тапочки, шипя тихое "блять" и включая в прихожей свет. Проходит на кухню, заглядывая в полупустой холодильник, но со вздохом закрывает обратно. Съедобного ничего нет, а варить лень. Ставит на стол только торт и две бутылки вина. Сам садится за комп, запуская доту, потому что делать больше нечего. Он проигрывает катку, стучит кулаком по столу и называет кого-то сыном бляди. В животе начинает урчать, потому что не ел Курседов с утра сегодняшнего, а может и вчерашнего дня. В голове крутится слишком много мыслей, когда курит в приоткрытое окно на кухне, опираясь на подоконник. Настенные часы показывают 23:56, и Кир тушит бычок в пепельнице, что когда-то была банкой консервированной кукурузы. Граненый стакан наполняется алкоголем, а торт теряет упаковку с красивым бантиком. Кир для полной уверенности и ощущения праздника ещё и спичку в торт втыкает, заменяя привычные всем свечи. И сейчас, сидя на кухне в потемках в полночь, смотря на маленькое пламя, он почему-то хочет загадать желание. Почему-то надеется, что в его день Вселенная его услышит и обязательно вручит подарок. Это все так глупо, и он чувствует себя маленьким ребенком, будто сегодня ему исполняется не девятнадцать, а девять. Но он загадывает. Он тушит "свечи" и загадывает желание. Закрывает глаза, лишь губами произнося: "Больше не хочу быть одиноким". А после задувает спичку. И не успевает сделать глоток вина, как в дверь звонят.. *** — Извините, у вас обезбола не найдется? На пороге стоит переминаясь с ноги на ногу паренек молодой, с черными растрёпанными волосами, в клетчатых домашних штанах и футболке с принтом какого-то аниме. Картину портит только разбитый нос и бровь, с которых сейчас по капельке стекает алая кровь. И Кир отходит с порога, пропуская в квартиру парнишу с разбитым лицом, что стоит сейчас у порога и морщится. А Кир вздыхает только, думая что даже так ему сумели испортить праздник. На часах 00:03 Курседов усаживает "гостя" за стол на кухне, сам уходит в ванную за аптечкой. А потом неожиданно для самого себя предлагает обработать свежие раны, наверное это надеясь так скоротать время и скуку. Обрабатывает чужое лицо, подмечая красивые зеленые глаза, что так смешно на него пялятся и наливает в стакан воду, подавая вместе с таблеткой обезболивающего. — Я Сережа Акумов кстати. Этажом выше живу, — сплитовый подмечает, что видел его пару раз. На лестнице сталкивались и в лифте. — Я Кир. Кир Курседов, — представляется, вспоминая про стоящий на столе стакан с красным содержимым. Отпивает сразу два глотка, морщась от того, как жгучее тепло внутри разливается. Сегодня хочется быть в хлам. А Сережа тоже взгляд на стол переводит. Замечая открытый торт с воткнутой в него спичкой. — Ой, так у вас праздник. Тогда я не буду мешать. К вам наверное гости скоро придут... Спасибо тогда за помощь, я дверь захлопну если что, — Акумов тараторит что-то так, что у Кира кажется голова болеть начинает. Он смотрит за тем, как черноволосый суетится, а сам снова на подоконник опирается и сигарету достает. — Не придет ко мне никто. Один я. И давай на ты, мне только девятнадцать. *** — День рождения нельзя справлять одному. Примета плохая, — причитает Сережа, ставя чайник и разрезая торт. Кир усмехается. Впустил в дом побитого школьника, а тот сейчас так нагло хозяйничает на его кухне, заставляя праздновать собственный день рождения. — Емае, ты ешь вообще что-нибудь, или у тебя холодильник постоянно пустой стоит? Курсед пожимает плечами, чувствуя себя маленьким ребенком, которого отчитывает мать. Забавно. А потом они пьют чай с тортом и разговаривают. Вернее это Акумов пытается разговорить сплитового, и у него это получается. Кир начинает чувствовать себя хорошо уже после выпитой на пару одной бутылки, язык развязывается, а разум мутнеет точно так же как и у собеседника. Сережа, расплавленный алкоголем рассказывает какую-то смешную школьную историю из жизни, вот только Кир его совсем не слушает. Он смотрит на покусанные пухлые губы, которые облизывают время от времени, и ловит себя на странных ощущениях. Сережа смотрит на длинные аристократичные пальцы, что так искусно зажимают между собой сигарету, а потом подносят ко рту, чтобы обхватить фильтр губами. Градус явно на него действует, потому что он прямо сейчас плавится от взгляда, который на него кидает Кир — наполненный тягучим интересом, и почему-то прикованный к губам. — Можно тебя обнять? — Курседов спрашивает очень тихо, когда все три бутылки уже валяются в мусорке, а Акумов стоит в прихожей, пытаясь зашнуровать бесячий кроссовок. Пьяный Кир всегда тактильный и тильтовый, это знают все. Но действовать так он не привык. Тактильный голод он утоляет обнимая каждую ночь плюшевого огромного кота, а не живых людей. Но Акумова почему-то обнять хочется. Вот он стоит перед ним такой сонный, растрепанный и набуханый. Шатается смешно из стороны в сторону, но улыбается, руки в стороны разводя для объятий. И Кир обнимает. Носом утыкается в макушку, вдыхая запах фруктового шампуня. Чувствует наконец человеческое тепло по которому так изголодался. Сережа стоит перед ним сейчас такой нежный и домашний, теплый и цветущий. И Кир соврет, если скажет, что не хочет его поцеловать. Сплитовый отстраняется, стоя всё ещё слишком близко, всматривается в чужие глаза, надеясь увидеть там согласие. Но Сережа действует быстрее, потому что давно уже всё по взглядам этим понял. Кир тоже понял, но чего-то еще ждал, а Акумов ждать не любит. Он накрывает губы своими, слизывая горечь вина и пробуя на вкус сначала нежно так, невесомо, а после призывно языком между губ проводя, чтобы Кир приоткрыл их, юркий язык в рот впуская. И Кир впускает. Руками лезет под футболку в поисках тепла. Чувствует, как ему в волосы рукой зарываются, за прядку оттягивая, заставляя выпустить тихий стон. Серёжа дрожит мелко, когда его к стенке прижимают, потому что стоит он мягко говоря не очень. Дрожит мелко, когда пальцы чужие медленно обводят выпирающие ребра и невидимые узоры под футболкой рисуют. Сережа не уходит домой, потому что его затаскивают в спальню, толкая на мягкую кровать, чтобы потом рядом лечь, целуя смазано уже не только губы, но и шею, и грудь оголенную, потому что футболка уже где-то в прихожей давно валяется. — Тебе восемнадцать то есть? — спрашивает, когда Сережа его бедра седлает, дыша тяжело. — Мне двадцать, придурок, — отвечает недовольно, не позволяя удивлению-возмущению изо рта чужого вырваться, снова затыкает губами горячими искусанными. А Курседова руки на чужие бедра кладет, сжимая ощутимо, чтобы потом так еще полабызаться так недолго, но дело до конца не довести, уснув пьяными рядом в обнимку. Чтобы проснувшись утром, увидев рядом с собой смятую простынь холодную расстроиться сначала, но позволить улыбке теплой тронуть губы, потому что заходя на кухню, при виде хлопочущего над сковородой Сережи, внутри что-то теплом отзывается. Он больше не одинок.