Ворон, даже если птенец.

Зеркала раздражают, но это необходимость. Краска ложится на длинные волосы. Синие, светлеющие к кончикам практически до сиреневого, они становятся равномерно чёрными. Лицо женственное (так и должно быть). Макияж необходим. Карие глаза делают вид, что они не янтарные, но лгать нет смысла - это всего лишь линзы. Необходимость. Накрыть знакомый кулон из чёрного металла в виде вороньего черепа ладонью, посчитать про себя. Раз, два, три - таблетку на ладонь и в рот, запить, пузырёк в карман. Успокоительное необходимо, потому принимается регулярно. Слишком много всего необходимо. Например, утягивающий топ, чьи края, скрытые дополнительной утяжкой из бинтов, наверняка отпечатались на рёбрах. Рико Морияма. Мико Йотсуя. Это она. И она бы никому не пожелала подобного. Очередная таблетка летит в рот, их количество делает и без того бледную кожу сероватой. Она очень старательно имитирует обычного (нормального) человека. Насколько это возможно. Успокоительное. Нельзя показывать страх. Какая-то добавка в пище. Постоянная демонстрация силы (не ей) - через боль. Нужно делать вид, что всё в порядке. Сколько ей лет? Не помнит. Кто она? Почему она здесь? А. Точно. Они хотели забрать её душу. Тот звон колокольчика до сих пор слышится ей. А потом что-то треснуло. Время словно промоталось назад - мама таяла в воздухе, она становилась младше. Только вот когда она вновь осознала себя (размытое зрение, слабое тело. Мозг младенца вообще способен на столь сложные рассуждения? Видимо, только её новый) мама (другая уже) умирала. Назвала её двумя именами - Рико, представляйся так всем, кому нет причин доверять, и Мико, имя только для близких. Девичья фамилия женщины была Йотсуя. Ей этого хватает - ей, Рико-Мико, маленькому выродку. Памяти о прошлой жизни у неё практически нет - она есть, но стирается тем быстрее, чем больше она пытается её упорядочить и зафиксировать, да даже просто вспомнить. Почему она не умерла там, а сменила семью и, кажется, мир? Тот её брелок, с одним глазом. Он был с ней. Подарит кому-то, кому будет нужна защита. Ей он уже не помогает. Но здесь духи какие-то другие? Нет, знакомых тоже полно. Наверное, она просто не в Японии. Ага. И это не её папа. Дядя? Не хочет к дяде. Хочет к папе. Брат? И к брату хочет. Они точно лучше. Ай! Даже знание того, что прошлая жизнь есть, не делает её взрослее. Кевин... Интересный. Прямо как Натаниэль. Только не уходит от неё. Маленький. Его тошнит. Это было так мерзко? Она не понимает. То, что видит она, часто выглядит намного отвратительнее. На шее кулон - клювом ей до пупка достаёт. Прощальный подарок этой мамы. Её? Полагает, что да. Японцы не любят вторых детей. Девочек ни во что не ставят. Понятное дело, это же якудза! Может ли этот мир быть её? Но там она не видела... такого. Жан милый. У него за спиной пара пушистых хвостиков, а на голове кошачьи ушки. Друг через миры? Он не видит духов. Он хороший, она точно знает. И он её. Не отдаст. Натаниэля она уже отдала. Больше нельзя. Котёнок выглядывает из-за плеча француза. Милый. Дух сверкает голубыми глазами, глядя на неё. Она растерянно протягивает руку, на которой всё ещё кровь - не только чужая. Пушистик исчезает, приняв угощение. Кевин злится. Кричит на неё. Почему? Она просто выполнила приказ. Какой приказ? Ноги дрожат. Сидеть больно, и эта боль тянет внутри живота. Котик. Белый. Зеленоглазый. С двумя хвостами. Бакэнэко, да? Ничего, она не против. Иди на ручки. Кевин кричит - громко! Почти так же громко, как плакали мертвецы за Прустом. Те, кто понимал её боль. Бедные... Но какую боль они разделяли? Котята похожи. Пусть охраняют её свиту. Всё равно привязаны к ним. Кровь такая вкусная? Дядя злится. Громко. Сколько ей лет? Она младше Кевина и Жана. Кевину двенадцать, Жану одиннадцать. Ей семь - недавно исполнилось или скоро будет. Нужно быть лучшей, первой, главной. Её лицо как всегда бесстрастно. Успокоительное булькает в желудке. Надо больше тренироваться. Она не хочет расстраивать дядю. Если она очень-очень постарается, то сможет получить внимание папы и брата? Ради этого можно и из кожи вылезти. Жан действительно хороший. Он как Кевин, только говорит на другом языке. Ничего, она выучит. Они быстро учатся слушаться Хозяина. Она полагает, это из-за её синяков и порезов. Ничего смертельного, но они волнуются. Они оба - её свита. Пары у неё нет, но есть свита. Надо быть королём. Она предпочла бы место королевы - ферзь, советник. Оно куда ценнее большого трона. Духов очень много, и все они странно материальны. Хотя почему странно? Это не должно её удивлять. Она ведь с рождения так... С рождения с ними. И с людьми тоже. Ей важны Кевин и Жан. Она их любит и дорожит ими. Однажды она заставит их уйти отсюда. Ей уходить некуда. Сможет ли Кевин взять с собой Жана? Ему ведь есть куда идти - к отцу. Французу идти практически некуда. Они замечают, что она быстро устаёт. Правда - имя, пол и возраст - слетает с её губ в один из вечеров. После этого они очень долго молчат. Ничего. Ей порой тесно и в пустой раздевалке - вот это вызывает реальные вопросы. Она просто протягивает брелок. Они берут его в руки - сжимают в сцепленных ладонях - и меняются в лице. Она смотрит на них спокойно, как и всегда, хотя мертвецы везде вокруг. Разные, но похожих на живых практически нет. Разве что... дети? Они из больницы и ждут ту скрипучую тележку, но заходят попрощаться. Бабочки с россыпью звёзд на бархатных чёрных крылышках предвещают кошмары. Её защитники. Больно. Кровь течёт на плитку. Волосы подняты в пучок - краска сохнет, нужно подождать. Очередные линзы смяты - использовать дальше не выйдет. Ничего. Есть ещё. И краска найдётся. Сколько времени? А, пора смывать. Вода чёрная или нет? На плитке не видно. На ладони чёрная. Ещё воды. Царапины алеют на спине, щиплют. Нельзя было снимать кулон, и пусть бы краска сожгла волосы. Жан испуганно протягивает украшение, Кевин помогает смыть оставшуюся краску. Чёрный, чёрный, чёрный. Её родной цвет волос практически такой же, только более светлый - синий - и немного седой, ведь кончики практически фиолетово-белые, сиреневые. Глаза яркие, жёлтые, как у некоторых котят, например у того, что вертится рядом с ней. Кевин протягивает линзы. Смотрит на её раны - плоть глубоко рассечена. Когда она носит кулон, всё оружие неживых проходит сквозь тело. Они привыкли к тому, что она в безопасности, и лишь потому ранили. Неосознанно. Ничего страшного. Ей уже десять. Она уже взрослая. Года через четыре пойдёт в институт. Точно. Надо читать. Больше знаний, больше умений. Больше пользы. Больше шансов удостоиться хотя бы взгляда. Победа за победой. Шёпот и ворчание - бесконечные разговоры. Кевину нельзя занимать первое место. Жан не должен превзойти кого-либо из них. Сидеть очень больно - встречи с психиатром еженедельны, но на этот раз вина лежит на старших членах команды. Король несёт ответственность за ошибки своих подданных. Боль от кнута. Капитан ведёт команду к победе. Ножи и зеркала. Король должен быть безупречным и находиться выше своих подданных. Ледяная вода. Капитан идёт на дно вместе с кораблём, обеспечив эвакуацию команды. Кошмары, бессонница, выход из тела. Она всего лишь собственность, отвечающая за остальных. Если сломать вот здесь, всё хорошо срастётся, да? Мертвец - бывший врач - кивает ей. Прости, старший брат. Ты будешь свободен со своим отцом. Ей уже четырнадцать, она справится. Когда-нибудь к тебе присоединится Жан. Держи брелок, Кевин. Передай его одной девушке из своей новой команды. Когда-то её звали одновременно Юрия и Хана. Кажется, сейчас это складывается в Рене? Береги себя, пока. Наказание за побег Кевина действительно огромно. Конечно, ему об этом никто не сказал. Пусть верит, что факт его травмы являлся достаточным аргументом. Она сжимает зубы. От швов наверняка тоже не останутся шрамы. Они вообще никогда не остаются. Словно ничего не было. Больно. Пелена апатии застилает глаза, но слёзы всё равно наворачиваются. Теперь на соревнованиях она будет без действия таблеток. Обнимает подушку. Слёзы текут, обжигая щёки и холодя ткань. Ничего. Чёрно-серые твари порой бывают красными. Некоторые воспринимаются цветными и больше белыми - эти никогда не вызывали и доли страха. Коты с двумя хвостами, призраки без тени обиды или гнева, многохвостые лисы, беловолосые юноши и девушки. Иногда белыми видятся даже те, кого принято считать опасными, но лишь потому, что они её не тронут. Ни её, ни её команду. К семье она угрозу и на пушечный выстрел не подпустит. К братьям: её свита это именно семья, даже если настоящей она не нужна. Ничего, она станет ещё лучше - абсолютно идеальной, такой, что будет удостоена внимания. Хотя бы на долю секунды. Просто беглый взгляд. Прошу! Кажется, когда-то она помнила то, что уже забыла. Неважно. Её день рождения двадцать пятого декабря. Забавно. Кажется, раньше этой датой было восемнадцатое октября. Впрочем, когда раньше? Никогда. Ошибка. Её день рождения не стоит праздника - Рождество в Гнезде очень... формально. Жаль. Какой язык ещё можно изучить? У неё сейчас столько духов и призраков знакомых! Не все японцы, французы или англичане: так, пришлось выучить немецкий, испанский, русский... Может, китайский? Ладно, сначала закончит с ирландским. И всё же, столько новых портретов! Прикосновения к человеку и к кому-то, кого люди не видят, сильно отличаются. Вторые похожи на то, как вы трогаете что-то, точно знаете, как ощущаете это, но на самом деле не совсем касаетесь. Зато игнорировать проще - когда она пробегает сквозь кого-то, ей кажется, что там очень-очень концентрированный туман, больше похожий на паутину или воду - удерживает на месте, но недостаточно сильно. Ей никогда не приходилось соревноваться только с людьми. Видя только их, точнее. Прикосновения без намерения пройти насквозь похожи на шарик с водой. Она видела такой один раз: он был ярким, тугим под едва касающимся пальцем, преломлял свет. Он был наполнен водой настолько, что чуть бо́льшая приложенная сила разорвала бы его. Красиво. Такими же были тела, которых не было. Тугие, упругие, прочные. Словно между ними тонкие резиновые перчатки. Эта невидимая плёнка не рвалась - исчезала, оставляя тело в той же форме, словно существуя вне её восприятия. Странно и жутко, но успокоительное глушит эмоции. Ничего нового. Она так почти с рождения. Лекарства необходимы. Её выпихивают на интервью. Стоит отказаться, как угрожают нейростимулятором. Ей нельзя их пить, только хуже станет. Это приведёт к резкому обострению восприятия и повышению эмоциональности - она будет сидеть и рыдать в подушку. Опыт есть, за побег второго номера её в таком состоянии на кладбище выпихнули. Ну да и ладно. Выходит, рассказывает заученный текст. Изображает надменность, пытается подобрать интонации, но в итоге оставляет голос пустым. Зрачки предельно расширены - зрение не падает только чудом, учитывая объём принимаемых нейролептиков. Слова выталкиваются сами, без её участия. Тело сидит безупречно ровно. Эфир... уже закончился? Стакан, который держал этот... якобы Нил. Впрочем, она и так понимает, кто он - призрак за его спиной слишком знаком, даже такой защитно-уродливый. Мэри Хэтфорд. Стакан удаётся подхватить под дно лишь за автограф и поцелуй в щёку. Кому-то действительно интересен Рико? Но это лишь маска. Люди странные. Но это выгодно. Может быть, боли будет чуточку меньше. Ей всё ещё четырнадцать лет. Больно. Ноги с трудом держат тело. Бёдра изорваны, изрезаны - сидеть очень больно, живот внутри словно горит. Дядя зол. Она лежит без сил - запястья и щиколотки стёрты в кровь металлом, шрамов не останется, их не бывает. Больно. Кевин придёт? Нет, Кевин свободен от этого ада, она не должна тянуть брата за собой. Надо бы найти способ помочь Жану... Он ловит её, потому что маленькие ступни напоминают куски сырого мяса. Ненависть. Дядя снова натравил на неё собак. Живые пугают, но духи - инугами - дружат с ней. Больно. Клыки рвут плоть. Они загоняли её не раз - это началось с тех пор, как ей исполнилось одиннадцать. Ничего страшного. Всё бесследно заживёт. Пора бы уже стать той, кем её хотят видеть. Вернее, тем. Её кости легко прощупать. Это плохо или хорошо? Жан ест каждый день. Она не хочет есть так часто. Чаще, правда, не может - горло саднит и дерёт, очень больно. Ничего, к чему бы не было возможно привыкнуть. Она король и капитан. Она не может не выдержать. У неё нет выбора. Сет Гордон мёртв. Хозяин говорит, что это её вина. Хозяин говорит, что это её приказ. Хозяин много чего говорит, пока вбивается в её тело, попутно разрывая тонкую кожу ударами трости. У неё уже нет дяди, не после этого. Только Хозяин. Больно. Она отвратительно слаба. Призрак того парня скоро придёт к ней. Он её ненавидит, но так и должно быть. Интересно, Кевин уже спит? Жан вот точно спит, она ёкаев просила. Ёкаи - не духи и не мертвецы, они те, кого она видит через белую плёнку. Они не желают причинять зло и помогают ей за плату в виде её крови в качестве их пищи. Подобное угощение позволяет им материализоваться, а у неё всё равно много ран, так что разницы нет, только её могут подлечить. Она надеется, что Рене не страдает от этого. Не хотелось бы мучить кого-то. Насчёт призрака она была права. Прицепился накрепко. Она... Ненавидит соревнования. Ненавидит необходимость победы. Ненавидит кандалы. Эта ненависть тёмная. Она очень сильна - неважно, под действием нейролептиков она или нет. Странно, но нет сил думать. Проигрывать нельзя, как нельзя показывать радость при виде Кевина. Жан кладёт руку на плечо, стараясь не давить на раны. Время замирает на последних секундах отсчёта - часы в голове жизненно необходимы. Они не могут проиграть, даже здесь. Она видит Рене - та выглядит лучше, чем раньше. Ей всё ещё нет пятнадцати. Она не знает, о чём говорить. Насмешки над половой принадлежностью капитана режут её, так что ребята быстро переключаются на прошлую профессию негритянки. Это имеет значение? Неважно, ей надо передать билеты. Главное, чтобы эмоции были сочтены подходящими. Хотя... Апатия и пустота часто принимаются за высокомерие и леность. Может, нужно просто скрыть слёзы? Ах да, она же в линзах. Плакать нельзя. Она старается глубоко дышать. Кевин здесь. Она растягивает губы в подобии улыбки, глядя на Кейли, но это воспринимают неправильно. Она даже не дёргается, ощущая приставленный к горлу нож. Приказ она уже выполнила. Может, стоило улыбаться, приветствуя, а не прощаясь? Но она не говорит с мертвецами вне Гнезда, наученная горьким опытом. О, конечно же, та боль была не только физической. Физическая не мучила так сильно. Она не замечает увеличения кулона, но надевает полученный шлем. Цифру не видно, но жёлтые глаза горят в выемках пустых птичьих глазниц. Она обнимает колени руками - это буквально крылья, перья спускаются вниз, но она не считает это неправильным. Подобное проявляло себя чаще, чем хотелось бы. Она знает, что её команда победила, но разрыв был критически мал. Всего два очка - всего два человека не получат наказания, будь оно физическим или местью бабочек за её перенос чужих мучений. Жан сам просит её использовать шанс не для него - она спасает двух из трёх девушек, не уверенная в том, считается ли четвёртой. У неё женские половые органы - женские же? она не уверена ни в чём, а на своё тело смотрит редко, предпочитая игнорировать раны - но нет менструации. Уже должна быть. Она смотрит на девушку - одну из тех, за кого несёт ответственность, ту, что наказание получит. Она кладёт руку на плечо девице, когда та трещит что-то про раздвинутые ноги. Она не жалеет, что позволила этой девушке оказаться на месте капитана. Ненадолго - всего лишь на один вечер стать игрушкой для тех, кого кошмары лишь делают злее, но не служат поводком. Она закусывает нижнюю губу, силой удерживая эмоции и мысли, давя чувства и выкидывая их вслед за сбегающей каплей крови. Она хочет кричать - у неё несколько переломов, много порезов и очень много ушибов. Она не открывает рта. Не смеет. Вероятно, она права. Но она не хочет, чтобы кто-то страдал. Она не уверена уже ни в чём. Она вырывает победы одну за другой, не замечая времени. В зеркалах и снах живёт другая, и другая пугает её. Они так похожи, но другая довольно стонет, выгибаясь, пока в её тело вбиваются. Она не понимает другую в этом. Другая избивает подчинённых с удовольствием: другая скидывает на них свою боль. Она понимает мотивы и чувства другой, но не поступки. Другая готова отрастить себе треклятый член, лишь бы получить хоть долю внимания отца или брата. Другая тоже не может даже увидеть их. Она понимает это, но предпочитает сохранить свой пол. Это странно. Другая является гаммой - она не видит разницы, всё равно ведь девушка, так что ещё? Другая сломана. Она надеется, что ещё не сломалась. Прилетает Натаниэль, и она щёлкает языком. Ри-ко-ми-ко, Ми-ко-ри-ко, Рико-Мико, Мико-Рико. Слоги рубят слова на кусочки, и она просит Жана разобраться с волосами (шёпотом моля сделать тату), прежде чем уйти к Хозяину. Она будет ходить к психиатру каждый день, который Эндрю Миньярд проведёт в клинике. Она сдержит обещание любой ценой. Она замахивается чужой тростью, не видя людей. Четвёртый номер уворачивается от наказания. Она идёт за Хозяином. Больше она не пытается ударить, сразу забирая наказание себе. Бабочки цепляются за возможность мести, и она берёт у Жана очередную таблетку, оставляя ему такой нужный пузырёк. Кевин наверняка помнит про них. Ей не нравится Теодора Мулдани, но она не лезет в чужую жизнь. Натаниэль уезжает, улетает, отбывает двадцать четвертого, выглядит при этом прекрасно, не считая синяков под глазами. Она шарахается от зеркал больше прежнего. Другая выглядит менее травмированной физически, но морально полностью уничтожена. Другая не помнит маму или не знает, что та умерла из-за неё? Знает, но не помнит. Другая носит кулон в виде кошачьего черепа. Она носит тот же вороний череп, что и всегда. Это ли суть разницы? Или другая не помнит чего-то, что делает имя Мико и фамилию Йотсуя настоящими? Она тоже не помнит, просто знает. Странно. Она выкидывает другую из головы и достаёт занавески для зеркала. Для всех зеркал. Она проводит свой день рождения в страданиях, но дарит Жану спокойный сон. Она не ждёт подарков, просто падает на кровать, не имея возможности безболезненно свести ноги или вообще глотать. У неё, кажется, сломаны рёбра. Ей исполнилось пятнадцать. Она не думает ни о чём, кроме способа освободить брата. Не думает о смерти отца, не думает об усилившейся боли, не думает о скором освобождении Эндрю, о котором практически ничего не знает, но который дорог Натаниэлю, не думает о Натаниэле, которому отдала своего котёнка, не думает о Кевине, не думает о Рене, не думает о смерти. Она думает только о Жане, действительно не думает о себе. Она не думает о том, почему не может быть хотя бы Рикой, как другая. Она не думает о том, почему все получили вчера физическое наказание. Не думает о том, что боли стало чуть меньше. Не думает о времени. Она стоит перед Даниэль, зная, что не победит. Она пожимает руку, стараясь не думать о том, что на тёмной коже кровь не сильно заметна, и привязывает духов. У Лисов не будет выбора, кроме как принять к себе Жана. Она отходит, зная, что после вчерашнего наказания для всех - что-то новое - двигаться больно не только ей. Она не удивляется поражению. Она толкает Жана в соперников вместо того, чтобы пожать протянутую руку, и чувствует себя последней тварью, не передавая слов Сета. Она знает, что за поражение платят жизнью капитана, и она идёт умирать.