Путевые заметки

Удивительно, что приобретая тот или иной опыт, человек стремится передать его дальше, преобразовывать материю. И в любых профессиях с элементами творчества это важнее всего: творчеству нельзя в полной мере научить, творчеству можно только научиться. При определенных условиях. Преподавание в жизни Айседоры Дункан было с малых лет, но в детстве это скорее был такой не слишком осознанный путь, а какой-то первый опыт коммуникации, что ли, с позиции сверху вниз. Во взрослой жизни это происходит абсолютно по-другому. Поверьте преподавателю 🙂 Первым опытом своеобразной “школы” Айседоры я считаю авантюру под названием “греческий хор”. Это не была школа в общепризнанном смысле слова. Но это был организационный опыт и момент ответственности не только за себя и свою семью, а совершенно посторонних людей. И, кстати, если внимательно проследить, то большинство проблем, которые возникли у Айседоры с хором, потом так же присутствовали и со всеми её школами. А начиналось всё весьма обыденно в простой греческий вечер. “Однажды, когда мы сидели лунным вечером в театре Диониса, мы услыхали пронзительный детский голос, разносящийся в воздухе. Внезапно к нему присоединился второй голос и третий. Они пели какие-то старинные местные греческие песни. Мы сидели очарованные. На следующий вечер концерт повторился. Мы раздали множество драхм, благодаря чему на третий вечер хор увеличился, и постепенно все афинские мальчишки создали себе сборное место, являясь в лунные вечера в театр Диониса, чтобы петь нам. <...> Тогда у нас зародилась мысль воскресить подлинный греческий хор из этих греческих мальчиков”. И вот семейство Дункан приступает к работе: провели отбор десяти наиболее талантливых мальчишек, начали обучать их петь в хоре. Как зачастую случалось у Айседоры, этот момент совпал с финансовыми проблемами, и танцовщица уехала на гастроли в Вену. Хор последовал за ней. “В Вене мои выступления в театре Карла снова прошли с успехом. Зрители, встречавшие вначале довольно холодно хор «Просителей» из десяти греческих мальчиков, в конце, когда я танцевала «Голубой Дунай», устраивали овации. После представления я произносила речь, разъясняя, что это отнюдь не то, чего я добивалась, что мне хотелось бы выразить дух греческой трагедии, воскресить красоту хора. Однако раздавались крики: — Нет. Не надо. Танцуйте! Протанцуйте прекрасный «Голубой Дунай». Протанцуйте еще раз! И они принимались бесконечно аплодировать”. В Берлине ситуация повторилась: танцы Айседоры принимали очень хорошо, но к хорам относились крайне прохладно. В наивную и восторженную идею Дункан по каплям врывался реализм. “Прелестные греческие дети оставались с нами лишь в течение шести месяцев. Мы не могли не заметить сами, что их небесные голоса становятся фальшивыми, и даже преклоняющаяся передо мной берлинская публика начинала в смущении переговариваться. Я мужественно продолжала танцевать перед алтарем Зевса, но это становилось все трудней, в особенности когда греческие мальчики фальшивили более обычного, а их византийский профессор приходил во все более явное беспокойство. Кульминационная минута наступила, когда полицейские власти сообщили нам, что наши греческие мальчики тайком удирали ночью через окно, и в то время, как мы полагали, что они мирно спят, они навещали дешевые кафе и заводили знакомства с подонками из среды своих соотечественников, живущих в городе”. В конце концов, хор из греческих мальчиков вернулся домой, а мечта Айседоры создать свою школу вновь расправила крылья и прочно поселилась на вилле в Грюневальде близ Берлина. И начиналась не только с бытовой и не всегда оправданной широтой и отбора детей, но и с примерного представления, чему, собственно, учить. Противница строгой балетной системы Дункан создавала свое поле, со своими правилами и так ценимой ею свободой и выбором. Того, чего в обучении частенько не хватает. Понимала она и ступенчастость образования - базис в виде физического воспитания и смысловые надстройки танца. Пожалуй, для человека, осваивающего любое творчество, наблюдения Дункан будут полезны: “Гимнастика должна стать базой всего физического воспитания: телу надо предоставлять много воздуха и света; необходимо методически направлять его развитие. Необходимо вызывать все жизненные силы тела к наиболее полному развитию — таков долг профессора гимнастики. После этого наступает очередь танца. В тело, гармонически развитое и доведенное до высшей своей силы, проникает дух танца. Для гимнаста движение и культура тела являются самоцелью, но для танца они служат лишь средством. Само тело должно быть потом забыто — оно представляет лишь инструмент, гармонизированный и приспособленный, и его движения не выражают, как в гимнастике, одно лишь движение тела, а посредством тела выражают также чувства и помыслы человека. Упражнения начинаются простой гимнастической подготовкой, развивающей в мышцах гибкость и силу. Лишь после этих гимнастических упражнений приходят первые шаги танца. Эти первые шаги заключаются в том, чтобы научить простой ритмической ходьбе или маршу, медленно подвигаясь под простой ритм, затем ходьбе или маршу побыстрее под ритмы более сложные, затем бегу, сперва медленному, и, наконец, медленным прыжкам в определенный момент ритма. Такими упражнениями выучивают ноты звуковой гаммы, а мои ученики выучили бы и ноты гаммы движения. Эти ноты, следовательно, могут служить основой для разнообразнейших положений тела. Упражнения, кроме того, являлись лишь частью занятий моих учеников. Во время своих игр на площадке и на прогулках в лесу дети были всегда одеты в свободные изящные туники. Они непринужденно прыгали, бегали, привыкая изъясняться движениями так же легко, как остальные изъясняются речью или песней. Их занятия и наблюдения не должны были замыкаться в ложных формах искусства, но прежде всего исходить из движений в природе. Движения гонимых ветром облаков, качающихся деревьев, полет птицы и колыхание листьев — все должно было иметь для них первостепенное значение. Они должны были научиться замечать особенности, свойственные каждому движению. Все члены их гибкого, тренированного тела откликались бы на мелодии природы и пели бы вместе с нею”. Красиво, правда? Учиться слышать мир вокруг и понимать себя? Жаль только, что с такой подготовкой можно быть волком-одиночкой. Да и Дункан, наверное, прекрасно понимала, что учит больше человека, в котором все прекрасно (и снова греческие идеалы!), чем человека для системы искусства. На какое-то время она выпадает из активной жизни школы: в ее судьбу ворвались сильная любовь и материнство. Айседоре всегда была чужда стабильность любого рода, и она постепенно возвращалась к творчеству. “Если бы я рассматривала танец лишь как исполнение соло, мой жизненный путь был бы совершенно прост. Достигнув уже славы, желанная в любой стране, я должна была лишь продолжать свою триумфальную карьеру. Но, увы, я была одержима мыслью о школе, обширном ансамбле, танцующем Девятую симфонию Бетховена. Ночью, стоило мне лишь закрыть глаза, эти образы возникали в моем сознании величественными рядами, взывая ко мне, чтобы я претворила их в жизнь. С этими мечтами я вернулась в Грюневальд, чтобы преподавать небольшой группе учеников, которые уже учились танцевать. Их красота укрепила мою веру в возможность оркестра из танцоров, воплотившего бы в зрительных образах великие симфонии, созданные для слуха. С каждым днем дети становились сильнее, гибче. Зрелище танцующих детей было так прекрасно, что пробуждало восхищение у всех артистов и поэтов”. Но школа - это место не только для получения знаний, опыта и силы, но и огромная забота по административно-хозяйственной части и финансам, которых вечно не хватает. И Айседора Дункан принимает решение действовать уже опробованным на хорах маршрутом - гастроли вместе с детьми и поиск спонсоров. Но увы! Ни Германия, ни Россия, ни Англия оказывать поддержку инициативной танцовщице не собирались. Поэтому дети остались на попечении сестры Айседоры Элизабет, а Дункан вновь отправилась в турне, на этот раз в Америку. “Это турне по Америке явилось, вероятно, счастливейшим временем в моей жизни. Я страдала только от естественной тоски по дому. Танцуя Седьмую симфонию, я представляла себя среди своих учеников, достигших уже того возраста, когда они смогут исполнять ее вместе со мной. Моя радость была неполной, но меня питала надежда на будущую большую радость. Впрочем, в жизни и не бывает совершенной радости, а лишь надежда на нее”. По мемуарам Айседоры сложно сказать, в какой именно момент закончилась история с берлинской школой. Ветер, порывами которого жила танцовщица, перенаправил ее внимание в другое русло - новая большая любовь и рождение сына. А женщина, растворяющаяся в материнстве, до поры до времени не может заниматься ничем другим.