Путевые заметки

Если Вселенная вдруг одарила тебя каким-то талантом, то обязательно найдёт и способ расплатиться за него. И цена часто будет неподъемная. “Я считаю, что есть горе, которое убивает, хотя и кажется, что человек продолжает свою жизнь, - с горечью отмечала Айседора Дункан. - Его тело влачит горестное существование на земле, но дух его сокрушен — сокрушен навсегда. Я слышала, как люди говорят об облагораживающем влиянии горя. Я могу лишь возразить, что последние несколько дней перед тем, как на меня обрушился удар, в действительности явились последними днями моей духовной жизни. Всегда с тех пор мною владеет лишь одно желание — скрыться… скрыться… скрыться от этого ужаса, и вся моя жизнь является лишь беспрерывным бегством от него…” Дети Айседоры - Дейердри и Патрик - утонули в Сене. Они ехали вместе с няней. Шофёр вышел из машины устранить неполадки, автомобиль накренился и скатился в реку. Спасти детей не удалось. А Айседора проявила огромное великодушие и сделала то, что посчитала правильным. “Сразу же после трагедии она послала за шофером, которого держали в полиции, и когда бедняга упал ей в ноги, сказала: — Не отчаивайтесь. Я знаю, что человек не мог бы совершить такого ужасного преступления. Это далеко за пределами человеческой трагедии. Возвращайтесь к своим детям. Я не позволю и волосу упасть с вашей головы”. На людях можно держаться сколько угодно, но потом наступает тот страшный момент, когда человек остаётся один на один с собой. “Лишь дважды раздается материнский крик, который кажется нечеловеческим — при рождении и при смерти. Ибо, почувствовав в своих руках холодные ручки, которые никогда уже ответно не пожмут моих, я услыхала свой крик — тот же крик, который я слыхала при их рождении. Почему тот же? Потому что первый крик выражает наивысшую радость, а другой — наивысшую скорбь. Не знаю почему, но знаю, что они те же. Разве не один лишь крик существует во вселенной — крик, заключающий в себе скорбь, радость, экстаз, агонию — материнский крик сотворения?” От потери Айседора долго пыталась оправиться, но так и не смогла этого сделать. Какое-то время она была одна, прекратила танцевать, путешествовала, искала смыслы и зацепки. И чем дольше это продолжалось, тем сильнее становилось понятно: Дункан необходимо было спасать. В какой-то момент отец Патрика, промышленник, которого Айседора в мемуарах называла поэтически-возвышенно Лоэнгрином, предложил: “— Создадим же сейчас твою школу, как ты хочешь, дадим немного красоты другим на нашей грустной земле. Он рассказал мне, что купил огромный отель на Белльвю. С террасы его открывается вид на весь Париж, сады спускаются к реке, а комнат хватит на тысячу детей. Лишь от меня зависело, чтобы школа существовала постоянно. — Если ты готова отбросить все свои личные чувства и существовать лишь ради идей, — сказал он. Вспомнив, какую запутанную сеть горя и катастроф принесла мне жизнь, в которой лишь моя идея нового танца сверкала над всем ярко и неугасимо, я согласилась”. Так начинает свой отсчёт Парижская школа Дункан. В воздухе витает гроза Первой мировой, но в Белльвю пока всё было благополучно. Лишь только сердце Айседоры замирало при виде детей и тут же продолжало стучать. “Жизнь в Белльвю начиналась утром взрывами смеха. Слышно было быстрое топание детских ножек вдоль коридоров и дружное пение детских голосов. Спустившись, я заставала детей в танцевальном зале, и при виде меня они кричали: «Доброе утро, Айседора!» Мог ли кто-либо оставаться мрачным в такой атмосфере? И хотя часто я искала между ними два исчезнувших личика и уходила в свою комнату поплакать наедине, все же у меня хватило отваги каждый день преподавать им, и привлекательная грация их танца воодушевляла меня к жизни. Каждую неделю в Белльвю являлась толпа художников со своими альбомами: школа стала источником вдохновения для создания сотен набросков и множества сохранившихся поныне слепков танцующих фигур. Я мечтала, что благодаря школе появится новый взгляд на взаимоотношения между художником и его моделью, что под влиянием образов моих учениц, двигающихся под музыку Бетховена или Сезара Франка, танцующих хор греческой трагедии или читающих Шекспира, модель не будет больше жалким безгласным существом, какое мы видим сидящим в мастерской художников, а станет живым и подвижным идеалом высочайшего изображения жизни”. Кто-нибудь ещё, кроме Айседоры Дункан, мог с таким отчаянием и искренностью верить в свои идеи, порою такие несбыточные? Она верила и продолжала преподавать в школе. Но при этом понимала, что боль от потери детей можно притупить лишь рождением ещё одного ребёнка. В конце концов, ей удалось забеременеть. Но рождённый в муках под звуки барабана о мобилизации мальчик не прожил и нескольких часов. Судьба снова оказалась немилосердна к танцовщице. “Белльвю! Мой Акрополь! Ты должен был стать источником вдохновения, академией возвышенной жизни, которую вдохновляли бы философия, поэзия и великая музыка. С этого дня искусство и гармония исчезли, и в твоих стенах раздался мой первый крик — крик раненой матери и крик ребенка, которого спугнули из этого мира военные барабаны. Мой храм искусства был превращен в Голгофу мученичества, а под конец — в мертвецкую кровавых ран и смерти. Там, где я мечтала, что будут раздаваться звуки небесной музыки, неслись лишь хриплые крики страданий и муки”. В условиях войны продолжать деятельность школы в Европе было невозможно. И Айседора перевезла своих учениц в Америку. Америка к танцовщице была примерно так же благосклонна, как и судьба. Ее творчество на родине не принимали, как и упорной тяги к греческим трагедиям. В конце концов, замысел не удался, вдобавок закончились деньги, и тогда Дункан на свой риск возвращается вместе с детьми в Европу. “Итак, мы с моей кочевой школой покинули богатую, падкую на удовольствия Америку 1915 года и поплыли в Италию. Вскоре мы достигли Неаполя, где обсудили наш дальнейший путь. <...> Я решила искать пристанища в Швейцарии, где мы могли дать ряд концертов. С этой целью поехали в Цюрих. В отеле «Бардю-Лак» проживала дочь известного американского миллионера. Я решила, что мне представляется чудесный случай заинтересовать ее моей школой, и однажды велела детям танцевать перед ней на лужайке. Дети представляли собой такое прекрасное зрелище, что я была уверена: американка растрогается. Но когда речь зашла об оказании помощи моей школе, она ответила: — Да, конечно, может быть, дети и привлекательны, но они не интересуют меня. Я интересуюсь лишь анализом своей души”. Поиск спонсоров, да и вообще администрирование и организация никогда не были сильными сторонами Айседоры. К тому же, в военное время её танцы мало кого интересовали. Деньги со счетов таяли на глазах. В отчаянии Дункан уехала в Южную Америку. Но и там по нелепой случайности (об этом я писала во второй заметке) финансы раздобыть не удалось. В итоге вторая школа танцовщицы распалась по той же причине, что и первая. “Весной 1921 года я получила следующую телеграмму от Советского правительства: «Русское правительство единственное, которое может понять вас. Приезжайте к нам. Мы создадим вашу школу». Откуда пришло это обращение? Из ада? Нет — но из ближайшего от него места, которое для Европы заменяло собою ад, — от Советского правительства, из Москвы”. С истинно дунканской верой Айседора уезжала в СССР, в очередной раз надеясь хоть там возродиться из пепла. “Пока пароход уходил на север, я оглядывалась с презреньем и жалостью на все старые условности и обычаи буржуазной Европы, которые покидала. Отныне я буду лишь товарищем среди товарищей и выработаю обширный план работы для этого поколения человечества. Прощай, неравенство, несправедливость и животная грубость старого мира, сделавшие мою школу несбыточной! Когда пароход наконец прибыл, мое сердце затрепетало от великой радости. Вот он, новый мир, который уже создан! Вот он, мир товарищей: мечта, которая служила конечной надеждой всех великих артистов, мечта, которую Ленин великим чародейством превратил в действительность. Я была охвачена надеждой, что мое творчество и моя жизнь станут частицей ее прекрасного будущего. Прощай, Старый Мир! Привет Новому Миру!” На этой интригующей ноте завершается книга Айседоры “Моя жизнь”, оставляя за гранью одни из самых интересных страниц жизни, разобраться в которых можно только со слов очевидцев. Жизнь в Советском Союзе.