Сумерки! Серьезно?

Я очнулся в больничной палате, словно из небытия, веки мои разомкнулись с трудом, как врата заброшенного склепа. Боль пронзала тело, словно тысячи раскаленных игл вонзались в каждую клетку. Инстинктивно дернувшись, я попытался сорвать ненавистную трубку, сдавившую горло, но тут же в палату вихрем ворвалась медсестра. Словно ангел смерти, она властно уложила меня обратно, а затем исчезла за дверью, словно тень, поглощенная мраком. Вскоре вернулась, ведя за собой врача, чье лицо казалось маской озабоченности, и еще одну медсестру. Врач извлек трубку, что-то говорил, но слова его были лишь невнятным бормотанием, чуждым моей душе. Замки английской речи так и не поддались мне, пленнику немецкого и испанского, а недоученный японский и вовсе погребен под руинами прошлой жизни. Доктор удалился, а я вновь погрузился в спасительную тьму. Когда сознание вернулось, я ощутил себя чужаком в чужом теле. Я — пленник тела Наира Смита, десятилетнего мальчика, встретившего свой последний рассвет в день рождения. Мальчика, чья воля к жизни сломалась под гнётом одиночества и материнской жестокости. Мать… теперь она томится в тюремных стенах, расплачиваясь за содеянное. Ее клеймо — изуродованное лицо сына, пылающий шрам, словно карта ада, начертанная огнем. Глаз, чудом спасенный врачами, навсегда утратил способность видеть свет. Волосы, словно тронутые инеем, поседели от ужаса и боли. Одни лишь глаза, насыщенного фиолетового цвета, горели, как два маленьких аметиста, в этом бледном, измученном лице. Рядом послышалось движение, потревожившее мою дрему. Вопрос о самочувствии повис в воздухе. Кивнув в ответ, я схватил предложенный листок и ручку. Передо мной был тест. Но как же я позабыл! Я — в теле десятилетнего ребенка, и знания мои не должны выходить за рамки детской наивности. Женщина, проверяющая тест, постепенно изменялась в лице, ее глаза округлялись, словно блюдца. Наконец, она взглянула на меня, и в ее голосе прозвучал приговор: наши встречи будут еженедельными. Психолог. Так вот кто она! Она искала шрамы на моей душе, проверяла уровень моих познаний. Месяц бесед, месяц копания в моем сознании, и вот ее вердикт: я здоров, но должен быть предельно осторожен, ибо мои предпочтения могут быть искажены пережитым шоком. На следующий день после прощального визита психолога в палату вошли люди в форме. Полиция. Они жаждали услышать правду. И я рассказал. Мать. Она растила меня одна, после того как отец исчез, словно призрак, в день моего рождения. Работала в какой-то конторе, часто приводила мужчин. Один из них, однажды, обронил комплимент о моей красоте. Материнская ревность вспыхнула, как лесной пожар. В тот вечер, проводив очередного ухажера и напившись до беспамятства, она схватила меня за волосы и бросила в горячую печь, где еще тлели угли. Я извивался, кричал, захлебываясь болью. Освободив меня, она вызвала скорую, но пригрозила расправой, если я пророню хоть слово. Не знаю, что она наплела врачам, но в полицию никто не сообщил. Операция. Больница. На следующий день она пришла, предложила прогулку. Но стоило нам отойти подальше, она набросилась на меня с бранью и побоями. Оказывается, ее любовник узнал о случившемся и бросил ее, а виноват в этом, конечно же, был я. Охранники оттащили ее, а я впал в кому длиной в месяц. На самом деле Наир Смит умер. А вместо него остался я. Но эту тайну я унесу с собой в могилу. Мать судили. Теперь мой дом — приют. Я попросил врача, и он купил мне маску, закрывающую половину лица. Маска лисы. Черный пластик, красные полосы, кисточки на ушах. В ней я стал другим. В сочетании с моим стилем одежды — кофта с ремнями, штаны с карманами, огромные кроссовки - я походил на героя из фэнтезийного мира. Волосы собраны в хвост, стричь их жалко. Воспитатели и учителя не вмешивались в мою жизнь. Иногда я играл с малышами, но со сверстниками не сближался. Они смотрели на меня, как на старшего брата. Взрослые парни порой часами разговаривали со мной, словно я был их ровесником. Так и текли мои серые будни, пока не настал день субботника.