жара

. Гето думает, что фильтры и блокаторы не спасают. В тропической духоте, где они застряли ещё на три дня из-за климатического буйства и сезона дождей, дышать абсолютно нечем. Он закрывает глаза и сдувает прядь со лба. В тесноте номера невыносимо жарко и влажно, старенький вентилятор прекратил спасать ещё сутки назад, когда температура на улице смело превысила все вменяемые нормы. Тонкая майка липнет к телу будто вторая кожа. Сугуру вдыхает тяжёлый воздух через рот. А от Сатору… Несёт. Любая попытка нормально дышать оканчивается желанием то ли прикусить, пометить, прижать к кровати течную омегу, то ли… Годжо валится на матрас с таким шумом, что чудится, будто каркас развалится под ним. На нем все меньше одежды, его раздражает всё, начиная от тусклого света за окном, заканчивая трением ткани о набухшие железы. — Да знаю, что от меня воняет, — он отшвыривает очки в дальний угол кровати и спешно заматывает глаза тёмной повязкой. Какое никакое спасение. Гето лениво и с опаской приоткрывает глаза, видя подрагивающие фаланги. — Можем снять раздельныe номера? Сугуру глотает злой смешок. Если они разъедутся по разным номерам, через полчаса сам же Годжо будет ногтями скрестись в его дверь, со словами хотя бы посидеть рядом. Дать свою одежду, оставить немного запаха. Он ненавидит двойственность своей сущности, хотя выиграл джек-пот с генетической точки зрения. По-человечески же… его просто жаль. Внутренняя гамма, словившая конфликт на почве смены климата и гормонального сбоя, выдала течку с гоном в один и тот же период. Это если брать в расчёт факт того, что течка по прогнозам должна была случиться через полгода, а гон недели через две. Хорошо хоть задание получилось выполнить без происшествий, мелькает малодушная мысль. Теперь страдают все. Обычно такие фокусы организма получается пережить, отвалявшись в комнате сутки другие, под таблетками, что приносит Сёко. А тут… Хвоя и пряничная сладость. Двойственный вкус мешается на языке, и мысленно, Сугуру подносит ко рту пальцы, перепачканные прозрачной смазкой и слизывает её. Мысленно, на Годжо нет ни этих шорт, ни футболки… Гето почти видит набухший у основания узел и мокрые разводы под бёдрами. Кадык нервно дёргается. Вверх-вниз. В реальности он пересаживается с дивана на широкую кровать и помогает завязать края тёмной ткани на затылке. — От тебя почти не пахнет, — убаюкивающая ложь и самому себе. Он вытащил фильтр из носа, потому что в нем слишком мало смысла. Все равно комната пропахла феромонами с пола до потолка. — А клыки у тебя просто так торчат? — Сатору клоунит и льнет к ладоням ласковым мартовским котом. Стихия за окном усиливается с каждой секундой. Балкон затопило. Листья пальмы вместе со стеной дождя прибиваются к стеклу. — Ты ж даже не видишь, — в беззащитно обнажённую шею тянет уткнуться носом и укусить брачную железу. Оставить метку. Чтобы всё ви… Блять. — Я знаю, — короткий и простой ответ, не завёрнутый в фольгу обмана. Внутри зарождается раздражённый рык. Нельзя быть таким беспечным идиотом, когда… — Активируй бесконечность, — это почти мольба. Если он не сможет касаться Сатору, ничего дерьмового не произойдёт и ему прекратит настолько срывать крышу. Клыки прокусят пустоту или челюсть не сомкнется вовсе. Тело, повинуясь первобытным инстинктам тянется к телу омеги. Запах альфы у Сатору яркий. Хвоя насыщенная, щекочет ноздри, зверь внутри рычит и требует подчинить. Гето слепо утыкается головой в чужую грудь и переплетает пальцы с пальцами Годжо. Хоть у кого-то из них должны быть мозги. — А если я не хочу? — весёлая прихоть избалованного ребёнка. Пузырьки газа в стакане с колой. — Твой хваленый самоконтроль полетит к чертям, Сугуру? Манера Годжо ходить по тонкой грани между откровенным суицидом и инвалидностью однажды грязно и некрасиво выйдет ему боком. Может даже и сейчас. Альфа внутри не желает делиться ни с кем и уж тем более ждать. Утробное рычание, клацанье клыков у самой шеи. Резкая смена позиции ощущается падением в ледяную воду. Его опрокидывают на сырые простыни легко, вальсируя между откровенной пошлостью и смехом. Наглая улыбка служит ему ответом, пока чужая задница потирается о его явный стояк. — Животное, — это не попытка пристыдить. Только констатация факта. — Укусил бы меня? Наклон головы, тёмная повязка на небесных глазах, а ощущение все равно такое, будто со всех сторон за ним наблюдают. Гето откидывается затылком на подушки. — Я не знаю, — это самое честное, что он может из себя выдавить. — Я не знаю, Сатору. Лучше и правда… Он задыхается на полуслове, когда его обдает волна феромонов, а мягкие губы скользят по линии челюсти мокрой дорожкой поцелуев. Годжо слизывает каплю пота с его щеки и урчит довольным котом. — Не укусил бы, — шепчет он, настолько уверенный в своей абсолютной правоте. — Ты так хорошо себя контролируешь и только грозишься. — И ты решил взять быка за рога сам? — ладонь задирает край просторной футболки, очерчивает литые мышцы, переплетение шрамов и лёгких ссадин в районе груди. Ноготь щёлкает по чувствительному соску. Губы Сатору приоткрываются в безмолвном стоне. — Это плохо кончится. — Зануда, — нараспев тянет эта катастрофа в людском обличии. — Думаешь, мне течка с гоном все мозги вышибли? По скромному мнению Сугуру, весь мозг у Сатору стек куда-то в район паха ещё часов пять тому назад. Но никто это мнение явно учитывать не собирался. — У меня презики и смазка. Мы трахались раньше, все под контролем. Под контролем было ровным счётом нихуя, но был нюанс. Если Годжо Сатору вознамеривался чего-то добиться, он этого добивался. У Гето не было шансов остаться белым рыцарем с самого начала, хотя бы по той причине, что все решили за него. — Я очень глубоко ненавижу тебя. — Надеюсь так же глубоко, как ты умеешь заглатывать. * Он сосредотачивается на шуме дождя за окном, на чужих ладонях на своём теле, на тяжести, что наваливается на бедра, и почти не вслушивается в этот мокрый лишний звук, с которым движется рука Годжо. Он весь дрожит от нетерпения и негромко скулит неразборчивые ругательства. Его тело… бледное, совершенное, храм, который тянет искусать, осквернить пятнами засосов. Если бы Сугуру только мог, он бы оставил на каждом свободном миллиметре его коже надпись: моё. Их запахи смешиваются… Годжо как-то сказал. — Из-за тебя пахну, как кофе с хвойным одеколоном. Кофе. Аромат кофейных перемолотых зёрен. Он не чувствует собственного запаха, но остальные говорят именно так. Мей Мей однажды сказала, что могла бы выпить его до дна. И это звучало, как угроза и самый странный флирт в его жизни. Волосы Сатору двигаются в такт коротким фрикциям. Его ладони недостаточно, чтобы охватить оба члена, его недостаточно, учитывая, что они имеют аж два набухших узла. Гето повязал бы его. Или дал бы наполнить себя. Альфа, ложащийся под гамму. Альфа. Что позволяет гамме приставить головку члена к толком не растянутой дырке и залить вовнутрь слишком много спермы. Воспоминание обжигает текучей лавой внизу живота, с губ срывается звонкий стон, что режет духоту между ними. — Такой тяжёлый, — Годжо использует для лучшего скольжения собственную смазку, что липкими точками стекает по бедрам, рот предательски наполняется слюной. Каждое действие толкает к краю все больше. — Сугуру? Нараспев, игриво, стараясь привлечь внимание, Сатору возвышается над ним, будто диковинное божество, идол, которому в древности молились, чтобы земля была плодородна, а беды обходили стороной. Сугуру тоже на него молится. Каждую. Гребаную. Секунду. Большой палец дразнит уретру, размазывая по ней капли белесого предсемени и слюны. Взгляд вырывает густую белую нить, что порнушно падает с зацелованных губ. Пальцы сильнее сжимают бока Годжо, и тот ахает, прогибаясь в спине и ерзая, будто потерял опору. У него грудь чувствительная, потяжелевшая и напряжённая. Укусить бы… — По-моему, кто-то совсем потерялся в себе. — А по-моему, кто-то слишком много болтает, — Сугуру хищной змеей прижимается ртом к розовом ореолу соска, шумно втягивая его в рот и прикусывая заострившимся клычком. Пронзительно гортанный стон, что вырывается откуда-то из глубин груди Сатору, определённо стоит этого маневра. — Один-ноль в твою пользу, — хриплый шёпот тонет в потоке ливня за панорамным стеклом номера. Хотя по факту, у них целая ничья. Гето осторожно устраивает правую руку поверх ладони гаммы и неспешно задаёт свой темп, с которым их руки движутся в унисон. Под пальцами узел Сатору только крепнет и судя по тому, насколько он напряжен и все его тело натянутая струна, кончит он первым. Его тело наклоняется слишком близко, а лицо теряется в сгибе шеи Сугуру. Мокрый язык облизывает брачную железу, что вероятнее всего под воздействием чужих феромонов, заметно выпирает. Годжо не укусит, но оставит слабую метку собственных губ, промурлычет что-то в экстазе, теряя хотя бы какие-то зачатки контроля. Если снять с него повязку сейчас, мелькает шальной идеей, он разревется от гиперчувствительности и станет податливым воском в руках, когда все их окружающее обрушится на него карточным домиком. — Сними её, — шёпот волной прокатывает по позвоночнику, а дрожь становится чересчур заметной. — Сними её, Сатору, и посмотри на меня. Он играется с завязками темной ткани, пока Годжо переваривает его просьбу. — Я хочу видеть твои глаза, — это не честно, и это его уничтожит. Но сегодня никто из них не играет по правилам. Нервные пальцы даже не развязывают чёртову тряпку, а просто скидывают её. Ресницы Годжо слиплись от слез и видно, влажные воспаленные веки, когда он неловко раскрывает глаза и смотрит на Гето сверху вниз. Взгляд абсолютно стеклянный, потерянный, слишком много ярких красок. Сугуру лишь подливает масла в огонь чужого пожара. — Такой красивый, — он убирает белую прядь с раскрасневшегося лица. — И только мой. Спусковой крючок, глухой выстрел и громкий вскрик. Годжо в его руках действительно тает. Оргазмы у него шумные, такие как морской прибой. Окатывают волной с ног до головы. Трепет чужого тела, узел тяжёлый, крупный и горячий, что пачкает потоком семени их животы. Сатору з а д ы х а е т с я. Хватает ртом воздух, глотает стоны и сокращается в череде маленьких смертей. * — Хочешь кончить в меня? — вообще-то, расшифровку Гето понимает как-то смутно и плохо. Спустя секунд тридцать. — Ау? — Ты не растянут, — собственное возбуждение откликается болезненно тягой в паху. Яйца буквально ноют, а узел требует внимания. — Просто додрочи мне и… Сатору ленивым ласковым котом стекает вниз, куда-то между ног Сугуру и доверительно жмется щекой к возбужденному члену. Он игриво и сонно ведёт языком по выступающей венке, прежде, чем плотным кольцом губ обхватить головку. Он посасывает её будто любимый леденец, щекочет кончиком языка уретру, обводит уздечку и порнушно хлюпает, втягивая щеки и помогая себе рукой. Алый румянцем растекается по его лицу, а прикрытые ресницы трепещут. Он неразборчиво мычит, посылая вибрации по всему стволу и этого хватает с лихвой, чтобы опустить ладонь на его непокорную голову и вынудить принять весь узел до основания. Короткие ногти скребут бедра, пока семя толчками стекает в чужой пищевод, глотка отчаянно сжимается и Годжо хрипит, дергаясь, но не достаточно сильно чтобы отстраниться. * Послеоргазменная нега спадает, а мозг, что кучкой стек куда-то вниз, неуверенно встаёт на место. Сугуру надавливает на глазные яблоки сквозь веки. — Извини, — привкус пряника и хвои все ещё витает ярким ароматом в тесном душном номере. Дождь за окном стал чуточку тише. Сатору издаёт этот забавный высокий звук, что в переводе с его на человеческий может значить: Да все окей. — Мне даже понравилось, — растягивая слова на осакский манер мурчит он, потираясь головой о голую грудь Гето. — Это было… властно. — И ты хрипел, будто тебя сейчас вырвет. — Но не вырвало же? — с непосредственностью ребёнка, выдаёт он. Сугуру вздыхает, всматриваясь в довольно умиротворенное лицо и вырисовывает одному ему известные узоры на бледной коже.