Фотоплёнка

— Хайтам, давай скорее! Аль-Хайтам еле переводит дыхание и спешит за светловолосой макушкой, что уже успела унестись куда-то вперед, знакомый голос раздавался достаточно отчётливо. И аль-Хайтам не может – невольно заслушивается. Кавех как всегда громок – его слышно везде, где бы он ни был. И в доме Даэны в полной тишине он раздаётся, невольно отвлекая, и среди гула студентов и сотрудников Академии – он такой единственный. И бывает, тихо сидя в саду Разан за книгой, он тоже слышит голос Кавеха – и скоро чувствует, как довольный студент Кшахревара садится рядом на траву, протягивая свежий персик зайтун. — Ты можешь идти быстрее? — вот и снова звучит нетерпеливо звонкий голос Кавеха, и аль-Хайтам вздыхает, невольно роняя улыбку. Он поправляет лямку сумки и ускоряет темп, чтобы Кавех прекратил возмущаться. А Кавеху хорошо, даже очень. Наконец выдался свободный денёк, и ему удалось уломать гения Хараватата "вылезти из книжного убежища" и наконец хоть выйти на свежий воздух. И аль-Хайтам сначала наивно думал, что Кавех подразумевает просто пройтись по городу, зайти в кафе или на Большой базар, где в театре Зубаира снова ставилась бы какая-нибудь постановка. Оказывается, Кавех имел в виду буквально вылезти из самого города Сумеру. И не просто чтобы пройтись в округе – они прошли в разы дальше. И сейчас аль-Хайтам оборачивается, щурясь от лучей садящегося солнца, и смотрит на Порт-Ормос. И, вдыхая в легкие аромат свежей травы, он наконец спешит вслед за Кавехом. Сумка неприятно тянет к земле – в неё были скинута фляга с водой и парочка сорванных по дороге персиков зайтун. Там же лежала и фотокамера моментальной печати, которую некогда подарила ему бабушка на день рождения. И когда аль-Хайтам случайно проболтался про эту камеру, пару лет уж точно стоявшую без дела на полке, Кавех просиял – обязательно надо сделать кучу фотографий. И Кавех весь их путь то и дело показывал Хайтаму на райских птиц, красивые падисары в городе и лотосы кальпалата, свисавшие со скал – и фотографии тех отправлялись в альбом, тоже лежавший в сумке. Кавех вприпрыжку взбирается на самый холм и довольно хихикает, кружась вокруг себя с широко раскинутыми руками. Волосы его, чуть завивающиеся на кончиках и блестевшие в свете садящегося солнца, подпрыгивают на спине, аж подлетая. И заколки еле держат их, и сползают чуть, растрепав прическу. А Кавеху очень хорошо, и ему хочется закричать от счастья, трепещущего в груди. И вокруг тоже прекрасно. По карамельно-сладкому розовому небу плывут пушистые облачка. Куда они плыли – ни Кавех, ни Хайтам не знали. Они были похожи на барашков – плыли стаями по переливавшемуся розово-голубому небу. И на небе уже загорались первые звездочки – облачка-барашки плыли к ним навстречу, как будто бы те были сладкими цветками-сахарками. И блондин оборачивается, потирая содранную в кровь коленку – Кавех сам же поспорил с аль-Хайтамом, кто быстрее добежит до моста, и, вполне ожидаемо было то, что он выиграет, пусть и с небольшими жертвами – и недовольно глядя на плетущегося по склону аль-Хайтама. — Давай-давай-давай! — шустро затараторил он, слегка подпрыгивая на месте на манер группы поддержки, что была похожа на те, которые он видел чуть ли не у каждого даршана на Турнире. — Хайтам, ну же! А то мы так и не успеем. Ты можешь быстрее? — Нет, — слышится короткое, и Кавех самостоятельно хватает аль-Хайтама за руку, притягивая к себе и ведя дальше ввысь. И аль-Хайтам изловчается уловить секунду и сорвать так манившую сумерскую розу. По всему Сумеру они росли чуть ли не на каждом шагу, и не было в них ничего необычного – пурпурные цветы, которые чаще всего используют для заварного крема и прочих сахарных вкусностях. Но та была особенной – светила по-особенному. — Давай поторопимся, пока мы не упустили закат, — слух снова фокусируется на щебетании Кавеха, у которого из волос торчало знакомое голубое пёрышко, буквально служившее визитной карточкой – кому ни скажи про человека "с голубым пером в волосах", каждый скажет: "Это Светоч Кшахревара, Кавех". В целом, Кавеху даже больше шло без приевшейся формы Академии – сейчас длинная рубашка и шорты смотрелись в разы лучше. И волосы, на этот раз не заплетенные в тугую косу, а свободно струившиеся по спине прядки. И наконец они добегают к обрыву, и Кавех снова довольно вдыхает воздух, пропитанный свободой. И так радуется, как будто бы он всю жизнь был заточён в клетке, а сейчас наконец-то сбежал на свободу. И аль-Хайтам открывает для себя много нового. Они с Кавехом вместе неплохо сражаются – против плесенников точно неплохо, особенно учитывая, что Глаз Бога у них пока и не было. Что в деревне Вимара, вид на которую прямо сейчас открывался с холма, оказывается, дети дружат с аранарами. Что тигры ришболанды рычат уж слишком громко, а от грибосвинов стоит держаться подальше. И Хайтама тоже окутывает вечерний флер свободы. Он вслед за Кавехом падает в траву, усаживаясь рядышком и по чужому примеру поджимая под себя ноги. И рука с сумерской розой в ней невольно вспотевает – аль-Хайтам гулко вздыхает и смело вставляет пурпурный бутон в золотистые волосы. И пока Кавеху требуется несколько секунд, чтобы дрогнуть от неожиданности и оторваться от заката, сиявшего у него за спиной алыми лучами, и ахнуть, чуть приоткрыв губы. И скоро из фотокамеры выползает снимок, а на нем – прекрасный Светоч Кшахревара, купавшийся в лучах уходящего солнца и так мило смущённый сумерской розой в волосах. И аль-Хайтам слегка улыбается, давая Кавеху взглянуть на фото, а после убирает его в альбом на отдельную страницу. — Давай я тебя тоже сфотографирую, — хмыкает блондин, беря камеру в руки и невольно заливаясь румянцем. Хайтам не старается над позой или эмоциями – продолжает сидеть на траве и глядеть зелеными, как сам дендро элемент, глазами чуть ли не в душу. И спустя мгновение снова выползает новая фотография – и не менее прекрасная. И Кавех забирает её уже себе, открывая свой личный альбом. — Теперь мы всегда вместе. И всегда будем помнить друг о друге. Даже если потом нам придётся разойтись. Да, Хайи? И аль-Хайтам снова слегка улыбается, лишь отвечая: — Только во снах, Кавех, — и слышит хихиканье всё того же знакомого голоса, и чувствует взгляд всё тех же карминовых глаз, что не задержался надолго – тут же вернулся рассматривать фотографию. Кавех старается смотреть на фотографию – не на свою руку, которую крепко сжимал аль-Хайтам. И их обоих окутывает лёгкость и свобода. И кажется, солнце почти село, а в городе Сумеру и даже Порт-Ормосе уже загорались огни. И почти все дети уже ложились спать – для них это было приятнее всего – они могли видеть сны. Они служили поводом ярчайших эмоций – как положительных, так и негативных. И аль-Хайтам бы отдал всё, лишь бы сегодняшняя прогулка каждую ночь плёнкой проматывалась у него во сне, грея сердце.

***

Очередным утром Кавех просыпается, потягиваясь, сидя в кровати и слыша, как кости похрустывают. И некоторое время пребывает будто в прострации –поднимается с заспанными глазами, плетётся куда-то на кухню, где застаёт на удивление рано вставшего аль-Хайтама, который в свой выходной ни за что бы не встал в такую рань. И по кухне разносится запах кофе и кофейных зёрен, пару мешков которых ещё пару дней назад Кавех прикупил домой на пробу. И Кавех, и аль-Хайтам – молчат. Хайтам ставит перед Кавехом горячую кружку, и только тогда тот отмирает. — Знаешь, — начинает блондин, придвигая кружку поближе и прочищая горло, — Мне сегодня приснился очень необычный сон. Говорить о снах всё ещё было непривычно – после освобождения Малой Властительницы Кусанали и отключения Акаши они наконец появились у всех жителей, что было всё ещё очень странно. И Кавех сам первое время не совсем понимал – правда ли то, что ему снилось, или же это всё ещё выдумки мозга, которые последний раз виделись ему в детстве. — О чем же? Кавех мычит что-то и хмыкает, невольно посмеиваясь глупости того, что сейчас скажет. Но, глядя в кофейную гущу, все-таки говорит: — Мы с тобой гуляли до холма близ деревни Вимара, — Кавех чуть хихикает, с теплом в груди вспоминая пока ещё не размывшиеся воспоминания о сне. — Это там, где.. — ..где дети дружат с аранарами? — Да, — кажется, пребывая в прострации, отвечает Кавех и переводит карминовые глаза на аль-Хайтама. Да уж, по сравнению с тем Хайтамом, что только что снился ему – этот был совершенно другим. Во всех смыслах. Стал ещё более привлекательным, разносторонним. И, кажется, не настолько страшившимся чего-то, но по-прежнему будучи тем, кому Кавех действительно мог довериться. — Мы с тобой там гуляли. На закате. И ты мне подарил сумерскую розу. А потом сфотографировал. А я тебя. И неожиданно для Кавеха, аль-Хайтам отпускает смешок в ладонь, прищурившись глядя на Кавеха, который с непониманием на лице смотрел в ответ. И Хайтам кивает головой в сторону тумбы в гостиной и с улыбкой спрашивает: — Тебе снилось? Кавех не понимает и смотрит на тумбу, будто бы надеясь получить ответ на вопрос, почему аль-Хайтам так странно улыбается. И в груди что-то ёкает. На тумбе среди книг стояло две рамки с фотографиями. На одной – смущённый Кавех с пурпурным бутоном в волосах, озаряемый со спины солнцем; на другой – аль-Хайтам, чуть щурившийся от ярких лучей заката и, если присмотреться, все-таки улыбавшийся.