Свистать всех на дно

      Куроо рассказывает каждую байку, какую только может вспомнить. Он рассказывает про свое детство, семью, как драл колени в семь лет (в сколько-угодно-вставьте-любое-число-лет), как ломал конечности, дрался с дворовыми мальчишками, мешает эти истории с выдумками о морских чудищах, якобы невзначай.       — Подумаешь, кракена завалил пару раз, ничего такого, — отзывается штурман, разводя руками и закатывая глаза.       Лев завороженно следит за жестами, раскрыв рот, его мозг, как губка, впитывает весь бред, который Куроо городит:       — Правда?! — тут же получает подзатыльник за вопрос.       — Конечно, ты смеешь во мне сомневаться?       — Никак нет! — взволнованно вскрикивает Хайба и получает уже второй подзатыльник.       — А зря. Нехер во всякую чепуху верить: я бессмертный, по-твоему, с кракеном бороться?       Лёва возмущенно хохлится, поднимая плечи чуть ли не выше головы; глаза размером с яблоко, выдаёт:       — А зачем Вы мне тогда эту чепуху рассказываете?!       — Чтоб ты, балбес, спросил. Драй палубу тщательнее, разводы оставляешь, дубина.       Куроо продолжает рассказывать небылицы, где-то вставляя правдивые куски, пока Лев усердно работает. И так изо дня в день, пока Льву не начинает казаться, что Тецуро в прошлой жизни был говорящим попугаем. Хайба периодически задумывается, насколько же был одинок штурман, раз его так пробивает на разговоры с несчастным юнгой, но подобные мысли отметает сразу, оглядываясь на старшего моментами: не выглядит Куроо, как брошенный человек. Он задорный, бойкий пират, острящий шутками, притягивающий к себе внимание всех девушек в порту, и всё же что-то гложет Льва в образе Тецуро. Лёва никак не может понять, что не так. В сравнении с Куроо, он — лишь маленький ребенок, едва повидавший жизнь, ему не хватает опыта докопаться до сути своего наставника.       — ... а потом мы всадили в этого кита копьё, и—...       — Штурмана в капитанскую каюту! — кричит кто-то из экипажа, и Куроо отвлекается, оглядываясь на звук.       Тецуро кивает, жестом показывая Хайбе не отвлекаться от работы, и разворачивается по направлению к капитану. Когда штурман отходит на несколько шагов, Лев резко выкрикивает, будто от ответа зависит его жизнь, и подождать вопрос не может:       — Дак правда что ли копьё в кита вонзили?       Куроо поворачивает лишь голову, ухмыляется и говорит:       — Видал хоть раз, чтобы акула библию читала? — его улыбкой и выглядывающими зубами можно резать волны.       — Н-нет, — задумчиво отвечает Лев, хмуря брови.       — Вот и мы — нет, а акула, может, ещё поболее тебя святой будет, — бросает напоследок Куроо и уходит.       Когда его силуэт скрывается за дверью капитанской каюты, Лев раздражённо кидает тряпку в ведро с водой:       — Я вообще ни черта не понимаю... И что это всё значит?       Остаток дня Лев проводит в раздумьях. От рассеянности вылил на кого-то воду, кому-то случайно наступил на ногу, а под вечер вообще врезался в боцмана. Тот, конечно, кричал и ругался, но Хайба его не слушал. Добравшись до своей каюты, Лев вымученно падает на кровать и накрывает голову подушкой. Рычит чего-то, ногами злобно болтает в воздухе, а после вообще кидает подушку в угол с силой. Через пару минут, вздыхая, идёт поднимать, потому что спать на руке ему не хочется: костлявая слишком.       — Что Вы за человек, Куроо-сан?.. — шепчет уже в полудрёме, обнимаясь с подушкой и кутаясь в неё лицом.       Когда Куроо выгораживал задницу Льва, он не думал, что капитан всерьёз заинтересуется выкраденным маршрутом. Путь неблизкий, а сокровищ там может и не быть, ведь на карте даже крестика никакого нет. Но старик Нэкомата упрямо командует плыть на остров. Колени его старческие выгоду какую-то чуют, ровно так же, как временами — грозу.       К моменту прибытия Куроо чувствует себя выжатым лимоном. Он не спал больше суток. Он устал спорить с старпомом, устал следить за Львом, бегать к капитану — он просто устал. Приходится высаживаться на остров и перерывать каждый сантиметр в поисках чего-то стоящего. Спустя два часа безуспешного копания, почти клюющий мордой в песок Тецуро слышит восторженные вопли. “Да неужели нашли клад? Авось херню отрыли и радуются” — думает штурман. Парой минут позже, видя, как четверо сокомандников тащат на себе огромный сундук, понимает: нашли отнюдь не херню, а целое состояние. Любопытство берет верх над усталостью, и Куроо поднимается на борт.       Зрелище такое, что хоть сатиру пиши: квартирмейстер от шока валится на пол, держась за голову, боцман с объятиями накидывается на клерка, юнги радостно вопят, старпом приказывает пороховым обезьянкам тащить выпивку, даже кок, вяло вылезая из камбуза, завидев небывалых размеров сундук, роняет нож из рук. Такую махину и сундуком-то назвать сложно, больше похожа на гроб с дублонами и драгоценными камнями вместо трупа. Куроо невольно вспоминает истории Цукишимы о египетских гробницах и хмыкает. Кабы на команде проклятие не повисло после такой добычи.       Вопли ликования мешаются у Куроо в голове, создают кашу, мутируют в мигрень, и ему так больно, что с каждой пульсацией висков, он считает секунды до того, как врезать кому-нибудь. К великому счастью (читать: "огромному сожалению"), каждый из экипажа считает своим долгом накинуться на штурмана, чтобы выразить свою благодарность. И штурман терпит. Терпит тикающую боль и нарастающее раздражение.       Тецуро, конечно, рад, безумно рад, он сможет отослать часть денег старому отцу-рыболову, порадовать Льва какой-нибудь безделушкой, типа банданы (Куроо помнит, что пацан от них в восторге), или, может, даже саблей. И, в конце-концов, порадовать себя новой рубахой или плащом, ибо то, что на штурмане сейчас, даже культурному описанию не подлежит.       Тецуро безумно рад, но он устал, устал настолько, что готов прыгнуть в объятия кракена, лишь бы никого не видеть, ни с кем не разговаривать. Он хочет спать так сильно, что шея не держит голову, позвоночник сгибается под весом тела. Куроо пропускает момент, когда его, скрючившегося, одной рукой накрывает уже хмельной боцман, второй пятерней тычет в морду стакан с ромом. От одного запаха хочется спать сильнее. Штурман насилую отодвигает от себя стакан, скидывает руку товарища и грузно садится на одну из бочек. Он размытым глазом ведёт вдоль фальшборта, пока не натыкается на Льва. Розовые щеки, покрасневшие уши, задорные огромные зрачки и такие же задорные пляски. Хайба нелепо дрыгает длинными конечностями, постоянно задевая окружающих то носком, то локтем. Иронично, что находятся штурман и юнга в разных частях палубы, как инь и янь. Сторона молодости, пьянства и энергии против старости, похмелья и усталости. Куроо пропускает момент, когда добровольно приписывает себя к категории “старый”.       — Тецу-тецу-тецу, — с кряхтением опускается на соседнюю бочку капитан и кладет руку на плечо штурмана, — не прогадал я, когда повысил тебя, а?       Нэкомата ощутимо похлопывает Куроо по плечу, и последний заранее чует неладное: уж лучше бы старик его к дьяволу посылал и матом крыл, ей богу. “Тецу” вопросительно приподнимает одну бровь, ведя лопатками от мозолистых пальцев.       — Я заметил — ты не пьёшь, и раз ты самый трезвый... Поможешь с одним дельцем? — капитан периодически пьяно вздыхает, маскируя запинки в речи.       К двоим приближается квартирмейстер, подтаскивая третью бочку. Мужчина достает из-за пазухи бумагу и передаёт штурману. У Куроо в глазах двоится. Он, как в первый раз, смотрит в книгу — видит... Не видит. Линии сливаются в массивную кляксу, он щурится, как может, силится разглядеть, пока не понимает, что это не карта, а записка с координатами. Старшие по рангу продолжают лялякать на ухо:       — В порту знакомый мальчишка подглядел карту наших заклятых друзей, и знаешь что? Говорят, они направляются на остров мертвецов за утерянной короной, — Куроо приходится встрепенуться, как только он слышит заветное слово, — Вижу, ты заинтересовался. Проложишь кратчайший маршрут, чтобы мы были первыми, и большую часть выручки поделим меж нами тремя, что скажешь?       У сонного Тецуро шестерёнки в мозгу крутятся с нещадным скрипом. Корона, выручка; корона, Лев; корона, остров мертвецов. Мозг цепляется за остров, отчаянно вспоминает расположение, и Куроо озаряет: неспроста земля носит имя погибших.       — Кратчайший путь — через воды сирен, если Вы готовы рискнуть.       Капитан с квартирмейстером победно потирают руки с шумным: “Ай да чертяка, ай да Тецуро!”. Сам Тецуро их восторга не разделяет: на остров мертвецов волнами выбрасывает обглоданные беспощадными сиренами скелеты моряков, и пусть это всего лишь слухи, становиться чьим-то ужином штурман пока не планирует.       — Ты только представь, Тецу, представь лица вражеских судов, когда мы вернёмся на сушу со златом и короной! — капитан мечтательно обводит небесный горизонт звезд, — О нас пойдёт такая молва среди пиратов, что отбоя от новобранцев не будет! Чёрные вестники беды ещё покажут, что значит “порох в пороховницах”!       Куроо вспоминает о новоиспеченных “Воронах” и “Совах”, и, честно говоря, сталкиваться, что с капитаном Савамурой, что с капитаном Бокуто ему не хочется. Пусть команды существуют под их началом всего год, но численность у обоих судов значительно выше, чем у “Черных котов” Нэкоматы, и если сейчас старик вернёт былую славу, стычки не избежать. Тецуро дрожь берет от мысли, что придётся стрелять в людей и хоронить своих товарищей, но противиться капитану в одного он не может. “Будь, что будет” — думает он и ставит курс на обитель сирен. Не знает только, как потом то ли Льву, то ли Нэкомате объяснять, что случилось с короной. Если они до неё доплывут, конечно.       Тецуро почти лежит на штурвале, одним глазом смотря в тёмные дали моря. Видно ли ему что-нибудь? Нет. Приходится полагаться лишь на компас и астролябию. Понимает ли он что-нибудь сонной башкой? Тоже нет. Куроо с высоты верхней палубы наблюдает за весельем внизу. Хочет ли он присоединиться к праздным пляскам? Опять нет.       Он продолжает вяло вести корабль вперёд, пока краем уха не улавливает взволнованные голоса:       — Полундра! Сирены! — кричит дозорный с салинга, заставляя всех встрепенуться.       Куроо подрывается и спешит к корме, оглядываясь. Неужели сирены действительно существуют? Или кто-то уже ловит галлюцинации от выпивки? Спускается вниз и понимает — не галлюцинации. Куроо начинает улавливать пение и тут же закрывает уши руками, вспоминая предания. По-хорошему ему стоит вернуться обратно и развернуть корабль, но первая мысль на сонную ошарашенную голову: “Найти Льва”. И найти мальчишку нетрудно, вон он — у фальшборта, руками опирается на деревяшки, перевешивается торсом за пределы корабля. Тецуро срывается к нему, резко отдергивает от борта, что Хайба, завороженный и испуганный, валится задницей на пол. Куроо судорожно вытаскивает из карманов вату, стараясь не вслушиваться в пение, затыкает ей уши Льва и опрометчиво поворачивается.       Понимает — надо бежать, прятаться, прикрыть ушные раковины руками хотя бы, оттащить Лёву куда подальше. Но ему не хочется. Ему не можется. Он, зачарованный, идёт к тем же перилам, у которых секундами ранее стоял юнга. Куроо больше не хочется спать. Он говорил, что лучше бы упал в объятия кракена лишь бы никого не видеть? Он ошибся, как же он ошибся. Тецуро смотрит за борт и клянётся: ничего лучше окровавленных сирен, заглатывающих людские конечности, сидящих на обломках огромного тонущего корабля, он не видел. Лунный свет падает на созданий так красиво, так уместно, что плавающие в воде кишки нисколько не портят атмосферу. Куроо вглядывается в силуэт худощавой девушки с волосами по плечи и теряет голову основательно. Еще секунда, и Тецуро думает, что не против и свои кишки ей отдать. Кишки, сердце, печень свою пропитую.       Он тянется к ней руками, и сирена, наконец, отрываясь от трапезы, обращает внимание на подплывающее судно. “Девушка” оборачивается, и глаза Куроо расширяются все больше, понимая, что, во-первых, это парень, во-вторых, это самый очаровательный парень из всех, что моряк когда-либо видел. Портовые шлюхи ни в какое сравнение не идут. Куроо встречается взглядом с янтарными глазами, светящими в темноте призывным блеском, а после слышит пение и почти валится в воду. Голову, будто дурман, охватывает мелодия.       И всё… Никуда бежать уже не надо. И не хочется. Потому что кажется — бежал именно сюда. Сирена протягивает свои руки навстречу тянущимся ладоням Тецуро, и ему кажется, что парень поёт сейчас только для него. Штурман уже готов прыгнуть в воду и раствориться.       Он снимает с себя потрёпанные сапоги и ставит ступню на корму, как кто-то оттягивает за шкирку. Далее громкий стук, два быстрых удара, и в голове чугунным набатом раздается боль. Куроо не успевает даже схватиться за место удара, как тело падает на пол, а сознание его покидает. Последнее, что видит Тецуро — боцман из револьвера стреляет в сирен, разгоняя их в воду. Макушка бессильно касается палубы, и Куроо засыпает.