Свистать всех на дно

      Когда на корабле поднимается шум, Хайба, пьяный и задорный, не понимает, почему все суетятся. У него в юной голове отзвуки песен, которые экипаж весело горланил минуту назад, в конечностях сладкая истома хмельного, перед глазами пелена. Лев даже не сразу понимает, что мелодии в голове сменяются пением настоящим, доносящимся откуда-то за бортом. Корабль подплывает к городу? Они вернулись к суше?       Лев с интересом поднимается выше, чтобы выглянуть к горизонту, и тут же замирает, парализованный ужасом. Пелена с глаз спадает слишком резко, и юнга впивается взглядом в обломки до боли знакомого корабля. Синюю корму сложно спутать с любым другим судном, во всем океане был лишь один капитан, поднявший иностранный флаг над парусами цветастого корпуса. Лев впервые чувствует признаки морской болезни и сдерживает рвотный позыв, когда глаз ведет выше, к непонятным когтистым существам. На обломках восседает целая стая людей с рыбьими конечностями вместо ног, руки с длинными ногтями по локоть в крови, как и лица.       Дыхание от страха учащается, Лев старается себя успокоить мыслью: “Я просто устал, мне мерещится”. Но взгляд цепляется за клочки одежды, оторванные конечности, плавающие в воде, и мальчишка понимает, что в жизни мозг не сгенерировал бы столь реалистичную и мерзкую картину.       Следующее, что он видит, — ребёнка с мешочком. По крайней мере, Льву хотелось бы думать, что это ребенок, но он перевешивается за борт, вглядываясь в силуэт, и понимает, что видит лишь низкорослую русалку. Сирена держит в руке, отнюдь, не мешочек, а голову, яростно впивается в оторванную от плеч шею, жадно слизывает кровь. Лев сразу узнает в сумраке лицо капитана — небезызвестного русского графа. У Хайбы дрожь по телу идет такая, будто его к тараканам закинули, и свидание с насекомыми ему кажется приятным досугом в сравнении с тем, что он видит сейчас. Он жмурится, стараясь развидеть кровавую баню, но сирены никуда не деваются, продолжают свой экзотический ужин при оставшихся на тонущей палубе фонарях. Лев смотрит в мёртвое лицо отца, на разодранное тело, по кусочкам находит его в лапах монстров и до треска сжимает дерево под руками. В груди странная смесь чувств: то ли обида, то ли облегчение, щедро припорошенные страхом, но когда он сталкивается взглядом с тем, кого принял за ребёнка, сердце, кажется, вовсе останавливает движение.       Сирена смотрит на него в темноте, как коты на добычу, светящимися ядрёно зелёными глазами, облизывается и отворачивается к свету, тогда-то Лев разглядывает приятные черты лица и не может понять, как на таком ангельском лике может быть кровь. Он следит за действиями существа, боясь двинуться. Сирена откидывает голову, будто вещь, опускает руки в воду, умывается, а после снова ловит глазами Льва, слезает с обломков и подплывает ближе, начиная петь. Надо отойти, убежать, закрыть уши. У юнги в легких колет, в горле страх комом встает, но он вслушивается в голос, узнает детскую колыбельную и сбежать не выходит. Он вспоминает детство, матушку, сидящую на краю кровати, её голос и мелодию, которую ему пели перед сном. Лев неуверенно и тихо подпевает, завороженно смотря на приближающуюся русалку, у него губы дрожат, звук выходит неровно, но этого достаточно, чтобы сирена остановилась и вопросительно скосила голову. Пират, вопреки инстинкту самосохранения, свешивается все больше, чтобы его было слышно снизу. Парень в воде улыбается и манит руками прыгнуть, тянется пальцами к лицу Льва.       Еще немного и юнга упадет за борт к сладко поющему голосу, пойдет ко дну, и сирена уже победно облизывается, когда Лёву резко оттаскивают за шкирку. Он с силой впечатывается пятой точкой в пол, ойкает от боли, а после ошарашенно понимает: его вытащил Куроо. Штурман выглядит до жути уставшим, почти больным, взволнованным, он достает из карманов какую-то штуку и затыкает Хайбе уши. Гул в голове значительно стихает, пения больше не слышно, и к юнге, наконец, возвращается рассудок. Страх и ужас окутывают с новой силой, пока Лев переваривает произошедшее: он чуть не спрыгнул к сирене, которая съела живьём отца. Хайба встаёт на ноги, осматривается и снова падает: теперь к борту валится Тецуро, и это почему-то страшнее, чем смерть папаши.       Он понимает, что не сможет оттянуть в одного штурмана, весом просто проиграет и полетит вниз следом за наставником. Юнга в панике подбирает ноги, спешит позвать на помощь, падает еще несколько раз, пока бежит к боцману, а после по-детски кряхтя и кривя рожу, тащит мужчину к корме. Говорить что-то бессмысленно — в ушах затычки, поэтому Лев нервно трясет рукой, пальцем показывает в сторону Куроо и продолжает тянуть старшего за рукав. Боцман трезво, насколько может, оценивает ситуацию и спешит к штурману. Лев от страха стоит в стороне и вздрагивает, когда тяжелый кулак прилетает Тецуро по лицу. Секунда, вторая — штурман на полу, боцман отдаёт команду стрелять в сирен.       Когда тревога спадает, Лев с ещё парой матросов относят Куроо в каюту, и судно продолжает путь. Юнга проводит ещё несколько часов возле кровати штурмана, прикладывая холодные тряпки к месту ушиба, а после проваливается в сон в сидячем положении. Корабль прибывает на остров ближе к рассвету, снова поднимается суматоха, будят всех, кого можно: команда сходит на берег для поиска добычи. Спустя полчаса Хайба безучастно сонным взглядом провожает корону и молча уходит отсыпаться дальше.       Тецуро просыпается резко, вглядывается в потолок и не может понять, где он. Несколько минут уходит на осознание произошедшего, он вскакивает, откидывая одеяло, и тут же хватается за голову. Боцман постарался на славу, надо сказать. Куроо оглядывается, замечает тряпки на тумбе, слабый свет солнца сверху через щель в досках. Прикидывает время и понимает, что проспал достаточно долго. Встаёт теперь аккуратно, двигается медленно, чтобы в черепе не отдавало болью. Тецуро выходит на палубу, где его сразу вылавливает радостный квартирмейстер.       — Очнулся-таки! Мы думали, ты проспишь дольше, до прибытия в порт — он ухмыляется и тянет штурмана в сторону к награбленному, — Хочешь увидеть, ради чего с сиреной чуть не спутался?       Штурман неуверенно кивает, и квартирмейстер открывает сундук, двумя руками поднимает огромный позолоченный головной убор с множеством драгоценных камней на вставках. Красные, зелёные, голубые, они переливаются на солнце так, что приходится сощуриться. Тецуро понятия не имеет, как эти разноцветные камушки называются, но удивиться ему все равно приходится. Квартирмейстер перекладывает корону в руки Куроо, и тот чуть ли не склоняется к полу от тяжести. Брови ошарашенно ползут вверх, пока в голове представляется внушительная сумма награждения.       — Ну все-все, положь, а то голова разболится. Лёва так старательно за тобой ухаживал всю ночь не для того, чтобы ты надорвался, — из рук забирают корону, складывают обратно.       Куроо смотрит на сундук ещё несколько секунд, пока не вспоминает про Льва со слов квартирмейстера. Сначала становится приятно, что пацан решил позаботиться о наставнике, а затем становится страшно, потому что Хайба, вероятно, знает о короне на борту. И, вероятно, очень скоро попадет в неприятности. Тецуро взволнованно хватает квартирмейстера за плечо и спрашивает о местонахождении Льва.       Хайба спокойно болтает с пороховыми обезьянками в трюме, когда на него накидывается очнувшийся Куроо и пугает налетом окружающих.       — Куроо-сан, рад, что проснулись. Вы в порядке? — озадаченно спрашивает Лев, пока штурман оглядывает его с ног до головы, вертит руки в разные стороны, осматривает морду, заглядывает с беспокойством в зеленые глазёнки.       — Лучше скажи мне, в порядке ли ты?       Тецуро отводит юнгу в сторону, пока остальные мальчишки тихо перешёптываются об отношении штурмана к подопечному.       — Живой, вроде, — с облегчением выдыхает, прикрывая глаза.       — Ну, не мертвый, как видите, вроде сердце еще бьется, — с непониманием отвечает Лев и тут же получает подзатыльник.       — Не ёрничай, тебя чуть сирена не утащила, я имею право волноваться.       — Как и Вас, между прочим. Учусь у лучших, — поправляет смятую одежду в ходе осмотра, — Вы пришли меня облапать?       Куроо вздыхает, прикладывая ладонь к лицу и сминая кожу к переносице, после наклоняется ближе и шёпотом спрашивает:       — Корону видел? Пришел обсудить, что ты собираешься делать, пока тебя за борт не выкинули.       Лев удивлённо вскидывает брови, задумывается на секунду и пожимает плечами:       — Ничего? — теперь очередь штурмана вскидывать брови.       — Как это? Ты же мне все мозги выел этой короной, вопил, как она тебе нужна, а теперь, когда она под носом, ты закрываешь глаза?       Лев озадаченно потирает шею, вздыхает как-то удрученно и заметно грустнеет. Куроо чувствует неладное, но ждет, пока юнга соберётся с силами вымолвить хоть слово объяснения.       — Корабль, на который напали сирены, был судном моего отца, и, понимаете, — он делает паузу нервным смешком, теребит пальцы, а после разводит руки в стороны, — меня пыталась совратить рыбина, которая схарчила у меня на глазах батюшку. Подозреваю, даже с выкраденной короной возвращаться мне некуда.       Куроо, перегруженный шокирующей информацией, присаживается на корточки, и всё, что он может выдать лишь:       — Рыбина хоть красивая?       — Безумно красивая, на пятилетку похожа, — отвечает Лев, и они вдвоём заливаются неловким смехом.       Кенма сидит на обломках, вяло подтаскивая кусок плоти ко рту, оглядывается на друзей, довольных, как сытые коты, тихо мычит песню под нос. Он мысленно хмыкает, думая о человеческой глупости: дрянные пираты не заимели даже пару извилин проплыть мимо за своими побрякушками, решили рискнуть, заполучив добычу покрупнее, и захватить с собой в плен сирену. Где же эти умники, пугающие Яку часом ранее? Правильно, перевариваются в желудках и частично плавают среди водорослей. Неужели думали, что в открытом море, тем более в обители сирен, будет всего один несчастный, а не целая стая? Кенма замечает, как Акааши, отвлекаясь от еды, заглядывается куда-то вдаль.       — К нам новые гости, — сообщает Кейджи, деловито закидывая чей-то палец в рот.       — Если не суицидники — проплывут мимо, — отвечает Кенма, даже не оборачиваясь.       В его мыслях все чётко и ясно: идущий ко дну корабль, полчище сирен и разодранные тела — достаточное предостережение об опасности. Умные люди к ним не сунутся, а глупые станут лишь десертом сегодняшнего ужина.       — А вы разве наелись? — со смешком влезает Яку и впивается клыками в шею уже мёртвого капитана, вырывает кусок мяса вместе с кожей, с аппетитом причавкивает.       Козуме наблюдает за чужой трапезой ещё некоторое время, пока Яку не откидывает еду в сторону и не спускается полностью в воду.       — Собираешься подкрепиться горяченьким?       Мориске заглядывается на моряка, прожигает его взглядом, облизывается и выдаёт:       — Если повезёт, утащить горяченькое на дно для утех, — Акааши на этих словах нервно давится и закашливается.       Кенма переглядывается с темноволосым, сходясь с ним в мысли: “Умный-полоумный”. Яку отличался в обществе сирен почтенным возрастом, необычайной сообразительностью, быстрой реакцией и скверным характером. Первый и последний пункты уже несколько лет мешают сирене найти отношения для продолжения рода. Ни для кого не секрет среди морских обитателей, что в сезон спаривания жить без пары — мучение, поэтому Яку раз за разом пытается нападать на корабли ради хорошеньких моряков, раз с сородичами не клеится. Но, к сожалению, все его жертвы мрут значительно раньше, чем успевают притронуться к желанному.       Мориске подплывает ближе к кораблю и запевает колыбельную, чтобы усыпить бдительность неосторожного пирата. “Красивый, молодой, высокий, плечистый” — думает Яку, мечтательно облизываясь. Среди сирен ходят слухи о мощи и невиданном либидо земных мужчин, и упустить возможность совратить такого огромного мальчишку непозволительно. Но когда пират начинает петь в ответ, Яку, вставая в ступор, добавляет к характеристикам: “И тупой до невозможности”. Тем лучше для сирены — скинуть за борт дурачка будет гораздо проще, чем бывалого моряка. Он склоняет голову, ухмыляется и протягивает руки, маня к себе. Еще немного, совсем чуть-чуть, и парень грохнется в воду. Яку уже в красках представляет дальнейшую ночь, но шпалу оттягивают от борта, и сирена резко прячется в воду, чуя опасность. Яку возвращается к стае, выныривая у хвоста Кенмы.       Козуме смотрит на расстроенного друга, слышит гул с приближающегося корабля, чувствует дрожь волн и думает, что все-таки люди не имеют мозгов абсолютно. Он с раздражением оборачивается, чтобы глянуть на отчаянных, но его колючесть спадает в тот же момент, как глаза упираются в черную макушку. Почему-то знакомую макушку. Он скользит взглядом по слипшимся колючим вихрам волос, впечатывается в лицо, ловит на себе ответный взгляд и неосознанно запевает так непривычно громко, что Яку и Акааши оборачиваются с нечитаемым удивлением: “Он так умеет?!”. Моряк почти валится через борт от голоса сирены, и у Кенмы в груди стучит так, как не стучало никогда раньше, в ушах звенит волнением, в голове: “Дурак-дурак-дурачок, не падай, пожалуйста, не падай, только не тони” всплывает из памяти резко и на вышиб здравого смысла. У него клетку грудную сдавливает, стоном надрывным выходит вздох боли, когда его, его, его(!) моряка огревают по черепу кулаком, он будто чувствует чужой удар и хватается за виски. Пара секунд, и к бортам подбегают вооруженные моряки, начинают стрелять, и Кенме так обидно, чертовски обидно, что Куроо все же не спрыгнул. Заворожённого Козуме приходится с обломков оттаскивать силой, пока не попал под пулю. Мориске ворчит, ругается, Кейджи взволнованно бьёт хвостом по поверхности воды, поднимая волнами деревяшки, чтобы укрыть друга от обстрела.       Уже на дне, вдали от опасности, Кенма приходит в себя и хватается с досадой за грудь, получает по спине плавниками гневного Яку. Почему-то Кенма рад, что у людей нет мозгов. Почему-то Кенма думает, что у него мозгов тоже не осталось в черепушке. Там пусто, бесконечная пелена, клубящаяся вокруг всего одного человека, которого он когда-то оберегал.       Той же ночью Кенма убеждает сирен, что ему жизненно необходимо отплыть к людской деревне. Акааши, выслушав целую тираду о прошлом, почти безразлично предлагает сопроводить Козуме, Яку воодушевленно поддерживает идею, пока остальные смотрят на них, как на умалишенных. Стая, конечно, волнуется за сородичей, но помешательству не препятствует. В конечном итоге троица следует за кораблем ещё пару дней, пока судно не причаливает.