Первородный грех

Привычная жизнь сумерских учёных перевернулась с ног на голову. То, что казалось константой, неизменным фактом привычной реальности, пошатнулось в мгновение ока. Собираясь небольшими группами в коридорах Академии, мужчины и женщины, преподаватели и студенты шептались лишь об одном. Аль-Хайтам перестал задерживаться на работе допоздна. И их шепот разносился звоном колоколов по всему Сумеру. Но, увы и ах, Аль-Хайтаму было откровенно плевать, когда запирал дверь кабинета в шесть вечера и ловил вымученные улыбки коллег с пожеланиями хорошего вечера. Кристально всё равно, о чём и почему за спиной приглушенно переговаривались люди, когда уверенным шагом шел к своему дому. Он был самой сложной головоломкой в мире. Искусной загадкой, над ответом которой бились величайшие умы человечества. Таинственным туманным островком в океане, где вечно штиль. Аль-Хайтам и его личная жизнь оставались самыми желанными, утерянными страницами древних фолиантов. Поэтому на языках всех мимо проходящих, которые хоть раз в жизни слышали имя учёного, пусть мельком и даже не запомнив, новая информация становилась глотком свежей воды среди пустыни слухов. Ежедневно обрастая хитровыдуманными деталями, тайная любовь и страсть Аль-Хайтама стала лакомым кусочком всех газетных заголовков. Но секретарь Академии только продолжал загадочно закатывать глаза, когда раз за разом уходил с работы вовремя, как и полагается всем цивилизованным личностям. Беспристрастный вид мужчины только подливал масла в огонь. Улыбку Аль-Хайтама нужно было заслужить, и каждый дом Сумеру неустанно наполнялся догадками о том, кто стал похитителем не только надломанного изгиба губ бесчувственного исследователя, но и его мыслей. — Знаете, у меня есть, чем поделиться с вами, — обращаясь к постоянным гостям, тихо, почти шепотом говорила Шерил, официантка одиноко стоящего на углу улицы ресторана. — Моя подруга, Роуз, работает в том самом клубе. Так вот, у них по пятницам на втором этаже проводятся разные шоу. Она видела нашего секретаря там. Трое мужчин одновременно оторвались от бокалов свежей партии мондштатского вина, забыли об ароматном бирьяни на тарелках. Они питались новыми фактами, которые сыпались из пухлых губ молодой официантки, и аппетит их, напротив, возрастал с каждой секундой. — Я немного слышал об этих «шоу»… — неуверенно начал толстяк, игнорируя пятно от красного сухого на своей рубашке. — Говорят, там такие дикие вещи происходят, — подхватил высокий мужчина, кажется, продавец местной книжной лавки. — Несовершеннолетние мальчики развращают богатых личностей своими непотребствами. — Стыд и срам! — вскрикнул третий, и несколько посетителей за соседним столиком с любопытством в глазах обернулись. — Ну уж не думаю я, что наш секретарь таким занимается, — уже тише молвил, ближе наклоняясь к пронырливой Шерил. — В нашем районе все об этом и судачат, — разворачиваясь, сказала официантка. — Видели, как он возвращался домой с белокурым мальчишкой. Перешептывания не стихали до конца вечера, пока алкоголь окончательно не разморил уставшие тела. Подобные разговоры день за днем передавались из уст в уста, создавая фундамент для сомнений и клеветы в сторону Аль-Хайтама. Как не странно, учёный, зная обо всех догадках, ничего не делал, чтобы оправдаться. Как минимум потому, что доля правды в этой истории присутствовала. Кто бы что не думал, в первую пятницу июля, когда любопытным сумерцам ещё было дело только до своей жизни, Тигнари появился на пороге одного из главных кабинетов Академии. На его присутствие никто не обратил излишнего внимания: всё же, страж леса имел право посещать секретаря и, по совместительству, своего лучшего друга. Но в этот день, когда солнце жгло сильнее прежнего, а наступление сумерек казалось высшей похвалой небес, молодой учёный из Амурты пришел совсем по другому вопросу. — Ты обещал сходить со мной, — упрямо твердил Тигнари, отвлекая Аль-Хайтама от заполнения отчётов. — Твои бумаги подождут до завтра. Секретарь лишь вздыхал, пытаясь найти подходящую отмазку, чтобы не идти с другом в малоизвестный, но скандальный бар. Впрочем, Тигнари бы вытащил его: живым или мёртвым, неважно, и, зная о настойчивости лесного стража не понаслышке, Аль-Хайтам плюнул с высоты Священного древа на свои принципы. Мужчина знал, что у его друга имеются интересные увлечения, но никогда не старался вникнуть. Не интересовался и принимал как должное, пока сам случайно не проболтался, что не прочь попробовать с парнем. В ту ночь крепкий алкоголь сыграл с ним злую шутку, потому что с момента признания Тигнари вовсю пытался вытащить его в место под названием «Первородный грех». Новая вывеска говорила сама за себя, но многим жителям оставалось только догадываться о том, что же происходит в баре на самом деле. С виду это было обыкновенное заведение: стандартная барная карта, незамысловатые блюда, болтливый персонал. И как только последние лучи солнца скрывались за горизонтом — дверь закрывалась на замок. Чтобы вовлечь избранных присутствующих в водоворот сладкого греха. Первое впечатление Аль-Хайтама от ярких софитов и громкой музыки было… неоднозначным. На покрытых зелёным бархатом диванах вальяжно закинув ногу на ногу сидели небезызвестные личности не только Сумеру — кажется, всего Тейвата. С некоторыми из мужчин секретарь здоровался за руку в Академии, половину из присутствующих знал лишь мельком. Только несколько персон были для него загадкой. Аль-Хайтам не удивился, когда среди присутствующих заметил и женщин. Их было крайне мало, да и сидели они в стороне от сцены, но наряжены были по последнему писку моды. Круглые столики у диванов ломились от лёгких закусок и выпивки. К еде никто не прикасался, ведь в таких заведениях полный стол — лишь показатель высокого статуса и наличия моры в кошельке. Алкоголь лился рекой, и первое, что сделал секретарь, когда уселся на заранее забронированное место, это заказал себе бокал виски. Переживать такое на трезвую было невыносимо. Тигнари же светился от предвкушения. Он тоже был здесь впервые, но происходящее ему объективно нравилось. Он был молод, полон сил, гормоны набатом били в голове. Одиночество подталкивало лесного стража растворяться в новых впечатлениях. Когда музыка сменилась на более размеренную, а приглушенный свет полностью обратился к сцене, из-за кулис появились парни. Шум в зале тотчас утих, и, кажется, даже на улице были слышны невесомые танцевальные шаги юношей. Они двигались плавно; к концу представления Аль-Хайтам насчитал семеро парней, которые один за другим сменялись, то танцуя соло, то уходя на задний план. Шоу секретаря не цепляло. Вульгарные движения эротических танцев не произвели должного впечатления. И только под конец, когда начал в голове обдумывать планы на следующий день, его внимание приковал к себе один из юношей. Выбившиеся передние пряди белоснежных локонов мазками цветных софитов спутывались в хаотичном танце. В его движениях словно и не было ничего пошлого. Он рассекал воздух с особой нежностью, старался не выделяться в этой толпе мальчиков, готовых продать себя за горстку моры. Худощавый юноша танцевал для всех и ни для кого одновременно, а взгляд его блуждал среди тёмной массы богатеньких дядь, не цепляясь ни за одного. И в радужках, цвет которых Аль-Хайтам не смог разглядеть на таком расстоянии, плескалось абсолютное ничего вперемешку с усталостью. Он заставлял смотреть это шоу до конца. Он заставлял хотеть себя, при этом не предпринимая никаких попыток расположить к себе кого-либо. Он был красив в своей худобе, с выпирающими ключицами, подрагивающими ресницами и отчаянной страстью, что нитями-кандалами из тонких пальцев вырывались, обвиваясь ошейником на шее Аль-Хайтама. Где первый бокал, там и другой, а после третий, четвёртый… Аль-Хайтам не помнил (или попросту не обратил внимание), как Тигнари, бодрый и заведённый, звал его продолжить веселье с какой-то компанией. Не знал, что подтолкнуло его подойти к менеджеру заведения, дабы узнать о юноше-блондине. Все мужчины, с которыми был знаком секретарь лично, ни разу за вечер даже с ним не поздоровались. И, если таковыми были правила этого клуба, то он был им искренне благодарен. Потому что, когда толпа периодично задевала мужчину своими громкими разговорами, шепотом или телодвижениями, пока миловидная девушка искала способ связаться с тем самым парнем, никто ни разу не посмотрел в его сторону. Аль-Хайтам бы сказал, что эта история о слухах и нелепостях, догадках и клевете началась в тот момент, когда он заметил знакомый тощий силуэт по другую сторону зала. Но это было бы неправдой, а откровенную ложь исследователь презирал. — Ты угостишь меня выпивкой или сразу к тебе? — слегка пошатываясь, спросил блондин, подойдя к Аль-Хайтаму. Кожа его была бледной, синева выступающих вен образовывала хаотичный стиль картин художников-импрессионистов. Волосы, собранные в низкий хвост, спутались, но сам парень не придавал этому значения. Казалось, несколько звенящих монет в кармане стоили ему дороже собственного достоинства. — Как сам пожелаешь, — секретарь склонил голову в попытках разгадать, о чём же думает этот странный юнец, облокотившийся о барную стойку. — Хотелось бы узнать твоё имя для начала. — Кавех, — парень задорно улыбнулся, но в этом жесте изо всех щелей сквозило неискренностью. — Было бы здорово взять бутылку чего-то покрепче, прежде чем я отсосу тебе, сбивая колени о твёрдый паркет твоей спальни. Аль-Хайтам жестом подозвал к себе бармена, и тот спустя несколько минут принёс именно этот виски, который сам исследователь пил весь вечер. Конечно, сам секретарь не планировал травмировать конечности миловидного юноши, который и так уже был далеко не в трезвом состоянии, но подыграть в заведомо выигрышной партии хотелось. Как и вывести блондина на настоящие эмоции. Заведомо было известно, что этот парень, который сам себя именовал Кавехом, находился в клубе не спроста. Ему было комфортно облачаться в юбку из листьев, цеплять на голову ободок, где из перьев кошачьи ушки были вылеплены руками умелых мастеров. Аль-Хайтам не знал, как далеко до этого заходил этот мальчишка раньше, но он был готов выложить всю мору, которую копил и зарабатывал, чтобы Кавех хоть вечер провёл в спокойствии. И всё равно, что штаны в бёдрах стали на размер меньше (только по ощущениям, не более). Когда звонкий щелчок оповестил, что дверь в квартиру заперта, Аль-Хайтам заметил, как напрягся юноша с бутылкой виски наперевес. — Ключи оставляю на тумбочке, — эта фраза казалась логичной в тот момент: Кавеха насильно в чужом доме никто не держал и не собирается. Только на утро секретарь, глядя на белокурые локоны мирно спящего парня рядом, понял: ограбить его — раз плюнуть. Но судьба была к нему благосклонна. Поэтому, пока Аль-Хайтам в свете луны из панорамного окна доставал бокалы, а Кавех безропотно раскинулся на диване в гостиной, среди жителей Сумеру горьким аконитом начали расползаться слухи. — Ты точно не хочешь, чтобы я тебе отсосал? — задорно спросил блондин, принимая из рук секретаря алкоголь. — Я превосходно умею это делать. — Мне не к спеху, — ответил Аль-Хайтам, присаживаясь на кресло напротив софы. Хотя, кого он обманывал? Впервые в жизни в штанах казалось слишком тесно, и эти бесстыжие расширенные зрачки так и манили касаться выпирающих костей. Но учёный был человеком слова. Поэтому, спустя около часа разговоров, в ходе которого оказалось, что Кавеху жить негде, а моры у него днём с огнём не сыщешь, Аль-Хайтам беззаботным сном уснул, обнимая парня, которого видел впервые в жизни. Всё таки, для непьющего человека даже триста грамм виски — повод для похмелья. Утром Аль-Хайтам на работе не появился. Это было и не обязательно, ведь в субботу все привыкли отдыхать, но для секретаря это было новым опытом. Впрочем, воскресным днём кресло в его кабинете тоже пустовало. Начиная с понедельника, Аль-Хайтам больше не задерживался дольше положенного. Кавех в клубе вовсе не появлялся. Да и для чего ему было там светиться? Вечер за вечером, ужин за ужином они узнавали друг друга ближе. Аль-Хайтам наконец прибил к полу злосчастный ковер в прихожей, за который постоянно цеплялся Кавех. Чего греха таить: сам учёный тоже периодически из-за него спотыкался. Приходя с работы, секретаря на столе ожидала свежеприготовленная еда, а не надоевшая растворимая лапша из пакетов. Когда-то маленькая, безжизненная квартирка начала превращаться в то самое уютное место, именуемое «домом», куда хотелось возвращаться. Кавех, всё-таки, сдержал своё обещание. Где-то на третью или четвёртую ночь — Аль-Хайтам уже не вспомнит — когда окна тесной спальни были плотно зашторены, а единственным источником света являлась полуживая свеча, юноша, расслабив горло, мурлыкал под аккомпанемент догорающего фитиля. Всё случилось внезапно: вино из соседней лавки, ужин, заботливо приготовленный, а потом поцелуи, которые изначально вели к чему-то большему. Двое взрослых мужчин были готовы к продолжению вечера. Поэтому, когда Кавех расстегнул последнюю пуговицу рубашки секретаря, хаотично спускаясь поцелуями ниже, Аль-Хайтам его не остановил. И всё равно, что люди между собой обсуждают, — это только его жизнь. Цепляясь пальцами макушки, больно задевая белоснежные пряди, Аль-Хайтам не думал о том, чтобы идти на поводу у общества. Гораздо важнее в этот момент было чувствовать тепло чужого тела, ловить каждую ноту не вымученных стонов, а потом и ощущать на своем члене тёплое дыхание. Эти растрепанные волосы и взгляд, полный пустоты вперемешку с надеждой, манили к себе, словно магнитом. Под синяками, что проявлялись на утро, скрывались выдохи и вздохи; за болью следовала страсть, укусы и сбитый шепот страстного желания. Аль-Хайтам не привык нежно, а Кавех не знал, что бывает так ярко. С каждым толчком, рваным стоном и переплетением пальцев, пока окна не пропускали ни звука, а постель вбирала в себя все последствия жадности, нелепости и вожделения, секретарь ощущал, что когда-то давно добровольно утратил очень важную часть жизни. Целуя не потому что «так нужно», а потому что «хочу», Кавех понимал, что однажды свернул не на ту дорогу. Выгибаясь на смятой простыни под весом желанного тела, принимая каждой клеточкой кожи потребность партнера в тепле, юноша отдавал всё до последнего. Ибо искреннее хотел. Потому что до этого его никто даже не целовал в ответ. А о том, чтобы получить удовольствие, и речи не могло быть. На вторую неделю постоянных перешептываний за спиной Аль-Хайтам решил поделиться происходящим с Кавехом. — Они просто завидуют, — выплюнул блондин, едва не подавившись вином. — Думаю, скоро придется раскрыть твою личность, пока мне не приписали роман с какой-то шлюхой из-под моста, — секретарь с удовльствием наблюдал, как выражение лица его юноши сменялось секунда за секундой. Недопонимание, злость и удивление играли с мимикой блондина, не давая и шанса на спасение. — Ты хочешь раскрыть себя? — озадаченно спросил Кавех, откладывая вилку, на которой всё ещё остались зацепленные несколько спагетти. — Я хочу сказать всем, что ты — мой, — буднично произнёс Аль-Хайтам. И это бы положило конец всем слухам в мгновение ока. Если бы не соблазн оставить ещё хотя бы несколько ночей для себя. Где никто не знает об увлечениях Аль-Хайтама, а протяжные выдохи, что оставляют за собой полумесяцы от ногтей на ладонях, принадлежат только одному человеку. Да и пусть треплются: всё равно толку от этого никому нет. Но в маленькой квартире (без соседей и пронырливых журналистов под окнами), где одеяло сброшено на пол по причине ненадобности, тайна, за которой все так гоняются, искрами мечется меж телами двоих. Потому что «поговорят и забудут», а «личное — не публичное», и в тонком свете Луны на неосвещенной кухне, когда обнимаются в поисках воды, вершится история. Нет, не мировая. Без вселенских масштабов и вряд ли спасёт человечество. Но не менее важная.