Purrfect Fam

      — Хёнджин… Чёрт, Хёнджин!       Чан восклицает в темноте прихожей, подхватив за талию заплетающегося в ногах гибрида. Хёнджин неустойчиво выбирается из обуви и липнет к нему. Вспотевший, горячий. Возбуждённый. Он жмётся всем телом и притирается пахом к бедру Чана — бессовестно, не контролируя себя. Забыв всякую субординацию, которой Чан мог бы строго научить его. Если бы изначально не был к нему так мягок.       — Идём, я отведу тебя в твою комнату. Хёнджин, пожалуйста. Успокойся.       Но увещевания настолько бесполезны, что внутри собирается ужасно плохое предчувствие. Чан тащит его по коридору, с трудом игнорируя холодный — по сравнению с остальным полыхающим телом — нос, уткнувшийся ему в шею, и жаркое влажное дыхание, оседающее на коже. Хёнджин будто не замечает вообще ничего вокруг. Ни своего состояния, ни обстановки, ни чужого противостояния ему. Откровенно обнюхивая Чана, он мурлычет от удовольствия и цепляется руками за его плечи. Трётся лицом, прикрыв глаза и часто облизывая сохнущие губы. Постанывает.       Господи.       Щёлкнув настольной лампой в его комнате, Чан упирается коленом в постель и наклоняется, чтобы осторожно усадить, а потом и уложить гибрида. Будь он более безжалостным, как с клиентами-должниками, он бы просто стряхнул Хёнджина с себя и запер дверь на ключ до срока приёма следующей таблетки.       Но Чан — добрый. К старикам, детям и животным.       Хёнджин, цепко обняв его за шею, невероятно сильный для такого худощавого тела, тянет его за собой, вынудив потерять равновесие. Дёргает на себя, мяукнув требовательно и плаксиво, а потом…       Потом, припав на руку рядом с его головой и пытаясь снова подняться, Чан чувствует в животе холодок страха. От нахождения с ним — возбуждённым горячкой гибридом — в совершенно пустой, тёмной квартире.       Нет. Не от этого.       От столкновения лицом к лицу со своими собственными желаниями.       Что Хёнджин может ему сделать? Расцарапать лицо и укусить, если выйдет из себя в запале неудовлетворённой жажды, — вот и всё. Это мелочи, и Чан бы стерпел или просто предотвратил это, обеспечив его необходимыми лекарствами, уходом и покоем. Хёнджин с ним ничего не сделает — ничего такого. Не сможет. Он всё равно слабее физически.       А вот Чан…       От этой мысли, пусть мелькнувшей быстро и хаотично, становится дурно. Напряжённый до боли, Чан не двигается над ним (хотя впору бежать). И Хёнджин, будто чуя его замешательство, обхватывает его ногами и обвивает хвостом. Тянет к телу — юному и горячему — отирается носом о щеку и тычется в приоткрытые губы.       — Хёнджин, — Чан выдыхает дрогнувшим шёпотом с таким обречённым стоном, что, будь здесь Минхо, он поразился бы его железной воле, давшей такую трещину.       Минхо… Чёрт возьми.       Но любые мысли врезаются в ощущение тянущего жара в животе и рассыпаются крошкой, когда Хёнджин прижимается к нему своими мягкими неопытными губами и просится кончиком языка в рот.       Нетнетнет. Останови это. Прекрати.       Шумно выдохнув носом, Чан подхватывает его под затылок, стискивает в кулаке волосы и вжимает в себя, въевшись в него жадным поцелуем. Сам раздвигает языком губы, проникает в рот, собирает слюну и царапается об острые маленькие клыки. Хёнджин громко мычит и выгибается в руках. Хёнджин скребёт пальцами спину. Хёнджин трётся бёдрами и раздвигает их, предлагая взять себя. Просит.       Хёнджин скулит, когда Чан вылизывает его рот агрессивно и напористо, дразня языком чувствительные нёбо и дёсны и всасывая в себя по-кошачьи шершавый язык. Хёнджин такой неопытный. Сквозь лихорадку в каждом его жесте сквозит любопытное рвение и неловкие, милые попытки повторить в ответ всё, что Чан с ним делает. Похоже, он ещё даже ни с кем не целовался.       От этой мысли Чан прихватывает его за горло и глотает его дрожащий, перевозбуждённый стон, поделившись собственным.       Хёнджин ничему не сопротивляется. Податливо открывает рот и крепко держится за широкие плечи, не желая отпускать ни на секунду.       Он не соображает.       Будто ошпаренный, Чан резко отстраняется от его искусанных губ, облитый словно одновременно пламенем и ледяной водой. К невыносимому стыду, у него стоит каменно — так, как не стояло в пик молодости. Сердце колотится где-то в глотке, а от взгляда на взъерошенного, покрасневшего Хёнджина с затянутыми масляной пеленой глазами в сердце сворачивается боль.       Хочется ударить себя так сильно, чтобы ощутить эту боль всем телом.       — Прости, малыш. Прости, — Чан хрипло шепчет и силится выбраться из цепких рук, отстраняя их за запястья. Старается вырваться. Прекратить. Оградить Хёнджина от себя.       Но Хёнджин, потеряв вдруг контакт с его губами, его поцелуями, хмурит брови и, рассерженно мявкнув, дёргается вперёд. Его чёрные кошачьи уши прижимаются к голове, словно на охоте, и он, не дав Чану опомниться, толкает его на спину и перекатывается следом, решительно и крепко забираясь сверху. Осёдлывает бёдра, расставив ноги, и прижимает к постели всем собой — лёгкий, влажный от жара. Угрожающий. Из глубины его груди рвётся вибрирующее, животное рычание.       Чан обхватывает его за худые бока, намереваясь ссадить с себя, сбросить, если понадобится. И шипит, когда, метнувшись вниз, Хёнджин вцепляется ему в шею сбоку зубами, больно сжав челюсть. Он одновременно урчит и стонет, пока длится укус. Кажется, без крови, но сильный — вскоре на этом месте будет кровоподтёк. И Чан под ним тоже выдыхает со сдавленным стоном — упругая поджатая задница трётся о его натянувший брюки член.       — Хёнджин, — юркий тёплый язык лижет кожу, окатывая волнами мурашек. Чан звучит растерянно. Чан звучит почти умоляюще о большем. — Котёнок, ты должен прекратить. Слышишь? Отпусти меня. Я не имею права с тобой так… я…       Но Хёнджин приподнимается, задирает на нём измятую рубашку и ныряет лицом в живот. Его нос трётся о напряжённые мышцы пресса, ныряет в пупок, а потом его заменяет язык. У Чана внизу живота всё сжимается в спазматическом жаре. Над плечом гибрида, там, за спиной, возбуждённо мечется из стороны в сторону длинный хвост.       Хёнджин лижет его грудь и живот, ошпаривая горячим дыханием, покусывает, царапая клыками. Настырный. Такой… решительный, что Чан — взрослый, зрелый, уверенный Чан — теряется от смущения.       Это тяжело — не принять, нет — осознать, какой Хёнджин теперь взрослый и почему он себя так ведёт. С какой целью трётся о его ноги и покрывает тело поцелуями, мурлыча. Зачем наминает пальцами бёдра, как кот, когтящий лапами подушку. Чего хочет, когда проворно расстёгивает на Чане брюки, оттягивает резинку трусов и ныряет туда лицом.       — Хёнджин! — Чан ощущает приближение грёбанного инфаркта от переживаний и неуместного возбуждения, которое контролировать уже не выходит. Он хватает гибрида за загривок, как котёнка за шкирку, и в последний момент оттаскивает от своего члена. Хёнджин готов был запросто надеться на него ртом, и от этой мысли встаёт окончательно не только сердце. — Хёнджин, детка, пожалуйста. Нет. Не вздумай.       Чан звучит жалобно. Взрослый мужчина, прижатый к постели вчерашним подростком. Сейчас он соберёт свою силу воли и уйдёт, а потом сожрёт себя от чувства вины и добровольно сдастся в полицию.       Хёнджин щурит жёлтые, подёрнутые похотью глаза. У него совсем другие планы на своего желанного, любимого опекуна. Где-то на задворках возбуждённого сознания тлеет уютным угольком ощущение чего-то правильного и долгожданного. Вот оно. Чего-то подобного он так давно хотел…       Чан привстаёт, обхватив его за бёдра ладонями, чтобы ссадить с себя, подняться и уйти. И он бы сумел. Несмотря на ощущение упругого тела, прижимающегося к нему, и отчаянных рук, ощупывающих его всего. Он бы смог.       Но Хёнджин обхватывает его лицо ладонями и льнёт к губам с поцелуем. Хёнджин наваливается сверху, Хёнджин ёрзает на нём, трётся задницей, виляет хвостом. Хёнджин жмёт кошачьи уши и мурчит в рот, а потом опускает между их телами руку и сжимает в пальцах каменный стояк Чана, застонав с таким наслаждением, которого Чан никогда не слышал даже в самом качественном порно.       И Чан тоже стонет, не сумев сдержаться. Крепко хватает гибрида за узкую талию, не то постаравшись удержать на расстоянии, не то чтобы теснее прижать к себе, и с силой стискивает пальцами.       Хёнджин лезет ладонью ему в трусы.       Он мелко лижет губы шершавым языком и размазывает смазку по пульсирующей головке. Неумело, быстро. Обхватывает член ладонью, трогает, сжимает и сдвигает нежную кожу вниз. Почти на сухую. Снова дёргается вниз, но Чан испуганно хватает его и прижимает к груди. И носом вжимается в волосы у виска, зажмурившись. Не получается сдержать толчок бёдер навстречу жадной руке.       — Господи. Хёнджин…       Это так неправильно. Странно. Грязно.       Он растил его.       Он не имеет права хотеть его в ответ, даже если сам Хёнджин... Даже если…       Хёнджин сжимает пальцы под головкой и быстро дрочит ему, смазано целуя приоткрытые губы, облизывая угол челюсти и тычась в шею. Сопит, обжигая взмокшую кожу горячим дыханием. Постанывает, ощущая, как член пульсирует и подёргивается у него в ладони. Он сам источает жар — весь, с ног до головы. Он сам трётся Чану о бедро и всхлипывает от застилающего глаза желания кончить.       Чан никогда не мог вынести страданий своего драгоценного котёнка.       Он обхватывает Хёнджина за затылок, задыхаясь, и прикусывает кончик его кошачьего уха. Другая ладонь давит на поясницу, крепче прижав гибрида к своему бедру. Хёнджин старательно надрачивает мокрый член, твёрдый настолько, что изо рта едва не сочится слюна, которую он не успевает сглатывать, и выдыхает с громким мяуканьем. Его стройные бёдра дёргаются в предоргазменной судороге.       Когда Чан нащупывает грубыми пальцами основание дрожащего хвоста и потирает по кругу, Хёнджин взбрыкивает, обрывает дыхание и, толкнувшись, закатывает глаза. Стон вперемешку с мурчанием и сбитый, хнычущий вздох толкают Чана к самому краю.       Уже едва ли помня себя, он сам обхватывает ослабшие от оргазма пальцы Хёнджина поверх своего члена и дрочит его рукой, кончив с рыком через несколько секунд. Сперма, стекающая по дрожащей юной ладони, кажется преступно завораживающей и отвратительно грязной.       Хёнджин валится на Чана и обнимает его. Он ощутимо подрагивает и сводит ноги, измождённо промычав в изгиб чужой шеи. Расслабленный, растёкшийся как желе и доверчивый. Чистая, слабая рука вяло тянется гладить Чана по волосам и плечу. В глубине груди у Хёнджина вибрирует удовлетворённое мурчание, а Чан…       Тяжело дыша, он гладит Хёнджина по спине и ласково баюкает. Раздавленный ошеломительным ощущением этой близости, убитый болезненным чувством страха. Когда оргазменное сладкое онемение спадает, ему на смену приходит удушающее чувство мгновенной вины. Оно сковывает до кончиков пальцев, которыми он касается дремлющего Хёнджина.       Опомнившись, Чан отдёргивает от него руку. Взгляд панически оббегает комнату.       Что он наделал…       Почему он это допустил?       В том, что ответственность целиком лежит только на нём, Чан ни на мгновение не сомневается. Хёнджин ещё юн, и у него горячка, которую он не контролирует. Его не в чем винить, и не ему отвечать за произошедшее. Даже частично. Даже учитывая то, что он якобы этого хотел. Даже помня о его симпатии к нему — Чану — и Минхо.       У них нет никакого права.       Чан ощущает, как кровь отливает от лица и холодеют ладони. Хёнджин на его плече становится тяжелее, совсем обмякнув и, кажется, уснув. Он тихонько сопит, во сне подёргивая кончиком хвоста и чутко водя кошачьими ушами. Влажный, в измятой, испачканной одежде, со следами спермы на ней.       Если бы можно было по закону казнить самого себя на месте, Чан бы так и сделал.       С тяжёлым сердцем он аккуратно перекладывает Хёнджина на постель рядом, перевернув на спину, и поднимается. Такой же измятый и грязный, со следом яркого укуса в изгибе шеи. Застёгивает штаны и смотрит, как Хёнджин, улыбнувшись во сне, обнимает подушку и сворачивается клубком, уютно причмокнув покусанными губами.       Перед глазами вихрем проносятся воспоминания о том, какие эти губы на вкус и их неопытная мягкость…       У Чана на лице — отпечаток немой боли. Неуместная нежность к юному подопечному и ненависть к самому себе. Страх.       Он с трудом берёт себя в руки, чтобы уйти в ванную и быстро принять душ. Затем возвращается с тёплым, влажным полотенцем, обтирает Хёнджина и переодевает в чистое и сухое. Будит, чтобы уговорить, преодолевая вялое сопротивление, принять таблетку.       Когда Хёнджин снова закрывает усталые жёлтые глаза, Чан ещё какое-то время смотрит на него — или сквозь него — осознавая масштабы беды. И свою вину не только перед Хёнджином, но и перед Минхо. Несмотря на принятый душ, грязь ощущается на теле липкой плёнкой. Не потому, конечно, что прикасаться к Хёнджину и… любить Хёнджина в моменте было грязно, а потому что он… не смел. Но всё равно сделал.       Что скажет брат?..       Моргнув, Чан переводит пустой взгляд на ладонь, нашедшую его руку. Хёнджин слабо сжимает его пальцы и тянет их к своей щеке. Глаза приоткрываются совсем немного — сонные, но осмысленные — и он едва слышно шепчет:       — Спасибо, что заботишься обо мне, Чани-хён.       Чану чудится, что ему ножом вскрыли сердце.       — Спи, котёнок. Спи… — он натянуто улыбается, к счастью, не увидевшему его гримасы Хёнджину, и покорно держит свою руку в его ладони, пока тот засыпает снова, прижавшись к ней лицом.       В горле собирается тошнота.       У Хёнджина такой период. Животный, неконтролируемый. Специфический, да, и принять это тоже нелегко, ведь он буквально на улице едва не совершил преступление. Но он молод, и с ним это всё впервые. Его ещё ждёт адаптация, взросление, принятие себя и разных сторон своей природы.       Но вот Чан.       Чан хотел его осознанно. Как взрослый человек, который знает всё о своём влечении.       Когда к середине следующего дня домой возвращается Минхо, ничего ему не рассказывая, Чан оставляет инструкции, лекарства, деньги и уезжает проведать мать. Ему необходимо проветрить голову. Он сходит с ума.

***

      Проверив наскоро Хёнджина в его комнате, Минхо задумчиво распаковывает чемодан после поездки и складывает в шкаф вещи, которые потом, конечно же, по-своему переберёт и разложит Чан.       Съезд по повышению квалификации прошёл отлично, но как будто бы без Минхо, хоть он и был одним из главных организаторов. Всё вышло как в тумане, и он был рад, что на месте велась профессиональная съёмка — ему определённо будет необходимо пересмотреть всё в нормальном состоянии.       За эти пару дней Минхо весь извёлся, и всё его внимание было направлено на экран телефона, где мелькали успокаивающие, но ничего не уточняющие сообщения от Чана.       Всё, что он знал — это что их котёнок будто бы съехал с катушек, одурев от собственной природы, и испугал молодую кошечку. В такое слабо верилось. Минхо определённо не хватало пары пазлов в этой истории, но Чан упорно недоговаривал и буквально сбежал при первой возможности нормально всё обсудить. Единственное — тот добавил в сообщении, что в случае ухудшения состояния Хёнджина лучше сразу звонить доктору Киму. Особенно после произошедшего, чтобы избежать последующих возможных инцидентов.       Инцидентов?       Голова Минхо шла кругом. Непросто воспринимать Хёнджина уже взрослым гибридом. Все эти гормональные всплески, что сейчас с ним происходят… Может, и то странное признание в любви к ним тоже было связано с этим и пройдёт само? Да, странной любви, если рассматривать юные чувства со стороны человеческих семейных ценностей. Эта проблема висела над их с братом головами как лезвие гильотины.       Теперь, разобравшись с вещами и пройдя в очередной раз по коридору, Минхо заглядывает в комнату их нерадивого приёмыша и чуть успокаивается от того, что Хёнджин крепко спит. До этого времени изредка были слышны громкие мяукающие постанывания, и Минхо ловил себя на том, как от этих звуков по его спине пробегали бессовестные мурашки. Он откровенно боролся с желанием зайти в комнату и проверить, всё ли у Хёнджина хорошо, но ограничивал себя тем, что, если бы он понадобился, Хёнджин бы его позвал. А так, мало ли, чем он занимается… Мысль о том, чтобы войти без спросу и застать что-то личное, самого Минхо вгоняла в краску.       Хёнджина, конечно, было жаль, но чем бы Минхо смог ему помочь? Это природа гибрида. Каждый из них проходит свои периоды, схожие с гоном и течкой у животных, как объяснил ранее доктор Ким, и ничего страшного, на самом деле, в этом нет. Да, горячка, но это не грипп, не инфекция, а… Совсем другая природа. Кхм.       Минхо, внезапно вспомнив самую первую горячку Хёнджина, быстро прикрывает дверь и возвращается к повседневным делам, чтобы как-то отвлечь себя.       Близится ужин, когда Хёнджин просыпается и, закутанный во влажную простыню, тенью приходит на кухню, откуда уже доносятся ароматы почти готового мяса с овощным гарниром. Кулинарные изыски Минхо могут кого угодно поднять даже из гроба, а Хёнджин более чем живой, поэтому у него не было шансов продолжить спать. Особенно когда прилив жара немного отпустил, и он ощутил себя таким голодным, что съел бы слона.       Обернувшись на тихий звук копошения, Минхо хватается за сердце, не ожидав увидеть в дверном проёме взъерошенную голову с прижатыми кошачьими ушами. Сколько Хёнджин так стоит там — неизвестно. Голодные золотистые глаза горят, но, кажется, более осознанно на вид, чем было прежде.       — Хёнджин-и, ты напугал меня. Как ты? — Минхо старается вложить в голос столько мягкости, сколько может. Хёнджин должен знать, что они всегда относятся к нему как прежде.       Гибрид смущённо отворачивается, боясь посмотреть любимому хёну в глаза. Ему так стыдно за тот случай с кошечкой, а искренние доброта и забота Минхо только подливают масла в огонь совести. Он ведь хотел устроить милый ужин на троих…       А о случае с Чан-хёном вообще страшно даже заикнуться. Будучи после сна в более здравом уме и вспомнив почти всё, Хёнджин решил, что за это заслуживает наказания. Знать бы ещё, рассказал ли Чан брату все подробности произошедшего или нет… Кажется, не рассказал, раз Минхо по-прежнему смотрит на него так нежно.       — Мне всё ещё нехорошо, хён. Но я так сильно голоден, что готов съесть несколько порций за раз — в желудке будто киты тонут, — и в подтверждение желудок издаёт протяжный стон. Хёнджин, оттянув край простыни и заглянув туда, где взбунтовался его живот, тихонько шикает на него.       По-доброму усмехнувшись, Минхо вытирает руки о кухонное полотенце, и тянется к влажному лбу гибрида. Температура чуть спала, но, похоже, его всё ещё мелко знобит.       — Ты сейчас похож на большую сосиску в тесте. Иди прими душ, освежись. Сможешь? — получив неуверенный кивок, Минхо добавляет: — А я как раз закончу с готовкой, и мы вместе поужинаем.       Он гладит гибрида по растрёпанной макушке и за ухом, на что Хёнджин, прикрыв глаза от нежности, льнёт к его руке, всё ещё чувствительный к прикосновениям, и прикусывает клыком нижнюю губу, возвращая себя в реальность.       — Иди уже. Я поменяю тебе постельное.       Быстро закончив с ужином, Минхо открывает окна на проветривание, меняет влажную постель на чистую, шуршит по комнате Хёнджина, чтобы немного прибрать и освежить пространство.       Он чувствует себя совершенно бесполезным в том, чтобы как-то облегчить горячку гибрида. Не вызывать же ему проститутку? Он моментально отгоняет эту мысль, показавшуюся на секунду гениальной. Если бы таким образом можно было решить проблему, то он не думает, что доктор Ким бы им не сказал. Точнее… вероятно, тогда в их обществе существовал бы некий институт по оказанию гибридам подобных услуг и…       Минхо, тряхнув головой, треплет пододеяльник.       Во время ужина он рассказывает чуть приободрившемуся Хёнджину о своей поездке, чтобы как-то его развлечь, пока тот набивает щёки, едва успевая пережёвывать. Он не ел больше суток, так что неудивительно, что накинулся на еду с таким аппетитом. Значит ли это, что скоро проблемы закончатся?       Впрочем, как бы Минхо не надеялся, Хёнджина вдруг мало заботит вкусная еда на столе. Его неожиданно настигает новый, другой голод. Он ест ленивее и даже не смотрит, что следующее подносит палочками ко рту. Периодически из горла вырывается хриплое мурчание. Кошачьи уши, как навострённые локаторы, ловят малейшее изменение в дыхании хёна, его сердцебиении, взгляд начинает блуждать по лицу, шее Минхо, возвращается к его губам… Знал бы он, чего только стоит Хёнджину просто сидеть сейчас напротив него и пытаться удержать себя в здравом уме. Хочется просто перевернуть мешающий приблизиться к хёну стол и впиться в его губы, будто это единственное, что сейчас может спасти от голода…       Зрачки Хёнджина резко сужаются, чувства обостряются ещё больше. Он проглатывает остатки еды и поспешно встаёт из-за стола. Ещё немного, и он пустил бы слюни, как те, в психушках. Поэтому Хёнджин, поблагодарив Минхо смазанным поцелуем в щёку, ныряет обратно в свою комнату. Сердце колотится как бешенное, а в паху горячо тянет.       Несколько раз за вечер Минхо пишет Чан, узнавая, как дела у них с Хёнджином и не заметил ли Минхо чего-то странного в его поведении? Не рассказывал ли ему тот чего-нибудь абсурдного? Минхо не понимал, о чём допытывается брат. Они впервые воспитывают гибрида, для них всё — странное. Он только коротко отвечает, что ничего необычного не заметил, и успокаивает Чана тем, что Хёнджин с аппетитом поел.       Хотя было же нечто странное во время того, первого жара Хёнджина, но рассказывать об этом Чану стыдно…       Около полуночи Минхо слышит из комнаты, как Хёнджин что-то мычит в бредовом сне и зовёт его. Слов толком не разобрать, но, придя к нему и прикоснувшись ладонью к влажному лбу, Минхо чувствует, что тот просто полыхает от жара. Набрав небольшой тазик холодной воды, он садится на край кровати и заботливо протирает гибриду лоб, шею и плечи, вытирая пот, чтобы хоть немного сбросить симптомы.       Хорошо, что он ещё не спал в это время, зависнув с новыми эскизами, и услышал Хёнджина. Прижатые к голове бархатные чёрные уши подрагивают от каждого лёгкого прикосновения, будто гибриду больно, а сухие губы приоткрылись и испускают животное шипение, от которого у Минхо, кажется, шевелятся волосы не только на голове.       — Х-хён, останься… Полежи со мной, — Хёнджин скидывает с себя тонкое одеяло и, не открывая глаз, ведёт носом, ища Минхо по запаху, а потом холодным носом утыкается ему в сгиб колена и благоговейно замирает.       Минхо тоже так и замирает с мокрым полотенцем в руках.       — Здесь мало места. Тебе будет слишком жарко.       Но гибрид, будто не слыша возражений, облизывает сухие губы, нечаянно (или нет) ткнувшись кончиком горячего языка в чужое колено, и Минхо от греха подальше разворачивает его за плечи, укладывая снова на подушку.       — Пожалуйста, останься… — обхватив себя руками и поверхностно дыша, Хёнджин сворачивается в клубок и зажмуривает глаза. И у Минхо трескается пополам сердце.       В топе самых хреновых решений за всю его жизнь это — безусловно на первом месте.       Родительское желание помочь и пожалеть сносит понимание особенностей ситуации. Тяжело смотреть, как их с Чаном котёнок мучается.       Минхо устало массирует веки и скрепя сердце тихо ложится с краю. Почувствовав, как рядом проседает матрас, Хёнджин жмётся к нему и, словно в детстве, приобняв и утробно мурлыча, проваливается в сон быстрее хёна, который откровенно боится лишний раз вздохнуть.       Рядом с гибридом оказывается действительно жарко. Кондиционер в комнате едва справляется, отчего Минхо, через время провалившись в беспокойный сон, ворочается, чтобы найти себе место прохладнее. Отвернувшись от Хёнджина, он двигается к краю кровати, где будто бы больше воздуха.       Эта возня будит гибрида. Он моментально чувствует, как любимый хён ускользает от него, забрав с собой крупицы покоя в наполненном шипучими гормонами организме. Повернувшись на бок, вслед за Минхо, Хёнджин настырно обвивает своими длинными ногами его бёдра, принюхивается к родному запаху и прижимается всем телом, а руки заключают Минхо в крепкое объятие.       Мой.       Хёнджин в полудрёме не думает — он чувствует. Внутреннее чутьё знает, кто рядом, кто сейчас такой мягкий, доступный, желанный и вкусно пахнущий домом.       Он ведёт рукой по плечу Минхо вниз, к предплечью, зная наизусть, какая часть татуировки под нею, вызубренная до мелких деталей ещё в детстве. Он любовно зарывается прохладным носом в затылок, окрашенный во всё тот же фиолетовый. От волос ещё немного пахнет краской, хотя для человеческого носа от этого шлейфа не осталось и следа. Тело гибрида постепенно учится фильтровать всю эту какофонию ароматов, концентрируясь только на тех, которые ему привычны, приятны.       Аромат хёна особенный. Хёнджин сонно пробует его, едва слышно причмокивая губами. Ему вкусно. Хён весь вкусный.       Инстинкты будоражат сознание и требуют любить Минхо-хёна, чтобы тот почувствовал, насколько дорог ему. Так же, как и Чан-хён. Эти братья такие разные, но для гибрида они оба — самые любимые и желанные, как влажная мечта любого из подростков. И они — его.       Хвост Хёнджина напрягается у основания от этой мысли, предвкушающе дёрнувшись, а уши встают торчком, защекотав и взлохматив затылок спящего Минхо, отчего пульс того быстрее бьётся рядом с местом на шее, которого касаются мягкие губы. Кошачьи глаза, сверкнув золотом в полумраке комнаты, фокусируют животный зрачок на вставших дыбом мелкий волосках на человеческом теле. Хёнджин твёрдо прижимается к мягкой ягодице хёна и не может сдержать стона.       Минхо выныривает из сна, слабо понимая, что происходит. Кажется, ему снились бывшие отношения, и он сонно ёрзает, нечаянно потершись бедром о Хёнджина.       Хёнджин, почувствовав какую-то реакцию, крепче сжимает в руках своего любимого опекуна и включает мурлыканье, посылая утробные вибрации между его лопаток вниз.       Минхо сквозь дрёму оценивает креативность бывшего, только что целовавшего его во сне. Такое сладкое издевательство – вибратор, не иначе. Так хорошо… Давай ниже. Совсем не хочется открывать глаза.       Хёнджин, тихо млея без единой мысли в голове, не останавливается и пускает в ход шершавый язык. Он вылизывает Минхо, как кошки умывают котят, — любовно, размашисто и мокро водит по солоноватой коже плеча в сбившемся вороте футболки, по шее к линии, где начинается рост волос, за ухом.       Маленькие клыки ощутимо царапают нежную кожу ушной раковины — Минхо вдруг будто бы прошибает током, и он резко открывает глаза.       Стоп.       Нет. Он не в постели с бывшим партнёром. Он ДОМА.       Он рядом с Хёнджином!       Осознание сдёргивает остатки сна, выкидывая его из рая прямиком в котёл.       Господи, какой ужас!       Последняя мысль бьёт кувалдой промеж глаз, и он пытается скатиться с кровати, чтобы выкрутиться из цепких объятий.       Но Хёнджин его уже прочитал, пока тёрся о него сонного и расслабленного.       Сильные руки гибрида прижимают Минхо к постели спиной. Большие ладони вдавливают за плечи в матрас, и всё, на чём Минхо в немом шоке может фокусироваться, — почти светящиеся от возбуждения янтарные глаза, белые клычки, нетерпеливо закусывающие и терзающие полные губы, и мельтешащий, как опахало, распушённый за спиной Хёнджина чёрный хвост.       Минхо всегда любил котов — душой, сердцем, находя их милыми, забавными и интересными, но Хёнджин, обладая такими чертами, словно околдовывает его, извращает. Будто издевается, выворачивая эмоции наизнанку. В голове начинают мелькать пошлые, грязные картинки, в которых гибрид выгибает своё молодое поджарое тело под ним, отставляя в сторону хвост и громко мурлыча, будто предлагает себя. Или, наоборот, их с Чаном котёнок натягивает его на себя полночи, неугомонный, дикий, не знающий усталости в своей лихорадке.       Нет! Мы же семья!       Минхо не может мысленно не взвыть.       Но Хёнджин не моя кровь и плоть…       Стоп.       Не надо этих мыслей. Не надо.       — Хёнджин! — Минхо звучит жалко и напугано, когда делает очередную попытку вырваться из крепкой хватки.       В ответ, не сводя глаз с хёна, Хёнджин ластится к нему, мало потревоженный тем, как Минхо взбрыкнул в руках, — только уши стоят торчком, а глаза хищно сужаются.       Минхо вжимается в подушку и суетливо думает. Был бы здесь Чан…       — Хёнджин-и, малыш, что ты делаешь? Отпусти меня, я принесу лекарства.       Плечо вдруг колет слабая, но острая боль. Ещё не осознав, что это, Минхо чувствует всем нутром — Хёнджин не отпустит.       Не веря своим чувствам, он косит вгляд к своему плечу и столбенеет.       Когти.       Не слишком длинные, но острые, они похожи на обычную ногтевую пластину, как у человека, но сужаются к краю и впиваются в его кожу. Он не имел понятия, что Хёнджин так может. Вполне вероятно, что сам Хёнджин не знал тоже.       У Минхо внутри поднимается волна неуместного, стыдного жара.       Это так опасно. Господи. Это возбуждающе. Господи. Это… Это... Это неправильно!       Он нервно сглатывает, пытаясь не задохнуться от собственных чувств.       А Хёнджин чует, как запах испуга Минхо сменяется ароматом возбуждения, горячей влажной кожи и терпкого предсемени. Течная кошка-гибрид пахла совершенно по-другому, но и этот запах ему очень нравится — вкусный, с перчинкой.       Хёнджин резво седлает уже мало сопротивляющееся тело и, наклонившись, задирает на Минхо футболку, а потом мажет шершавым языком промеж очерченных грудных мышц. Грудная клетка под губами вздымается всё чаще. У Минхо гулко колотится сердце. Пушистые кисточки на ушах Хёнджина касаются челюсти, щекочут, и гибрид продолжает собирать языком мурашки с солёной кожи, не пропуская ни одного миллиметра. На несколько секунд отстраняется, втирает в свои рецепторы возбуждённый аромат хёна и осоловело моргает, будто под наркотическим кайфом.       Минхо закатывает глаза, едва не заскулив, и пытается как-то себя оправдать. Вырываться, когда зверь (а Хёнджин не ведёт себя как человек) не в себе, когда выпущены когти, готовые порвать плоть, как и клыки — себе дороже. Но, к невыносимому стыду, ему будто давно не было так хорошо с любовниками, как сейчас, с их неумелым гибридом в горячке.       Кошачьи глаза словно наложили заклятие, загипнотизировали своим жидким золотом, полные похоти. И, хоть Минхо не мог расслабиться (и не должен был!), мозг его поплыл по волнам, где шершавый язык горячо лизал его кожу, а клыки зацепили затвердевший сосок.       Хёнджин, потираясь о кожу влажными губами, выдавливает из Минхо постыдный сдавленный стон, когда прикусывает живот. Не просто так говорят, что гибриды очень быстро всему обучаются. Он запомнил, что Чану тоже это понравилось.       Минхо опасливо приоткрывает зажмуренные глаза, и перед ним открывается чистый грех, хотя он никогда не был хоть каплю религиозным. Хёнджин выгибается, будто потягивающийся огромный кот — черноволосая макушка с торчащими ушами опущена вниз, широкие плечи напряжены, а блестящая от пота спина сужается в узкую талию, создавая настоящий трамплин к оттопыренному вверх заду в шортах с мечущимся хвостом. Пантера в человеческой плоти.       Минхо жалобно стонет сквозь закушенную губу, паникуя на грани.       Он знает, что нужно бороться, нужно выкрутиться из-под Хёнджина, но боится даже сам себе признаться, что не хочет. Не хочет! И пока он болезненно мечется между желанием и моралью, их приёмыш выпускает одну ногу Минхо из-под себя и сгибает в колене. Хёнджин сжимает его за талию, мнёт одной ладонью, впиваясь когтями, а другой ведёт по волоскам на голени, прижимается мягкими губами к острому колену и вновь начинает вылизывать — нежно и неторопливо.       В глазах Минхо мутнеет от скопившихся слёз. Он тихо постанывает под этим горячим молодым телом и почти хнычет от жалости к себе. Какого чёрта… Это чистая пытка.       Хёнджин же тычется носом под край шортов, чуя аромат такого правильного для его сознания возбуждения хёна. Он лижет глубже, дразнится, пытаясь достать до места, где концентрация запаха Минхо больше, доводя того почти что до исступления. Ему так нравится вылизывать хёна, поэтому он мурчит ещё глубже, частоты ещё ниже, а когти царапают кожу, цепляясь за одежду. Вот бы на хёне её совсем не было…       Хёнджин посасывает нежную кожу внутренней части бедра и кусает клычками — Минхо закрывает руками лицо и стонет, не веря своим ушам.       Если он сейчас не сбежит, они… Он и Хёнджин…       Он пытается отстранить Хёнджина от себя, от своих бёдер, но кошачьи когти опасно впиваются в бок, грозясь порвать кожу. И Минхо боится рискнуть, когда острые зубки так близко подобрались к его члену. На Хёнджина ведь и рука не поднимется. Нет, никогда. Даром, что поднялось по стойке смирно кое-что другое.       Зато Хёнджин, пребывая в блаженных грёзах, запросто раздвигает перед собой его ноги.       Минхо не выдерживает. Подскочив, пытается схватить его за руки, воскликнув:       — Хёнд…       Но не успевает. Его человеческие реакции куда медленнее.       Хёнджин неприятно ударяется зубами о его зубы и мокрым поцелуем накрывает вздёрнутую верхнюю губу, будто запрещая что-то говорить. Хёнджин сам стонет, и Минхо против воли жадно глотает этот звук, готовый поклясться, что именно он окончательно забирает его душу прямым экспрессом в вечные муки ада.       — Хёнджин, — сбивчивый шёпот сквозь жадные поцелуи, — Хёнджин, детка пожалуйста… Нельзя.       — Я так люблю тебя, Минхо-хён, — Хёнджин всхлипывает, обнимая его. Обнюхивая его, целуя, желая. — Ты такой вкусный. Вкусный… Я хочу… Чанни-хён, прошу…       В висках стучит кровь, пока Минхо осознаёт в полной мере. Зацикленный на них обоих, Хёнджин наваливается на него, вылизывая его губы и лицо, и…       Вот, о чём говорил Чан, явно чувствуя себя неловко даже в переписке. Неужели он позволил Хёнджину сделать это? Неужели он ему уступил?       Стояком, натянувшим шорты, можно забивать гвозди, а Хёнджин, ощутив замешательство, лезет лапать его за задницу, и Минхо ошпарено подпрыгивает на месте и чудом выкручивается из его цепкой хватки. Он скатывается с кровати и замирает, тяжело дыша и глядя на разворошённую, измятую постель и Хёнджина, мечущего хвостом. В янтарных глазах — ни капли здравого смысла, только первобытная жажда и немой вопрос, как у кошки, у которой из-под носа вытащили кусок мяса.       Ничего не сказав, Минхо вылетает за дверь, хлопнув ей и оставив комнату в тишине.       Хёнджин ещё некоторое время недоумённо смотрит на свои руки и оглядывает комнату, не до конца понимая, как упустил желаемое, и только сквозь затуманенное сознание слышит хлопок двери и щелчок замка в ванной. Почти без сил, он, в горячке и возбуждении, падает со стоном полного разочарования на смятые простыни, когда чуткие уши улавливают мельчайшие звуки в глубине квартиры.       За закрытыми дверями ванной — приглушённое мокрое хлюпанье, шумное дыхание и несдержанные ругательства. Хёнджин знает, что Минхо делает там, дорисовывает эту картину в воображении, оттягивает шорты вниз и обхватывает пульсирующий член.       Минхо стоит над раковиной и быстро, остервенело дрочит, боясь взглянуть в зеркало перед собой. С подбородка вниз капают пот и слёзы, не попавшие в приоткрытый рот. Ненависть к себе отравляет чувство хлещущего, чисто физического удовольствия.       Единственное, что ему сейчас нужно — это спустить, привести себя в порядок и позаботиться о Хёнджине. Как родитель, как опекун.       Каким богам молиться, чтобы Хёнджина хотя бы немного отпустило к этому моменту?       В глазах темнеет, и кажется, что перед ним уже не раковина, а мягкие уши с кисточками, растрёпанные чёрные волосы и нежные губы, которые он только что попробовал на вкус, и это они жадно обхватывают его член, клыками царапая нежную плоть... Забыл снять с пальца чёртово кольцо.       Минхо кончает, содрогнувшись всем телом. Мокрый. Грязный изнутри и снаружи, чудом удержавшись на трясущихся на ногах.       Добивает заглушённое двумя дверьми, протяжное мяуканье. Невозможно не догадаться. Невозможно не представить, как Хёнджин, закатив глаза и зарывшись головой в подушку, вздрагивает от собственного оргазма, заставившего его хвост распушиться и трястись.       Минхо бы продал свою никчемную душу, чтобы увидеть его такого своими глазами.       Он отрешённо включает ледяную воду и встаёт под душ. Ему хочется, чтобы у него не вставал ещё очень долго, чтобы яйца поджались так сильно, будто он прыгнул в прорубь зимой при минус тридцати. Ещё бы вымыть голову изнутри, чтобы не осталось и следа от терзаний и воспоминаний о том, что только что произошло. И главное — забыть про когти. Когти! Почему Ким Сынмин не говорил о когтях?       Член слабо напрягается под холодными струями воды от мысли о них. Чёрт. Он извращенец.       Кулак врезается в кафель. Минхо обессиленно оседает в холодную ванну, оставаясь сидеть под хлещущим душем.       Потеряв счёт времени, он приходит в себя только когда его бьёт дрожь — он ужасно замёрз. Но в голове становится чище. Добавив горячей воды, Минхо слегка отогревается и выбирается, обматываясь полотенцем. В зеркале — жалкий вид. Он тут и там исцарапан, будто пытался засунуть таблетку в рот бешеному коту.       Чан бы такого не допустил. Да же?       Как теперь смотреть ему в глаза? Почему он уехал к маме именно сейчас, когда так сильно нужен?       Минхо замирает, закрутив на поясе узел из полотенца. Что подумает о нём Хёнджин, когда преодолеет свою лихорадку? Чем теперь Минхо лучше тех, кто когда-то похитил его мать?       Но ведь это же не он полез к нему с домогательствами, и нет ничего предосудительного в том, чтобы иметь отношения с гибридом по обоюдному согласию. Существует множество счастливых смешанных пар — сердцу ведь не прикажешь порой…       О чём он вообще думает?! Это же Хёнджин! Их подопечный, который почти как сын!       Минхо тяжело вздыхает и прислушивается. Хочется верить, что Хёнджин уснул и не поджидает его за дверью. Та скрипит, как в ужастиках, которые Минхо любит смотреть на выходных, и он осторожно выглядывает наружу. Не обнаружив на пороге гибрида, он, как спринтер, проносится по коридору в их с Чаном комнату и открывает шкаф: трусы, носки, спортивки, футболка, худи на молнии — пусть он сварится от жары в летнее время, но не будет никаких намёков на обнажёнку, никаких соблазнов. Был бы пояс верности — надел бы не задумываясь. Осталось только натянуть на лицо маску адекватного и заботливого хёна и не казаться странным.       Минхо давит улыбку себе в зеркале, будто бы только начал учиться этому незамысловатому действию. Получается хреново, но лучше, чем если он зайдёт в комнату Хёнджина со своим привычным лицом-кирпичом — Хёнджин тогда испугается, что его крепко накажут за произошедшее.       Минхо восстанавливает дыхание, набирается смелости и возвращается в комнату гибрида.       Тот, в совершенно неприглядном виде, уже не выглядит, как самое грешное искушение. Сейчас это их с Чаном Хёнджин, их гибрид, их приёмыш, мокрый от горячки, растрёпанный, скукоженный на простынях в своей личной агонии, несчастный, и, кто бы что ни говорил, всё ещё котёнок.       Видимо, почувствовав его присутствие, Хёнджин разворачивается на постели звёздочкой, обернувшись к нему, и Минхо не специально, честно, но прикипает взглядом к бессовестно оттянутой вниз резинке шортов и трусов, обнажившей всё, что между ног (и речь не о хвосте).       Боже, Хёнджин ведь был котёночком во всех отношениях. Маленьким и милым. А что это такое теперь?       Не думать. Не думать, мать твою!       Минхо старается методично и последовательно сделать всё необходимое: приносит питьевую воду и тёплую, чтобы снова обтереть Хёнджина; помогает ему переодеться; даёт лекарства. Тот ведёт себя вяло и устало клюёт носом.       Но когда Минхо заканчивает с гигиеной, а затем, закинув вещи в стирку, возвращается, чтобы убедиться в его нормальном самочувствии, то застаёт Хёнджина расплакавшимся.       Ткнувшись в подушку, тот шмыгает носом и хнычет, внезапно став гораздо уже в плечах и словно уменьшившись вновь до размеров ребёнка.       — Тебе больно? — Минхо обеспокоенно садится рядом и тянет за плечо, чтобы заглянуть в лицо. У Хёнджина красные щёки, и со слипшихся ресниц на них капают крупные слёзы, блестящие в свете настольной лампы. — Что случилось, Хёнджин-и?       Икнув, тот хватается за руку Минхо и заливается слезами, тычась в неё.       — Я просто, ик... Я хотел по-другому... Вам показать. Чувства. А получилось... Вот так. Хён, прости.       И, хотя для Минхо этот полуразборчивый лепет звучит как бессмыслица, тронутый за что-то живое внутри, он горько вздыхает и притягивает к себе растрёпанную ушастую голову, обняв. Всхлипнув, Хёнджин плачет ему в живот вперемешку с иканием. Глупый. Смешной. Хороший.       Любимый.       — Тише, — Минхо гладит его, баюкая, успокаивая и покачивая на коленях. — Не надо плакать. Всё нормально, слышишь? Всё будет нормально.       В это хочется поверить и самому. Хотя бы пока не вернётся Чан.