Ты, по-моему, перепутал

— Ужас! Какой ужас, — повторял Ци Жун раз за разом, — зачем я на это подписался?! Зачем я на это согласился?! — Впервые вижу тебя паникующим, — Лан Цяньцю не смог сдержать довольную ухмылку. — Хлеборезку закрой, чепушила коронованный! А то получишь! — Лазурный показательно замахнулся рукой, но небожитель даже не шелохнулся. — Да-да, обязательно получу. — Ты сдурел? Думаешь, раз мы с тобой месяцок нормально общались, то я тебя жалеть буду? Так вот, знай, что я не испытываю к тебе ни капельки сочувствия! — Ци Жун приложил к груди ладонь, говоря это с такой важностью, словно собирался разбить чужое сердце.       Изо рта бандита полилась целая тирада об отсутствии каких-либо положительных чувств к идиоту-из-Юнъани. Он привёл около десяти — нет, даже больше — аргументов, подтверждающих полное равнодушие к небожителю.       Лан Цяньцю раздражённо закатил глаза. Конечно, они с ним вообще никак не связаны. Всего лишь у них есть Гуцзы, топающий между ними и держащий обоих парней за руки. Они всего-навсего сейчас походили на родителей-геев с приёмным ребёнком.       Гуцзы, кстати, вёл себя удивительно тихо, зато его отец возмущался, как только что закипевший чайник.       Ещё часик назад Лазурный был невероятно рад и горд, ведь устроил сынишке прекрасный праздник в честь дня рождения. А потом заявился этот говнюк Цяньцю. И пошло всё по одному месту! Хотя, впрочем, так казалось только Фонарю, ведь самой идеи «сюрприза» он не знал.       Ци Жун ничего не имел против неожиданных подарков, особенно от Гуцзы. Но он не понимал, почему из-за этого необходимо встретиться с двоюродным братом! Да к чёрту! Пусть хоть весь мир подарят, но брать его с рук Се Ляня он не хотел.       Лан Цяньцю пришлось силком запихивать Фонаря в свою машину, чтобы Гуцзы смог воплотить свою маленькую мечту. И сейчас они шли на место встречи. — Нормально всё будет, не горячись ты так, — наследник Тайхуа уже чувствовал пульсирующую боль в висках от постоянных криков. — Нормально?! — Ци Жун скорчил лицо в ярости и закричал на всю громкость, что позволило ему горло: — Нормально?!       Только когда Гуцзы испуганно дёрнулся, он притих, зашипев на рядом идущего. Было заметно, что ему совестно пугать ребёнка своим не самым лучшим характером, но он осознавал свои действия слишком поздно.       Гуцзы, казалось, уже сомневался в своей задумке, да и сам Цяньцю уже переживал: наверное, можно было как-то обойтись без встречи с Се Лянем. С другой стороны, это было бы грубо, ведь именно бывший наследник Саньлэ помогал им осуществить желание именинника. — Слушай, — Тайхуа постарался говорить как можно мягче, — мы не заставляем тебя с ним мириться. Просто увидеться. Поверь, оно того стоит. — Не верю, — фыркнул Ци Жун, упрямо отвернувшись.       Небо ещё не окрасилось в бездонно-чёрный, но на улицах уже никого не было. Они подошли к зданию со странным дизайном. Для прохожан это был просто необычный домишко, но Фонарь таких видел очень много — это только снаружи выглядит так безобидно, а внутри, скорее всего, вовсе не милая старушка живёт с оравой котов.       Это всё походило на ловушку, но Лазурный не верил, что идиот Лан Цяньцю способен привести его в засаду таким подлым способом и под таким безжалостным предлогом.       Фонаря подтолкнули вперёд. Только зайдя внутрь, они ощутили контраст температур — погода неумолимо ухудшалась. — Добрый вечер, — посреди главного зала стоял лишь один Се Лянь.       Мягкая улыбка, казалось, была постоянной эмоцией на его лице, но, заметив маленького Гуцзы, Се Лянь стал выглядеть ещё радостнее. Гуцзы, в свою очередь, неловко помахал ему рукой. — Добрый вечер, — передразнил брата Ци Жун, корча лицо, как малолетка.       Наследник Сяньлэ довольно громко и устало вздохнул. Ци Жун повторил и это, только максимально наигранно. Любое, даже малейшее действие братца Фонарь изображал на свой лад, как искажённое зеркало, — не зря его в детстве прозвали Сяоцзин, — только показывал и выставлял он человека нелепым.      Се Лянь уставился на родственника, растерянно моргнув; даже не знал, как именно стоит реагировать. Лазурный тоже заморгал в ответ, делая наивное и глупое лицо. Умудрялся же насмехаться и изводить всех вокруг, даже слов не используя.       Лан Цяньцю толкнул Зелёное Бедствие под бок, отчего тот зло зашипел, но дразниться перестал.       Се Лянь уже давно не выглядел как небожитель. От прошлой грациозности и благородной гордости аристократа остались лишь едва заметные осколки.       Но в нём зародилась иная красота — простая и ласковая, как у деревенского юного мальчика, как у пастуха, за которым радостно бегут белоснежные овечки. В каждой маленькой мозоли на ладонях скрывалось тепло.       Однако Ци Жун, как и многие, видевшие наследника Сяньлэ ещё в рассвете сил, не могли забыть прошлого Се Ляня. А Сяоцзин так и вовсе воспринял подобное изменение чересчур категорично, приравнивая к запущенности. Он не хотел видеть брата простым и милым, он хотел видеть его на вершине этого мира, тем, кто олицетворял собой будущее.

«Смотреть противно».

      Возможно, подобные мысли весьма ироничны для того, кто опустился до жизни типичного бандита и вора. Но Лазурный Фонарь ненавидел смотреть на свои недостатки, зато прекрасно замечал чужие.       Парень испытывал слишком противоречивые чувства к единственному выжившему члену семьи, отчего хотелось плюнуть на всё — желательно в это миловидное лицо, притворяющееся, словно его хозяин не способен выбить всю дурь одним ударом, — и убежать, просто убежать. — Я выполнил твою просьбу, Гуцзы. А Сань Лан мне сильно помог, — Се Лянь, упомянув Собирателя Цветов, сразу же предусмотрительно глянул на младшего братца.       Его взгляд означал лишь одно: «Любая шутка или едкое слово про Сань Лана недопустимы». Вся затея, про которую ему поведали Цяньцю с Гуцзы, казалась сомнительной. Поэтому бывший небожитель попросил Хуа Чена не приходить с ним, дабы избежать лишних конфликтов — иначе всё пошло бы крахом.        Ци Жун фыркнул, сложив руки на груди и вскинув подбородок, как напыщенный индюк. Он уже презирал этот вечер всей своей погубленной душой. — Спасибо, — тихо прошептал Гуцзы, прижимаясь к руке отца. Он, очевидно, волновался. — Вот, держи.       Ци Жун с нескрываемым раздражением наблюдал за тем, как его сын берёт из рук Се Ляня бежевую папку.       Его маленький Гуцзы, крохотное проблемное создание, как всегда переживал из-за глупостей. Ручонки тряслись, а глазки бегали по полу. Сердце Лазурного сжалось, стоило глянуть, как тот переминается. — Ну давай, не томи, — Ци Жун обратился к ребёнку с мягкостью, которой не удосужился никто другой. — Ты… — Гуцзы теребил несчастную папку, в которой, очевидно, лежали какие-то бумаги.       Мальчик сглотнул, пытаясь унять дрожь в кончиках пальцев. То, что он замыслил, не было простым подарком, как нарисованная открытка. Он обдумывал это слишком часто и серьёзно, представлял этот момент по сотне раз на дню. И сегодня его желание станет реальностью.       Гуцзы вложил слишком скромный, на первый взгляд, сюрприз в руки Фонаря. Подождал, пока тот нетерпеливо откроет его, достав белую макулатуру с длинным чёрным текстом. — Ты будешь моим папой?       Ци Жун растерянно моргнул, глянув на младшего, а потом на бумаги — документы об усыновлении. Осознание «вдолбилось» в мозг слишком неожиданно, и парень вскрикнул то ли от шока, то ли от восторга, прикрыв рот ладонью.       На секунду его колени подкосились. Лазурный Фонарь сжался в плечах, его глаза сощурились и намокли. Слова застряли в горле.       Но как же так? Гуцзы ведь свято верил, что Ци Жун и так его отец. Но, судя по этой бумажке в его руке, его малыш прекрасно осознавал, что это всё было враньём. Сердце непроизвольно забилось с бешеной скоростью — да он на мотоцикле так быстро не гонял, как его кровь сейчас по артериям. — Мой мальчик! — Фонарь подхватил ребёнка, что до этого взволнованно жался к Лан Цяньцю, словно тот защитит его, если что-то пойдёт не так.       Ци Жун подкинул своё дитя в воздух и поймал в крепкие объятия. Гуцзы охнул и поджал губы, краснея всем лицом. — Уи-и-и! Конечно же, я буду твоим самым лучшим отцом! Мой дорогой сын, что за глупые вопросы?! Так и быть, сегодня я принимаю твой сюрприз, — Лазурный потёрся щекой о мягкую щёчку своего мальца.        Наверное, никогда ранее его лицо не выглядело таким милым и радостным, несмотря на потёкшие слёзы. Лан Цяньцю невольно замер и засмотрелся на Фонаря, переполненного счастьем. От этого зрелища он сам почувствовал, насколько жизнь прекрасна; это чувство разошлось тёплой волной по всему телу, вскружив голову. — Мы будем делать что хотим и жить в кайф! Я тебе любые-любые игрушки достану! Только лениться не дам, — Ци Жун, напрочь забыв про небожителей, трепал мальчика за нос и балаболил что-то непостоянное. Обещал, что они побывают на всех аттракционах, горках и качелях, попробуют каждый вкус мороженого.       Се Лянь невольно улыбнулся. Бесконечное количество сомнений роилось у него в голове, и только небесам известно, как Лан Цяньцю уговорил его достать эту бумажку, частично легальную — всё благодаря Сань Лану.       Цяньцю, взяв любые риски, связался с кровным отцом Гуцзы, чтобы тот отказался от любых связей с ребёнком, в том числе на официальных документах — за это мужчина попросил немалую сумму.       Цяньцю практически умолял бывшего советника поверить в Лазурного в последний раз, что тот не доведёт ребёнка своими выходками. Даже поклялся своей душой — самым важным, по его мнению, — что проследит за обоими.       Се Лянь считал, что совесть его двоюродного брата совсем оглохла и ослепла; что тот медленно «гнил» из-за плохого окружения и отсутствия воспитания.       Но сейчас видел, что Ци Жун остался тем же озорником, что и в детстве. Который любил веселиться и вредную еду, постоянно злился и капризничал. Только сейчас всё обожание переместилось с «самого лучшего братца» на Гуцзы. И отчего-то это радовало.       Словно из пятки назойливую иглу вытянули. И это не значит, что Ци Жун для него был нежеланным бременем. Просто сейчас стало очевидно, что Сяоцзин не помешан, а любит. Сейчас это здравая эмоция, более-менее осознанная, что для Фонаря редкость. — Ци Жун, тебе нужно оформить и подписать их, — наследник Сяньлэ аккуратно прервал радостные танцы будущей семьи. — Хах! Да запросто! — Лазурный широко скалился, иногда протирая глаза от слёз.       Он даже не стыдился их, хотя в любой другой ситуации выколол бы себе очи, лишь бы не позориться — сейчас ему на окружающих плевать, абсолютно плевать. Сейчас в его жизни есть только одно маленькое чудо.       Лазурный Фонарь, довольный настолько, словно выиграл все лотереи жизни, всё равно подтрунивал над Се Лянем. Но совсем по-детски, вплоть до высунутого языка и повторяющегося «бе-бе-бе». О небеса, даже Гуцзы выглядел взрослее.       Ци Жун пошёл за братом, отправившимся за ручкой на столе, с такой напыщенностью, что через пять секунд споткнулся о собственную ногу — или самомнение — и поцеловался с полом. Наследник Сяньлэ лишь покачал головой, помогая подняться.       Спустя полчаса объяснений, как ориентироваться в тексте, поставив свою закорючку в документе, Фонарь вдруг придумал отличную идею, как заставить старшего брата желать провалиться под землю: — А ты когда со своим «щеночком» расписываться будешь? — А? — Се Лянь растерянно посмотрел на горе-родственника. — Ну, когда с псом Хуа Ченом свататься будете, голубки? Ха-ха! Я обязательно приду на вашу свадьбу, чтобы устроить незабываемое шоу! Ихи-хи! — Ци Жун, увидев покрасневшую от стыда физиономию брата, звонко засмеялся, как железный колокольчик. — Ци Жун! Аргх! — Се Лянь прикрыл лицо рукой, потерев виски, но алые-алые уши выдавали его с потрохами. — Фу, педики, — Лазурный брезгливо высунул язык, показывая всю свою гомофобность и вовсе её не стесняясь.       Лан Цяньцю, что всё это время смотрел на Фонаря — на необычные малахитовые глаза, ресницы, плавные или же резкие движения рук, — за мгновение выпал из уютного мира, состоящего из мечты и влюблённости.       Вот чёрт! Да какой там чёрт — весь ад, похоже, вложил свою частичку в этого невыносимого человека, даже сам Дьявол. Цяньцю совсем забыл, что Ци Жун ненавидит геев! А ведь он втюрился в него по уши! Без преуменьшения, готов головой биться каждую ночь из-за снов исключительно о главаре бандитов и грабителей.       Небожитель мысленно взвыл, проклиная свою судьбу. Ну почему его драгоценнейшие гормоны не обращали внимания на милых и дружелюбных людей? Почему в груди всё до жути приятно скручивало при виде токсичного и наглого парня? Лан Цяньцю поник, уставившись куда-то в пол и ничего не слыша и не видя. — Не забудь потом поблагодарить своего друга, — прошептал Се Лянь своему непутёвому брату. — Не обязан, — Ци Жун скрючил лицо.       Ну не нравилось ему называть идиота-из-Юнъани другом. Да какая между ними дружба? Это же глупость! Они кто угодно, но точно не друзья.       Да, дурачок Цяньцю умудрился переубедить его, уверить, что даже в Юнъани может найтись кто-то сносный. Тем более Златовласка был полезным, гораздо полезнее всех его подчинённых вместе взятых — небожитель всегда искренне старался выполнить его просьбы и пока что ни разу не оставил Фонаря недовольным.       Лан Цяньцю был полной противоположностью отца Лазурного — невыносимого выродка. Он был терпеливым, мягкотелым и притягивал к себе удачу. — Он очень старался, чтобы вас порадовать, — Се Лянь слегка улыбнулся и уточнил свою мысль: — Чтобы порадовать тебя. — Я не просил его, пусть делает что хочет, — Ци Жун глянул на «друга» и поёрзал, чувствуя непривычное смущение.

***

      Большие снежинки, похожие на куски сладкой ваты, падали на поверхность земли. Белое блестящее покрывало отражало луну, которая ярко горела среди безоблачного и чёрного неба. — Почему ты так не любишь людей с нетрадиционной ориентацией? — тихо спросил Лан Цяньцю, прервав уютную, но задумчивую тишину.       В последнее время это стало традицией: после того, как парни уложат Гуцзы в кровать, они нередко выходили на крыльцо.       За исключением ночей, когда Ци Жун уезжал на важные «миссии» вместе с его бандитами. Но, к счастью, в такой холод даже надоедливые Фонари — им надо было прозвать себя «Лазурные комары, блуждающие в ночи» — становились менее активными.        Нос и щёки уже покраснели от колючего мороза, но никто не собирался заходить внутрь, высматривая среди звёзд что-то незнакомое. Каждый желтоватый «плевочек» в небе можно было отчётливо разглядеть, наслаждаясь отсутствием шума, ведь дом Лазурного находился довольно далеко от города, в каком-то позабытом всеми глухом месте среди лесных деревьев. — Ха? — Ци Жун с быдловатым лицом повернулся к нему, не сразу поверив своим ушам. Ну кто будет спрашивать такой бред?       Вообще-то он выходил на улицу не ради романтической атмосферы, где два человека общаются без слов. Он просто любил сидеть в наушниках и рисовать на снегу матерные слова или примитивное подобие мужского полового органа. А сделать это можно было только тогда, когда сынишка не видит, то есть спит.       В былые времена, когда в его трёх комнатушках существовали только он и его психические расстройства, парень и вовсе ночью выходил на улицу, чтобы кричать и материть всех, распугивая птиц в округе. — Ты долбанулся, придурок, такое спрашивать? — несмотря на колкость, Ци Жун вынул из ушей наушники, которые, между прочим, украл у Цяньцю из кармана.       На самом деле Цяньцю прекрасно знал, что его вещь забрали без спросу, но ему не жалко. Пусть хоть навсегда себе оставит. — Что в этом плохого? — не унимался небожитель. — Да потому что это противно! Только представь: придётся касаться другого мужика, целоваться с другим мужиком, так ещё и заниматься сексом! Мерзость какая! Тьфу! Как им от себя не противно?! — Лазурного чуть не вырвало от собственных слов, а Тайхуа сильно смутился от упоминания последнего аспекта. — А как же обмен взглядами? Лёгкие касания, тепло в сердце, любования партнёром? А забота? — Лан Цяньцю уже хотел продолжить бесконечный список, но его перебили оглушительно громким чихом, от которого парень чуть не подпрыгнул. — Апчхи! Да кому это нужно? Всех волнует подобная розовая муть только в самом начале отношений, когда всё прекрасно и сказочно. Зато потом сплошное разочарование и отвращение, — Фонарь фыркнул, потёр нос и, опрокинувшись назад, разлёгся на холодном коврике возле входной двери. — Разве у всех так? — недоверчиво прошептал наследник, посматривая на собеседника сверху вниз. — У всех, — уверенно повторил лежащий. Услышав в ответ тишину и рассудив, что молчать больше неохота, он продолжил: — А отношения со своим полом выглядят ещё бредовее. Бред в квадрате. Сплошное унижение и подлизывание. Все геи — это полуумные придурки.       Наследник Тайхуа перевёл взгляд в сторону, перебирая пальцами края рукавов. Ему было физически больно это слышать — захотелось похоронить себя в соседней канаве, чтобы его тело нашли только весной. Но, вместе с тем, ещё сильнее хотелось дать затрещину этому существу за столь стереотипные и плоские взгляды на жизнь.        И тут, когда со стороны Ци Жуна послышалось зловещее хихиканье, по позвоночнику толпой пробежались мурашки. Как быстро током шандарахнуло — сейчас точно что-то будет.       Лазурный Фонарь присел и нагло навалился на спину уже постоянного гостя. Его дразнящий голос зазвучал где-то под ухом. — Совсем забыл, что один из представителей «голубых» сидит рядом со мной, ихи-хи! Ты только подтверждаешь мои великие слова о тугодумности таких индивидов, — довольный своими ядовитыми шуточками, Фонарь похлопал Цяньцю по плечу.       Небожитель покраснел с головы до пят, обернулся и зло уставился на грубияна. Ци Жун широко оскалился, блестя колючими глазками и игнорируя маленькое расстояние между ними — он не из тех, кого волнуют личные границы, и частенько сам быковал, сталкиваясь с Златовлаской лбами. — Издеваешься? — почти обиженно спросил предприниматель. — Разумеется, балда красноухая, — сладко пропел нелегал. — О как, — Лан Цяньцю фыркнул, как кот, обхватил бандита вокруг пояса, вставая на ноги и поднимая неугомонного шутника.       Ци Жун расхохотался, опираясь руками о чужие плечи. В такие моменты, когда ему удавалось довести наследника Тайхуа, он ощущал себя богоподобным гением, и это чувство — одно из лучших, что он когда-либо испытывал.       Наследник повалил тушу смеющегося безумца в сугроб, закапывая его там же, за что получил холоднющим снежком в лицо, пока удерживал дёргающегося парня. Вскоре и сам он заразился смехом, только, в его случае, безобидным и приятным; до момента, когда Лазурный не воспользовался моментом и не повалил его на спину. — Педик! Педик! — дразнился Фонарь, кожа которого казалась ещё бледнее под лунным светом, как у кровопийцы.       Юноши катались по всему двору, пытаясь утопить друг друга в морозной белизне, одновременно забавляясь и споря на серьёзную тему. — А сам-то? Из нас двоих на педика больше ты похож, — Цяньцю не хотел уступать, хоть и ни в одной словесной перепалке с Фонарём не выиграл. Он боялся сказать лишнего, зато его собеседник ни капли не стеснялся своего словарного запаса. — Это почему ещё?! — возмутился Лазурный, расставив кулаки по бокам бёдер. Последний, кто сравнил его с педиком, ещё неизвестно, жив или мёртв. — Ну, как сказать… Ты ведь и красишься, и маникюр делаешь, — Лан Цяньцю уже начинал краснеть от собственных фраз под разъярённым взглядом двух малахитов. — И что?! Мне не идёт, что ли?! — прикрикнул Ци Жун, уже готовящийся выбить чужую дурь. — Идёт, очень идёт, — слишком серьёзно и искренне заявил небожитель. — Ну, значит, не выделывайся, чупакабра длинноногая! — Ци Жун гордо вскинул голову, отряхивая вывалившиеся из-под шапки волосы.       А потом подумал, что это всё как-то странно. Но переживать о чём-то — не в его стиле, поэтому он удобно улёгся рядом с идиотом-из-Юнъани, положив голову на его плечо. После их активных игр тело нагрелось, а щёки покраснели лишь сильнее.       Звёзды сегодня были прекрасны. Но наследник Тайхуа находил их не такими красивыми, как тот, кто был сейчас рядом с ним. Он любил моменты, когда, после короткой вспышки ярости, его Зелёное Бедствие успокаивалось и мирно дышало под боком.       Завтра Ци Жун снова будет уверять своих товарищей-бандитов, что он лишь использует отпрыска Юнъани, вытягивая из него деньги; не желая, чтобы кто-то прознал про их в какой-то степени тёплое сосуществование.       Совсем скоро, в очередной раз, в абсолютно рандомный день, Ци Жун и его шайка нападут на машину или здание его компании, обсмеют на весь интернет и напишут на любой вертикальной поверхности, что он «лох».       Но сейчас сердце билось чуть быстрее от гармонии, от уюта, от желания наконец стать смелее и обнять.