Лучшие из нас

В коридоре послышались грузные шаги, и Дадли едва успел спрятать газету под подушку прежде, чем отец вошел в комнату. Сердце колотилось в горле, и он мог только надеяться, что ему удалось изобразить на лице должную долю равнодушия. — Ну-ка сынок, как тебе тут? — папа неловко повернулся и чуть было не снес стеллаж с книгами. — Ух, проклятая дыра! — уже в который раз за день выругался он. По-медвежьи потоптался на месте, ухнул, крякнул. Нахмурился. Впрочем, тут же снова нацепил улыбку, словно не желая показывать Дадли, как ему не нравится их временное жилище — мол: «эй, сынок, ну все лучше, чем тогда, шесть лет назад, м-м-м?». — Обживаешься потихоньку? Дадли кивнул. За окном было темно, внизу что-то тихо делала мама, и все они — все трое — весь день пытались делать вид, что все нормально, что все совсем так же, как всегда. Отец утром читал газету — пусть бы и вчерашнюю, а мама преувеличенно бодро рассуждала, что неплохо бы посадить в маленькие горшочки на подоконнике герань: без зелени временное убежище совсем не похоже на дом, и это недопустимо. Дадли сразу после завтрака заперся наверху. Родителям он соврал, что ему нужно повторить материал перед начало учебного года (учебного года? Неужели они будут притворяться и дальше, что в этом году он, как любой другой школьник, пойдет учиться?), а сам почти три часа строчил на крошечном кусочке пергамента подробный отчет об их переезде. Текст еще пару минут чернел угловатыми линиями, а после растворялся — и тогда Дадли писал дальше. И дальше. И дальше. Он закончил только к обеду: спрятал пергамент в карман кофты, честно съел все мамино жаркое, с четверть часа поболтал с отцом о моторах для газонокосилок. Сказался усталым — поднялся к себе. Достал пергамент, немного подрагивая от волнения, и точно — красные буквы, написанные каллиграфическим шрифтом с наклоном, уже появились на белой шероховатой поверхности. «Не знаю ничего существенного — было большое сражение, кто-то погиб. Точно неизвестно, кто именно. Среди наших тоже есть убитые и раненые, шесть или восемь человек. Все держат в большом секрете.» Это было все, что знал Дадли. Мать не знала даже этого. Ночью он слышал, как она плакала: она встала около половины второго — он тогда не спал, читал, спрятавшись с фонариком под одеялом, книгу, переданную с черной совой еще в июне, «Черные артефакты и способы их воздействия» — встала, и, побродив бесцельно с минуту по кухне, вышла на крыльцо. Окно Дадли располагалось прямо над ним, и он, прокравшись к нему, видел, как мать стояла, обняв себя руками, и курила эти свои тонкие сигареты, которые так ненавидел отец и которые она все равно умудрялась где-то добывать и прятать. Может, тоже наследие магического мира? Под матрасом у Дадли лежали, рассортированные по годам, выпуски «Пророка», которые он, спешно собираясь неделю назад, нашел в одной из старых шляпных коробок матери. Интересно, а отец знал, что она их выписывала все эти годы? Отец еще немного помялся в дверях, будто бы не в силах сообразить, о чем мог бы поговорить с сыном, а после вышел, неплотно прикрыв за собой дверь, как будто неуверенный, стоило ли это делать или нет. Даже он, непробиваемый, чувствовал себя не в своей тарелке. — Пап! — Дадли сам для себя неожиданно вскочил, чуть было сам не уронил проклятый стеллаж с книгами, пребольно стукнулся мизинцем правой ноги, чуть не растянулся, запнувшись в дверном проеме, бросился следом. — Пап! — он был уже на лестнице. — От Гарри все еще нет вестей? Тот замялся на секунду, словно не мог решить, стоит ли ему рассыпаться в ругательствах, как бывало всегда, стоило кому-нибудь упомянуть его племянника, но в конце концов просто мотнул головой. — Нет, — как-то сжеванно просипел он и поспешил вниз. Его тяжелые шаги стихли в гостиной, протяжно скрипнуло кресло. Дадли так и остался стоять наверху, вцепившись пальцами в перила лестницы. На кухне звякнула кастрюля — мама в четвертый раз с момента их приезда перекладывала кухонную утварь. Он вернулся в свою комнату и снова завалился на кровать, закладывая за голову руки и глядя в зеленоватый потолок над головой, на котором причудливым узором расположились светлые блики с улицы: полоска, еще одна, пересекающая толстая и кривая, красный блик… Есть не хотелось, и десерт, заботливо принесенный мамой, так и стоял на тумбочке, забытый и не нужный. Ай, бодяга! Увидел бы это Гарри — не поверил бы… — Гарри, — задумчиво прошептал Дадли, а затем сердито нахмурился. Вот еще, не хватало начать разговаривать с воображаемым кузеном! Впрочем, докучливый кузен весь день — да и три дня до этого — никак не шел из головы. Подходило к концу тридцать первое июня, его день рождения, а вестей все не было, ни по маггловской почте, ни по совиной. Неизвестность давила. По телевизору в понедельник показали их старый дом на Тисовой улице — диктор говорил, что, вероятно, произошла утечка газа, соседи охали и выражали радость по поводу того, что внутри никого не было, бабуля из дома напротив обвиняла во всем мигрантов и почему-то геймеров, и никому и в голову не пришло, что эти разрушения сделали люди, охотившиеся за семнадцатилетним мальчишкой-волшебником. Да что уж там! Дадли и сам бы не поверил, если бы не просыпался аж до тринадцати лет от фантомного зуда в поросячьем хвостике. Что же случилось той ночью? В доме произошла схватка? Или преследователи, вломившись и не найдя никого внутри, так рассердились, что едва не сравняли дом с землей? Дадли этого не знал. Впрочем, в этом он был уверен, все очевидно пошло не по плану: он не был идиотом, и он слышал, как друзья его кузена обсуждали, что операция специально была назначена на двадцать шестое, чтобы она прошла тихо. Да разве же взрыв целого дома относился к категории «тихо»? От того — другого — тоже не было вестей. Они с Гарри никогда не дружили. Напротив: Дадли задирал тощего и хилого братца, тот платил ему колкими ответами, затем, когда они подросли, угрозами колдовства. Навряд ли они скучали друг по другу, когда в сентябре разъезжались по школам, но они все равно были кузенами, они были родней — и это что-то да значило. Даже если они и были худшими кузенами на свете. Но тот — другой — говорил, что магия крови всегда была самой сильной из существовавших. И Дадли, который шесть лет назад бы завопил, что это не так, и всеми силами отрицал бы любую связь со своим ненормальным кузеном, теперь мог только кивнуть в ответ на это: да, разумеется. Разумеется. Разумеется, его никто и не подумал брать с собой, когда странные люди в странной одежде пришли за Гарри. Да и с чего бы? Он был просто не-волшебным жирным кузеном Гарри — судя по всему, он даже никогда толком и не знал, кто такой Гарри. Когда тот, в черном плаще, впервые пришел к нему, Дадли сначала решил, что это такая шутка. Это его-то кузен, этот тощий придурок со шрамом и очками, это он-то главная звезда всего лондонского андеграунда в нелепых балахонах, да? Шутка что ли, а? — Поверь мне, — просвистел тогда сквозь зубы пришелец с палочкой у пояса. — Я первый в очереди, чтобы этот… этот… чтобы твой братец никогда не рождался на свет. Увы — кажется, такой привилегии у нас нет. — Поверь мне, — прошипел, купаясь в черный капюшон, человек, возникший посреди его спальни как будто из ниоткуда. — Я ненавижу мальчишку всем сердцем. — Просто поверь мне, — сказал он, тяжело вздохнув. — Я бы убил его, если бы только мог. И тогда — впервые, наверное, за свои пятнадцать лет жизни — Дадли впервые по-настоящему понял, почему, когда ему было семь, его мать в кровь расцарапала лицо какому-то кретину в мантии, который пришел к их порогу. Потому что именно тогда, стоя посреди своей спальни напротив тощего человека в черной мантии, он почувствовал, как внутри что-то взревело, зашаталось, завыло, и прежде, чем сам понял, что делает, он нанес сокрушительный удар в челюсть этому волшебнику в капюшоне. Волшебнику, который хотел Гарри убить. Гарри был его чертовым кузеном. — Я знал, что нет в мире магии сильнее, чем родственные узы, — сказал человек в черном, рукавом стирая кровь с подбородка и аккуратно вставая, придерживаясь за стену. — Я знал это. Дадли ничего не рассказал тогда ни отцу, ни матери — а Гарри вернулся из школы через три недели бледной тенью самого себя, едва живой, посеревший, с заплаканными глазами, и Дадли не решился ничего рассказать и ему. По ночам он слышал, как кузен тихо плачет, подвывая, в своей комнате. Дадли ворочался до середины ночи, пока рыдания не стихали, а наутро не решался поднять глаз, чтобы посмотреть на исхудавшую тихую тень в очках, которая спускалась к завтраку последней. Гарри почти ничего не ел — даже отец, кажется, начал волноваться, потому что в один из вторников вдруг повел их всех ужинать в ресторан — и, кажется, перестал переписываться со своими друзьями. Белая сова сходила с ума в клетке и ухала, и дошло до того, что вмешалась мать и сама выпустила птицу на ночную охоту. Гарри, всегда так ревниво охранявший свою крылатую подругу, даже не возразил. Прошло почти две недели, когда однажды ночью Дадли все-таки не выдержал. — Эй, — тихо позвал он, заглядывая в комнату кузена. — Эй, Гарри. Могу я войти? Он не получил ответа, но все равно вошел. Гарри лежал, свернувшись под одеялом в маленький клубок, и Дадли удивился, каким маленьким и каким одновременно непропорционально большим кажется ему его кузен. Рядом на полу лежал раскрытый альбом — и оттуда, смеясь, махали руками пять или шесть человек, разобрать в полумраке было трудно. Один из них, кажется, был отцом Гарри. У него была такая же непослушная шевелюра. — Хей, ты можешь со мной поговорить, ты знаешь? — сказал Дадли, присаживаясь на краешек кровати. — Я… я правда не буду смеяться, я обещаю. — Еще помолчал — искал верные слова. — Я помочь хочу, Гарри. Что случилось? И, наверное, Гарри уже очень устал плакать в одиночестве, потому что из-под одеяла вдруг вылезла его тонкая бледная рука и ухватилась за краешек пижамы Дадли, как младенец хватает протянутый палец. Сжалась, что костяшки побелели, а потом Гарри скрутило новым приступом рыданий, и он непроизвольно подтянул лицо к ладоням, да так и уперся, нелепо и неудобно, лбом куда-то в ногу Дадли. А тот гладил его по спине и что-то бормотал. Ничего толкового в голову не шло. — Его звали Сириус Блэк, — сказал Гарри наконец, когда слезы, верно, подошли к концу. — Он был самым храбрым и самым верным из всех, кого я только знал, и он был моим крестным. И он погиб на моих глазах, погиб из-за моей глупости, моей доверчивости и моей вспыльчивости. И я никогда не смогу простить себя за это. И снова заплакал, на этот раз без слез. А, когда он все-таки уснул, Дадли перевернул его одеяло, чтобы мокрая от слез ткань смотрела наружу, укрыл его, и затем, мрачный и не испытывающий ни малейшего желания ко сну, спустился на кухню. За кухонным столом сидела мать. Перед ней стояла пустая рюмка с остатками чего-то темного на дне. — Он сказал хоть что-нибудь? — спросила она хриплым голосом, а Дадли открыл холодильник, достал бутылку молока и сделал два больших глотка прямо из горла. — Сказал, что Сириус Блэк погиб у него на глазах, — сказал он в конце концов. И тогда мать испустила какой-то странный, свистящий звук, опустила голову на скрещенные руки и тоже заплакала, тихо и почти беззвучно. Сириус Блэк тоже был человеком из неизвестного, неизведанного Дадли мира. Мира Гарри, его рыжего подпевалы и того — другого. Но наутро, когда Гарри спустился вниз, мать, впервые на памяти Дадли, вдруг встала со своего места, двумя длинными шагами нагнала племянника и обняла, крепко прижимая его голову к себе. Обняла, тихонько покачиваясь, а сам Гарри вдруг замер под этим прикосновением, не отбрыкиваясь, как обыкновенно делал. Отец отвернулся, уставившись в телевизор, и мать, едва заметно перебирая рукой волосы Поттера, сказала едва слышно: — Когда мне было восемнадцать, он покрасил мои волосы в фиолетовый. Он рассказывал? — спина Гарри напряглась, но он едва заметно промычал отрицательно. — Хм-м… А он покрасил, знаешь. Мне назло покрасил. Он был такой… — Козел? — прошептал Гарри как-то разбито, а мать вдруг рассмеялась, тоже тихо-тихо. — Просто невозможный, — сказала она, утыкаясь носом в чужую макушку. — У него был такой тупой смех, как у собаки. А твоя мама говорила, что он и в самом деле мог становиться собакой. Я никогда не верила ей. — Он и правда мог, я сам видел, — промычал Гарри куда-то ей в плечо. — Страшный такой, драный, весь в колтунах. Профессор Люпин говорил, что сдаст его на груминг. — О, добрый старый Ремус, — улыбнулась мать, и было в этой улыбке что-то печальное и что-то счастливое. Странное сочетание. Дадли сделалось неуютно. Как будто был целый огромный мир, про который он ничего не знал и в который никто его не звал. Он обернулся на отца, слепо уставившегося в телевизор, и подумал, что, наверное, понимает его: даже без волшебной палочки — мать была частью этого неизвестного, странного мира. А они с отцом не были. — Ремус всегда приносил с собой шоколад. Он до сих пор так делает, да? Без него, думаю, Сириус ни в жизни не закончил бы школу. Он всегда был таким… Таким… — она едва слышно всхипнула, и в этот момент что-то сломалось, что-то надломилось, что-то незримо и невозможно изменилось, потому что Гарри вдруг обеими руками вцепился в ткань ее блузки, а она обняла его еще крепче, как, должно быть, не обнимала вообще никогда. — Расскажешь мне, как это случилось? — попросила она шепотом. А Дадли с отцом до самого полудня просидели перед телевизором, и папа делал вид, что ничего необычного не происходит. И Дадли едва не позабыл о том странном человеке в плаще. До него ли было? Отец вообще всегда отлично делал вид, что все в порядке. В порядке — когда чашки начинали летать, если маленький Гарри злился. В порядке, когда сотни сов заполонили всю округу и загадили всю крышу. В порядке, когда трое рыжих мальчишек на летающей машине вывернули к чертям оконную раму комнаты Гарри. В порядке, когда Гарри… Словом, отец отлично умел игнорировать все, что не объяснялось законами физики, и избирательно игнорировал все остальное. Наверное, точно также он игнорировал и мамины газеты, на которых на первом развороте с фотографии махал рукой какой-нибудь оригинал в мантии, и странные разговоры Гарри с камином, и то, что иногда у мамы на кухне вдруг среди приправ мелькали какие-то стеклянные пузырьки, не похожие на паприку из супермаркета. Папа не любил все волшебное и брезгливо отворачивался от него. Человек в мантии ненавидел, напротив, все обыкновенное. — Спасибо большое, я предпочитаю нормальные способы связи, — презрительно скривился он, когда Дадли — это, кажется, был октябрь девяносто шестого — рассказал ему об армейский передатчиках. И после вышел в камин, растворившись в огненных языках. Нормальные, да? Ну-ну… Человек в мантии не называл своего имени и никогда ничего не просил от Дадли. Он лишь сказал ему, что однажды придет время — и с тех пор появлялся, время от времени, всегда неожиданно и каждый раз по-новому, приходил и уходил. Дадли отлично помнил, как однажды этот странный волшебник появился в спортзале его школы, такой странно-нелепый и вместе с тем грозный. В тот день Дадли, кажется, надеялся позвать на свидание Элли Чарльз. Увы — вместо этого пришлось придумывать отговорки для неугомонных товарищей по команде и искать укромное местечко для разговора, прячась в тренерской. Тогда же, в этот вечер, маг в капюшоне впервые снял его — скинул одним движением, вздернул подбородок, и, хотя Дадли не впервые видел его лицо, он поразился, какие усталые глаза были у этого человека. Такие разве бывают? — Твой кузен говорил когда-нибудь о дневнике, который он уничтожил четыре года назад? — спросил человек в мантии, и Дадли мотнул головой. Он привык, что и понятия не имел, что происходит. — Хорошо. А говорил что-нибудь о василиске? А о кольце с камнем? Ты знаешь, что такое крестраж? Дадли не знал. Он, кажется, не знал ничего, и домой он пришел поздно, покачиваясь от усталости. Мать попыталась его обнять — он увернулся. — Не сейчас, мам, — сказал он. — Прости. Это был трудный день. Он заперся у себя и, уставившись в потолок, долго думал о том, что рассказал ему человек в капюшоне — о трех запретных заклинаниях и частях расколотой души. Раньше Дадли всегда полагал, что душа — религиозная фантазия христиан. Он думал о страшном маге, имени которого ему не назвали также, о том, как ужасно и как отвратительно неотвратимо погибла, оказывается, тетя Лили и ее муж, пытаясь предотвратить неизбежное, и думал о том, как шестнадцать с половиной лет он был убежден, что они погибли в автокатастрофе. Думал о Гарри, который, оказывается, и сам был на волосок от гибели каждый год в этой своей волшебной школе. Может, лучше все-таки была бы публичная городская? — Посмотри на эту метку, — сказал человек в черном плаще. На сгибе его локтя была странная татуировка, черная и зловещая. Капилляры вокруг нее полопались, как от свежей татуировки, только вот отметина пульсировала, как живая, и даже Дадли, далекий от мира магии Дадли знал, что это совершенно точно не обычная краска. — Это метка Того-Кого-Нельзя-Называть. Те, кто поклялись служить ему, получают такую метку, и он в силах призвать нас, если на то будет необходимость, и мы в силах призвать его. Это… Это вроде клейма. — Так ты… служишь ему? — спросил, замирая сердцем, Дадли. — Да, — ответил человек в плаще, и в глазах его появилась сталь. — Я служу ему. И скоро я убью для него. Этот разговор оставил Дадли разбитым и испуганным, и тем вечером, лежа в кровати, заперевшись в своей комнате, он и думать забыл о Элли Чарльз. Он думал о крестражах — какое страшное, какое отвратительное слово! — и думал о человеке с усталыми глазами, который решил играть в свою игру и теперь ждал, ждал своего часа, рассчитывая вложить всю силу в сокрушительный последний удар. Дадли стал пропускать встречи с друзьями и тренировки. Вместо этого он читал старинные манускрипты — часть из них время от времени так и изворачивалась, чтобы оттяпать ему руку — и тонкие дневники в черных обложках, принадлежавшие некогда некоему К. Квирреллу. Иногда он набирался смелости, чтобы задать вопрос через волшебный пергамент человеку в черном. Он прятал под матрас книги и собственные записи, стоило ему услышать на лестнице нервные быстрые шаги матери или грузную поступь отца. Когда спустя несколько недель Гарри вернулся, снова осунувшийся, но в этот раз как будто бы полный изнутри чего-то яростного, чего-то огненного, Дадли стал читать подальше от дома, прячась по в публичной библиотеке, но в старом корпусе школы, то на заднем дворе Джеки Барнс, который, в общем-то, было все равно, есть ли Дадли или его нет. Наверное, последнее осознание к нему пришло, когда Дадли услышал разговор матери и изможденного волшебника, который приехавшего к ним за три недели до дня рождения Гарри. Поттера дома нет. — Пойми, Пет, министр просто трус. Газеты все врут. К сожалению, другого выхода у нас нет, они убьют мальчика, — говорил он, вздыхая тоскливо и мягко. Он выглядел так, словно много-много лет был на войне и теперь не был уверен, вернулся ли на самом деле домой. — Пет, мне это не по душе не больше, чем тебе, поверь. И я знаю, для Вернона… — Вернон переживет, — жестко сказала тогда мать, вскидывая подбородок. — Вернон как-нибудь это переживет, он не маленький. И Дадли тоже переживет. Но Гарри должен жить, я не позволю этому исчадью ада убить его, как он убил мою Лили. И ты, Ремус, ты тоже не позволишь ему сделать это, поклянись мне. К моменту, когда мать сообщила им с отцом, что вскоре им предстоит навсегда уехать и никогда больше не вернуться, он прочел дневники загадочного К. Квиррелла уже шесть раз. Толстый том «Запрещенной магии и ее последствий» — до половины. Дадли не идиот. Может, он и не волшебник, но основы колдовства — не совсем то же самое, что атомная физика, а, к слову сказать, на городской научной ярмарке в прошлом году Дадли занял седьмое место. Дадли не дурак. Поэтому, когда он лежал, спрятав выпуск маминого Пророка под подушкой и ждет новостей — хоть каких-нибудь, пожалуйста, это невыносимо — он уже знал, чем закончится эта история. Не знал, но… Догадывался, наверное. Это было, в общем-то, очевидно. Он уже почти два года знал того, другого, с усталыми глазами и страшной меткой на руке. Должно быть, он получил ее, будучи совсем мальчишкой. У Дадли, в общем-то, не осталось иллюзий. А человек в черном появился только через полтора месяца, измученный, кажется, еще больше, чем обычно. Его волосы сальные и прядками спадают на лоб, когда он сбрасывает капюшон. — Гарри Поттер в бегах, — сообщил он. — Дом его дружка, Уизли, разгромлен. Они не вернутся в этом году в школу. И рассказал Дадли о том, что, в общем-то, не был до конца честен с ним, потому что сам принимал участие в облаве на Поттера в ту ночь в июле, но что действительно до самой середины августа они не знали, кто на самом деле принимал участие в операции, и что близнецы Уизли — те двое, которые много лет назад выломали окно спальни Гарри — отправили в госпиталь по меньшей мере пятьдесят соратников Того-Кого-Нельзя-Называть, когда новая облава на Гарри Поттера накрыла свадьбу кого-то из его друзей, и что в Хогвартсе теперь все совсем-совсем иначе, чем раньше. — И я должен сказать тебе еще кое-что. Дамблдор узнал это незадолго до смерти, и, вероятно, Гарри все еще не знает, — человек в мантии с силой растер лицо ладонью, и Дадли вдруг стало смертельно жаль его, жаль Гарри, жаль мать и отца. Мама с папой еще не знали ничего — для них все было только впереди. — О крестражах? — спросил Дадли, и человек с усталыми глазами кивнул ему. — Я догадался. Тот-Кого-Нельзя-Называть убил в ту ночь его мать, часть его души должна была куда-то деться, верно? — Верно, — кивнул волшебник с грустными глазами, и его губа дрогнула еле заметно. — Я просто… Я не понимаю. Почему Гарри? Почему обязательно это должен быть Гарри? — спросил он в приступе малодушия, хотя и сам знал ответ. — Потому что никто, кроме него, не сможет сделать этого. А сам он не сможет тоже, — ответил волшебник с тоской в глазах. Это было справедливо. И это было правдой. Дадли знал это. Смерть ждала Гарри за углом, и кому-то умереть было надо. — Это… это вроде операции на сердце, — сказал волшебник в черном, впервые на памяти Дадли действительно подбирая слова. — Хирургическое вмешательство. Но дело в том, что это все еще кусок живой души. — Если Тот-Кого-Нельзя-Называть узнает, это может быть концом, — сказал Дадли, и он действительно отлично понимал, что это значило. И теперь это стало лишь вопросом времени. И оставалось только ждать.