Лучшие из нас

В общем-то, ампутировать душу — это легко. Это только звучит так громко и важно, а на самом деле душа еле держится за тело, хватит обычной волшебной палочки. Дементоры высасывают душу так просто, так легко, а люди продают ее так глупо, что нет ничего удивительного, что ее нужно всего-то подковырнуть, чтобы она вышла из тела, всего-то срезать кончиком палочки, и вот она, пульсирующая и светящаяся, в руке. Гаснет, как свечка в вакууме. Интересно, когда дементоры питались воспоминаниями Поттера, он видел детство в приюте и слышал крик Лили Поттер, последний крик, который слышал Лорд? Интересно, попробуй дементоры выпить душу Поттера, какая бы вышла из него первой? В том, чтобы ампутировать душу, не было ничего сложного. Ничего мудреного. При должной практике — не сложнее, чем вскрыть нарыв. Интересно, Лорд слышал, когда Поттер втыкал в его дневник сочащийся ядом зуб, с каким омерзительным хлопком отделяется душа от тела? — Эй, ты! — орет Беллатриса. Глаза у нее еще безумнее обычного, и хочется по-простому и по-маггловски, тяжелым по затылку, чтобы помолчала, стерва, хоть секунду, ну пожалуйста, ну ради всего святого. — Угомонись ты, — тяжело вздыхает Кэрроу, и в этот момент его хочется то ли обнять, то ли поцеловать, то ли по-дружески увести куда-нибудь подальше от Беллатрисы, которую начинает заносить конкретно. — Роули подвел нас! — то ли шипит, то ли визжит она, и, кажется, у Кэрроу настоящая головная боль от ее криков. — Роули — грязная крыса, и Повелитель приказал наказать его, приказал подвергнуть боли, приказал!.. Но то, что делает этот, этот… Этого недостаточно!.. Тут нужен Круциатус, а не эти детские игры!.. Интересно, на что похожа душа Беллатрисы? Наверное, крошево — как печенье, которое кто-то сложил в карман куртки и забыл на год — в мельчайшие осколки. Там еще есть, чему расщепляться? Из такого крестража не сделать, даже если постараться. Слишком много песчинок, уже и целостного-то ничего нет. Может, поэтому дементоры в Азкабане так ее любили? Можно пригубить — не убить — надпить души. Интересно, душа Беллатрисы такая же черная, какой кажется? Наверное, Лорд поступил разумно, занявшись сначала крестражами, а потом уже убийствами и пытками. Наверное, тот осколок, который в нем еще остался — тоже вдребезги. Наверное, это паршиво — прочитать столько умных книг, знать, что с твоей душой происходит, а все равно ничего не мочь с этим поделать. Если уж взялся руководить бандой отморозков с жаждой крови, не жди, что сможешь не замарать рук, а? Наверное, в каждом Пожирателе уже внутри крошево. — Круцио!.. — Торфинн Роули — этот глупый, неаккуратный, жестокий викинг, упустивший Гарри Поттера — падает на колени и кричит, воет, плачет. И где-то посреди его агонии, посреди белого шума заклинания и безумного смеха безумной Беллатрисы — дзинь. С таким звуком раскалывается на кусочки душа. С таким звуком она крошится. Ну, что ж — значит, это время ампутировать еще один осколок. Еще разок, еще одну маленькую частичку — так, чтобы ампутация чужой черной души, застрявшей совершенно не в своем теле, прошла быстро и почти безболезненно. Хороший хирург много лет тренируется на свиньях — но увы, под рукой нет ни долгих лет, ни свиней. Гарри Поттер уходит в подполье.

***

Иногда ему думается, что Дадли Дурсль — упущение мира магии. Что это мальчишка, в которого могла бы влюбиться Гермиона Грейнджер — влюбиться или возненавидеть — потому что, не обладая даже малейшими способностями к магии, он понимает все куда быстрее, чем комиссии Министерства или даже могучий и безвозвратно мертвый — и чья же это вина, м-м-м? — Альбус Дамблдор. Он смотрит своими маленькими глазками, и от этого взгляда хочется малодушно плотнее завернуться в мантию. Такого не было… сколько? С пятого, пожалуй, курса, когда тяжелый взгляд обычно смешного в своей беспомощности Петтигрю вдруг прожег насквозь, припаял к полу, и когда внезапно стало страшно. По-настоящему страшно. У Дадли Дурсля тоже такой взгляд, будто он может что-то такое, чего от него совсем не ждешь, будто знает какой-то твой секрет, который ты ему не выдавал, будто понял все раньше, чем ты рассказал ему. Он смешон в их первую встречу, перепуган во вторую, нелеп в третью — но чем дальше, чем больше он понимает, тем больше в его глазах чего-то такого, что было в глазах у Дамблдора в ту ночь на Астрономической Башне. «Если в Гарри попадет смертельное заклинание, оно убьет обе его души» — пишет Дадли в сентябре. Гарри Поттер проникает в Министерство Магии и добывает Медальон. Стало быть, он тоже все знает. «Но что, если это будет Бузинная палочка? Что, если Тот-Кого-Нельзя-Называть найдет ее, но она выберет как владельца не его?» — спрашивает Дадли в конце октября. Лорд звереет от собственного бессилия и до кровавой рвоты пытает Дохолова и Макнейра. «Это неважно. Гарри все равно погибнет» — отвечает сам себе Дадли в ноябре. Радиоволна близнецов Уизли утверждает, что Гарри Поттер все еще жив. «Почему ты не можешь извлечь из него крестраж до этого?» — спрашивает Дадли перед самым Рождеством. Нагайна, надежно спрятанная в разлагающихся воспоминаниям Батильды Бэгшот, призывает к себе, и все, кто способен перемещаться, несутся ей на помощь. «Я думаю, я понял, какое зелье нам нужно» — пишет Дадли все в той же записке, а Лорд, взбешенный тем, что Гарри Поттер снова ушел, исполосовывает кровавыми порезами лицо Сивого. Зелье Дадли, между тем, действительно почти что идеально. Твердая «Превосходно» по Зельеварению. Но ампутировать чужую душу из тела — это все-таки не то же самое, что вскрыть нарыв. Не то же самое, что сшить разорванные связки. Даже не то же самое, что оперировать опухоль в легких. Живая, трепещущая душа — она цепляется за тело, она вопит, она просит о спасении, а, когда облегчения не наступает, она кровоточит и болит так сильно, болит так отчаянно, что перед глазами все плывет, и кажется, что смерть вот-вот заберет тебя целиком. Интересно, когда душа вложена в неодушевленный предмет, она болит так же сильно? Интересно, сам Лорд понимает, что именно он сделал в ту ночь, когда магия рыжей колдуньи развоплотила его на долгие полтора десятилетия? В январе неизбежное становится кристально ясным, очевидным до невероятности, а Гарри Поттер снова растворяется в полях и лесах Британии, точно настоящий лесной дух, точно Сириус Блэк действительно знал какой-то секрет, недоступный другим. В январе Питер Петтигрю пьет больше, чем обычно, и как-то, перебрав на кухне Мэнора, признается полушепотом, что больше всего боится того дня, когда его рыжего мальчишку схватят. Лорд, безжалостный в своей щедрости, обещает верной крысе расправу над Рональдом Уизли, а Питер Петтигрю, не находящий в себе мужества даже для того, чтобы как следует предать, вливает в себя еще один стакан Огневиски и надеется, что ему не придется убивать мальчика. В феврале в Хогвартсе все больше и больше слухов. Они ползут, как пауки из Запретного Леса, они тайком пролезают под рамами окон и сквозь дверные проемы, от Большого Зала до ненавистного кабинета директора, и даже Кэрроу не могут им помешать. — Трусы! Трусы! — смеется, запрокидывая голову, Лаванда Браун, разбрасываясь заклятиями виртуозно, стремительно, ошеломляюще точно, и люди из Министерства, пришедшие арестовать ее, вынуждены отступить, и в этот момент она так похожа на безумную Беллатрису, что становится жутко. Люди из Министерства вынуждены отступить, а Лаванда Браун попросту исчезает, словно ее и не было, бесследно пропадает посреди пустого коридора, и призраки качают головами, потому что ее нет ни среди живых, ни среди мертвых, и Алекто Кэрроу растеряно предполагает, что, возможно, все-таки есть способ трансгрессировать за пределы Школы, потому что Лаванда Браун уже не первая, потому что Невилл Долгопупс и Джинни Уизли тоже исчезли, будто их и не было, и были и другие, и, возможно… Алекто Кэрроу вечером не в состоянии идти, и с Собрания брат выносит ее на руках. Беллатриса сходит с ума, но даже она не решается рассказать Лорду о том, что происходит в школе. В феврале по Хогвартсу ползут слухи. По Мэнору — шепотки. А в марте егеря притаскивают в поместье Поттера с его ручным Уизли и девчонкой-вундеркиндом, и — Мерлин, почему, почему!.. — это действительно он. Питер Петтигрю бледнеет, Беллатриса выглядит так, словно только что обдолбалась тяжелыми наркотиками, и она пытает, пытает, пытает Гермиону, а та — вот же отважная дура, тебе что, совсем жить не хочется, зачем ты это?.. — смеется в лицо своей мучительнице и плюет ей прямо в глаз. Слюна с кровью. Белла слетает с катушек окончательно и ножом режет девушке руки, да так, что мужу приходится оттаскивать ее, уговаривая, что Лорд расстроится, если девчонка умрет до его приезда. Белла медлит вызывать его. Грейнджер, сумасшедшая стерва, смеется снова, издевательски тянет гласные и нажимает себе на левое предплечье, прямо, сука, на свежую рану, смотрит Белле в глаза: да, видишь, это так просто. Тебе слабо, да? Просто нажать, просто позвать. Давай, позови! Давай, если ты ошиблась, если ты снова ошиблась, ты будешь лежать рядом со мной, хрипеть так же, как и я. Чего ты медлишь? Белла смотрит завороженно и медлит. А потом момент упущен, и Гарри Поттер — может, он действительно кем-то избран, в чем секрет его неуязвимости? — Гарри Поттер и все прочие узники подземелий сбегают, и все, что успевает сделать Беллатриса, это в бессилии кинуть нож в закрывающийся портал перемещения, словно он действительно может кого-то там достать или настигнуть. В этот вечер приходит очередь Беллатрисы размазывать по лицу кровавые сопли, очередь Питера Петтигрю отправиться на задворки парка поместья, чтобы упокоиться навеки. Джагсон, наблюдающий за агонией Беллатрисы, лишь презрительно вскидывает квадратный подбородок. — Прекрати стенать, женщина, — почти выплевывает он. — Грязнокровка, и та держалась получше, чем ты. А два дня спустя они с Дадли видятся вновь, в темном переулке недалеко от того места, куда покойный Грюм упрятал Дурслей. — Я знаю, как мы сможем это сделать, — говорит Дадли. — Все дело в Воскрешающем Камне. Самый умный маг столетия — мальчишка, лишенный дара магии. В глазах Дадли — непоколебимая смелость. В глазах Дадли — решительность. И духу, чтобы посмотреть в эти глаза и соврать, не хватает. — Я не смогу извлечь душу Того-Кого-Нельзя-Называть. Обстоятельства изменились, — пересказывать все события нет времени, да и не нужно. Достаточно просто отодвинуть край мантии. — Это не моя палочка, это моей матери. Она мощная, но она… не слушается меня. Впрочем, возможно, если рассуждения Драко верны, это значит, что теперь Бузинная палочка действительно принадлежит Поттеру. Хотя, вероятно, это теперь не имеет никакого значения: Драко возвращается в Хогвартс, мальчишка с ампутированной на добрые две трети душой, и не может договориться с палочкой, чтобы она выполняла его приказания, и Драко хочется расцарапать в кровь собственные запястья, потому что он уже ходячий мертвец, и все теперь кажется бесполезным. Бессмысленным. В конце марта Лорд разживается наконец-то своей драгоценной Бузинной палочкой — забавно смотреть, как она не слушается его точно также, как палочка матери не слушается Драко — и начинает искать Мантию и Камень. Драко хочется смеяться. Если он рассчитал верно, и то и другое сейчас у Гарри Поттера, а вместе с ними — и палочка самого Драко. Интересно, каковы шансы, что Поттер разломал ее пополам и сбросил в ближайшую канаву? Интересно, палочки умирают с тем же едва слышным шипением, как и человеческие души? Ни Мантия, ни Камень, ни Поттер, ни ключ к сердцу Бузинной палочки не находятся легко, и Лорд теряет терпение. Под раздачу попадает даже отец — верный, преданный, глупый отец — и Драко вспоминает все уроки окклюменции, чтобы не раскрыть своих чувств и планов. В апреле Поттер снова пропадает с радаров, в школе все еще исчезают школьники, в газетах все еще пишут о новых модных тенденциях и цене головы Преступника Номер Один (убийственное сочетание), а сам Драко после уроков Слизнорта кропотливо варит зелье Дадли в туалете Плаксы Миртл. — И как именно ты убедишь меня, в том, что мне не стоит заливать этот твой котелок водой? — наигранно дружелюбно спрашивает Миртл, кружа вокруг. — Я скажу тебе, что это спасет жизнь Гарри Поттеру, — идет в а-банк Драко. И выигрывает ставку: Миртл тяжело вздыхает, качает головой, а затем отгоняет и Филча, и Кэрроу, и всех нежелательных студентов так далеко, как это только возможно. В конце апреля зелье почти готово. А первого мая — неслыханное дело — Гарри Поттер грабит банк Гринготтс, и, пока Беллатриса бледнеет так, будто сейчас упадет в обморок, Драко понимает: вот оно, завертелось. Вот оно, теперь уже скоро. Вот он, стартовый свисток «на изготовку». И пишет Дадли. «Пора»

***

Поместье забито всяким сбродом еще больше, чем всегда, и неопрятные головорезы в перчатках без пальцев издевательски рассматривают бабушкины вазы, с ухмылками крутят в руках старинные кубки, проводят грязными пальцами с землей под ногтями по рамам семейных портретов. Могли бы — разгромили бы Мэнор, разграбили, сожгли бы, голодная до мести толпа времен Великой Французской Революции. Лорд хочет строить элиты — но пока что в его рядах только отбросы, какая ирония. Интересно, он сам-то понимает, что его поднимут на вилах первым? — Хей, крошка, — хрипло говорит один из них матери, и Драко с чувством, с оттягом бьет наглеца в нос, точно так, как учил его старик-Нотт, до тошнотворного хруста, до глухого удара затылком о перила лестницы. Он может пережить отпечатки грязных ботинок на белоснежном ковре второго этажа. Грязные руки, хватающие мать — нет. Интересно, что думает сам Лорд, сравнивая своих приспешников, а? Три сотни человек в восьмидесятом, сплошь голубая кровь да гении поколения. Сейчас — гниль, гниль, гниль. В дневнике Регулуса Блэка, который Драко нашел в далеком девяносто пятом, было написано: «жаждущий власти не узреет, как не он обретет ее, а она поглотит его». Мать просит Драко быть осторожным. Драко просит ее позаботиться об отце. Он возвращается в школу вечером того же дня, и не может уснуть всю ночь, глядит в черный потолок, думает об отце и деде. Думает — разве это честно? Почему он нашел дневник Регулуса Блэка, почему он, а не кто-то другой? Почему он иссекает себя уже третий год, умерщвляя собственную душу? Почему именно он, тот, кто ненавидел Гарри Поттера с самого первого дня, в конечном итоге должен за него умереть? «Господи…» — думает он. А потом думает о молитве в Гефсиманском саду и хохочет истерично, хохочет громко, хохочет так, что Гойл испуганно вскакивает со своего места и бросается к нему, а Драко смеется безумно, совсем как Беллатриса, и думает, что, в общем-то, какая разница, из-за кого умирать. Лучше из-за мальчишки со шрамом и неиссякаемым запасом удачи, чем из-за жадных до власти стариков, и не важно, кто из них мертв в действительности, а кто еще нет. Когда в Хогсмиде звучит тревога, Драко уже знает: Поттер и его миньоны вот-вот окажется в школе. Он выскальзывает из спальни, выбирается через тайный ход на опушку Леса и перемещается в далекий маленький городок, который когда-то нашел и зачем-то выбрал Аластор Грюм, упокой Мерлин его память. Дадли просит у него минуту — входит неслышно в родительскую спальню, целует невесомо отца и мать в лоб, а после выходит, плотно затворив дверь. Он не оглядывается на дом, когда они отходят дальше, и Драко понимает его лучше, чем понимал кого-либо когда-либо. Он тоже не оглядывался на Мэнор, когда вчера покидал его. Он оставляет Дадли в укромном месте на подступах к деревне — а сам отправляется в школу. Поттер появляется в начале шестого утра. Он, в общем-то, такой же, как и всегда: потрепан, чумаз, черен, только очки сияют, чистые и целые, и это, без сомнений, достижение малютки-Грейнджер, которая тоже стоит вот тут, рядом, со всклокоченными волосами и упрямой складкой на лбу. Драко хочется окликнуть ее и сказать, что она, чокнутая стерва, самая отбитая из всех, кого он видел, но вместо этого он считает шаги Снейпа и крепче сжимает за поясом палочку матери, все еще толком не зная, в какой момент ему придется импровизировать. Макгонагалл бьется еще отчаяннее и безумнее, чем билась Лаванда. Снейп вылетает в окно. Безумие, безумие, безумие. Дадли дает сигнал, что готов, и Драко решает, что, возможно, если теперь Отряд Дамблдора — какое гордое название, идиоты, неужели вы до сих пор верите старому маразматику? — не прячется от Кэрроу, он все-таки сможет ускорить события. Они сталкиваются с Поттером в Выручай-комнате случайно, хотя, впрочем, совсем и не случайно, и Драко хочется то ли плакать, то ли смеяться. Полгода он не мог попасть внутрь, пока там пряталась банда Поттера, не мог добраться до Диадемы дурацкой, и вот — нос к носу, как в старые добрые, когда играли в квиддич и одновременно замечали снитч. Где-то за плечом топчутся верные Крэбб и Гойл, идиоты, увязались следом, и, кажется, у входа маячит Пэнси, но Драко сейчас совсем не до них. Не до Рыжего и Заучки тем более. — Как ты тут очутился? — спрашивает Поттер, и Малфою хочется засмеяться. Здесь — это где? В комнате, где он провел весь прошлый год? Или в этом самом моменте, когда, Гарри еще этого не знает, он собирается спасти его никчемную жизнь? Гарри Поттер — единственный, кто может убить Лорда, убить так, чтобы вся эта свора, вся это грязная стая, поднятая им со дна, исчезла, как и появилась, Гарри Поттер единственный — и это факт. Забавно, что столько людей готовы умереть и лечь на дно Стикса, чтобы Золотой Мальчик по их спинам, по их ребрам, по их костям прошел к цели. — Где моя палочка, Поттер? — спрашивает Драко. Но Крэбб, кажется, тоже сходит с ума, потому что он направляет свою палочку на Гарри, и Драко приходится отталкивать его руку, а потом все вокруг поглощает огонь, и, задыхаясь от черного дыма, кашляя на полу возле закрывшейся двери, Драко может думать только о том, что Адское пламя только что поглотило и Диадему, и придурка-Винсента, и даже чертов ненавидимый Шкаф, и больше там нет ничего, и неизвестно, есть ли еще комната, и… Гарри кашляет на полу рядом. Грейнджер помогает встать Уизли. Пэнси, глупышка Пэнси, сидит около стены, где нет уже дверного прохода, и плачет, плачет, плачет… — Эй, — говорит ей Драко, глядя, как дрожит ее подбородок. — Эй. — Мы должны… должны помочь ему! Винстент все еще там, — все еще лепечет она, и тогда Гойл дает ей звонкую пощечину, и Драко думает, что, возможно, это действительно было нужно. — Он мертв, — слова звучат странно и неправильно. — Он погиб. Еще много кто погибнет сегодня, Пэнс. — Вам обоим лучше спрятаться, — это последнее милосердие, какое он может им оказать. — Пэнс, когда все закончится, передай это Поттеру, — говорит он и вкладывает ей в руку хрустальный пузырек. Он, признаться, уже и сам не верит, что все получится. Гореть им всем в Адском Пламени.

***

И все-таки — он удивлен — но получается. Он рассеянно думает, что, возможно, это концентрированная удача, которую он по крупицам упускал столько лет. Он думает, что, возможно, напротив, это не его невезение, за которое наконец-то воздается, а вечная звезда Поттера, который черт его знает, каким чудом все еще жив. Он думает, что, наверное, Уизли сейчас в Большом Зале, возле тела брата. Думает, что должно же было повезти, хоть раз, и ему? Думает, что в этот раз, кажется, вытащил счастливый билет из тысячи, потому что все складывается, кажется, так, как он и не надеялся. У Гарри Поттера очень изможденное и вместе с тем удивленное лицо, когда он падает на землю замертво. Дадли выглядит скорее торжественно, чем трагично, когда выходит из-за кустов и садится на корточки возле кузена, и почему-то в этот момент они оказываются более похожи, чем когда-либо, этот тучный громила с маленькими глазками и тощий мальчишка, выглядящий младше своих лет. Драко думает, что, возможно, у каждого человека есть свое предназначение. И тогда, возможно, его — найти в минуту отчаяния забытый богом и людьми дневник предателя крови и самому стань таким же, положить свою жизнь так, как положил ее когда-то Регулус Блэк и закончить то, что начал он. Возможно, предназначение Дадли — долго смотреть в лицо собственному кузену, а затем, не оставив себе времени на размышления, опрокинуть в себя пузырек зелья, приняв свою участь так же решительно, как приняла когда-то ее его тетка. Что, возможно, во всем этом куда больше смысла, чем если бы их пути никогда не пересеклись. Дадли выглядит в теле Гарри нелепо и почти неуклюже, а Гарри все еще без сознания, лежит на траве, и, пока он молчит, закрыв глаза, кажется, что лежит это вовсе и не он, а Дадли Дурсль. Драко давит каблуком Камень, валяющийся тут же, на земле, гонит прочь призраков и духов — не нужны они ему здесь, прочь, прочь! — и расстилает на земле собственную мантию, готовится к операции. В его руках все еще палочка его матери, такая сильная, такая непокорная, и Драко думает, что, пожалуй, она подходит Нарциссе Малфой больше, чем ее добрый глупый муж или беспутный сын. Думает, что жалко, что у него нет ни брата, ни сестры. Думает, что сегодня не только ампутирует душу, но и разобьет материнское сердце. Палочка его слушается плохо, своенравная бестия, и тогда Драко вскрывает собственную душу — этот маленький, сколотый со всех краев огарок — и, давя тошноту и головокружение, вкладывает его в палочку, заклиная всех черных магов и колдунов, чтобы это сработало. Давай, черт возьми. Давай. Отдам тебе, слышишь? Поедай, ненасытный демон, поедай! Только возьми, слышишь?.. И палочка слышит. Вибрирует в руке тихо и гулко, как родная, льнет к ладони, а Драко (еще шаг — и чертов инфернал, какая ирония судьбы) думает, что теперь всегда будет с матерью, даже если она никогда не узнает этого. Не дай господь, чтобы она узнала… Он ждет. Давит головокружение, отгоняет черноту перед глазами, стоит на коленях перед телом Гарри с вздернутым жирным подбородком и ждет, ждет… Ждет сигнала. Ждет, когда тот — другой — дойдет до поляны, где ждет его Лорд. Интересно, о чем думает Дадли, идя навстречу собственной смерти? Тоже, как и Драко, считает шаги и секунды? Пожалуй, от этого им обоим было чуточку, самую малость проще. Они знали, что умрут. Драко дочитывает до семисот восьми, когда маггловский армейский передатчик в кармане пищит, подавая сигнал. И Драко вскрывает душу Поттера. Их две, обе светятся серебристым и немного сиреневым, совсем как его собственная, но нетрудно угадать, какая из них не принадлежит этому человеку. Одна душа похожа на каплю, округлая и гладкая, нетронутая, чистая, ни разу не прикасавшаяся к запретной магии, и от этого у Драко на глазах злые слезы. Его душа — давно осколок стекла. Вторая душа похожа на крошечный кусочек кварца, она маленькая и сколотая со всех сторон, угловатая и неровная. Она бьется неравномерно, словно так и не научилась, и она выглядит как раковая опухоль, как больной орган, как животное, которое необходимо усыпить, чтобы оно перестало страдать. Этот кусочек души отколола Лили Поттер, закричав так сильно, так отчаянно, что навсегда вложила в чужую душу леденящий страх, ужас, дрожь. Драко не жаль этого куска души, когда он осторожно подцепляет его, вынимает прочь — и отсекает кончиком послушной палочки, будто он сам японский самурайский меч. Он слышит далекое эхо болезненного, надсадного крика — это Лорд, этот чертов старик, теряет последние крупицы живого. Эй, ты! Думаешь, я не знаю, какого это? Ты тоже чувствуешь на кончиках пальцев, что это уже почти конец, м-м-м? Когда убьют Нагайну, долго ли ты сможешь прожить, имея в глубине души лишь щепотку пыли? Драко заставляет себя держать глаза открытыми, хотя чувствует, что он уже не досчитает до восьмисот. Он просто хочет знать, что не все было бесполезно. И когда тело Дадли перед ним вдруг замирает, перестает дышать, когда белый огонек души Гарри исчезает — тогда Драко позволяет себе закрыть глаза и уйти в черные объятия Смерти. Боже мой, как долго я тебя ждал…

***

Сначала в Омуте была тишина и темнота, густая и вязкая, и Гарри не сразу понял, где он и что с ним. Малодушно подумал, что жаль, что не взял с собой кого-нибудь. Гермиону, Невилла… Кого-нибудь. Он огляделся, посмотрел наверх — на фоне темного неба выделялись черные вершины елей — и догадался, что это был Запретный Лес. Когда это было? Это были воспоминания Малфоя? Почему он не отдал ему их лично? Он не успел додумать эту мысль. Посреди деревьев показался огонек волшебной палочки, а следом за ним послышались шаги. Людей было двое. — Мы пройдет к Хогсмиду, и там я оставлю тебя. Мне необходимо вернуться в школу, но скоро я вернусь: Гарри Поттер уже здесь, и скоро здесь же будет вся королевская рать. Лес наводнят эти выродки. — Будет сражение? — Гарри не сразу поверил собственным ушам, и ему пришлось дважды тряхнуть головой, чтобы осознать, чей именно голос это был. — Кровавая баня, — мрачно сказал Малфой, и они наконец-то подошли достаточно близко, чтобы Гарри мог разглядеть их. Дадли бы в шерстяной водолазке и той черной джинсовой куртке, которую ему подарила тетя на прошлый день рождения. Он был удивительно серьезен, и Гарри подумал, что, верно, спит. Но он не спал. — Акромантулы будут на стороне Того-Кого-Нельзя-Называть? — спросил Дадли. Гарри подошел к нему ближе, чувствуя, как мурашки ползут по спине. Хей, кузен! Откуда ты здесь, почему ты все это знаешь? — Его имя Волан-де-Морт, — сказал Малфой, останавливаясь. На его лице было почти такое же выражение, как на лице Макгонагалл, когда она приказала статуям защищать школу, и Гарри против воли зябко поежился, обнимая себя руками. Что делали они в этом темном лесу? Зачем Драко хотел показать ему это? — Больше не имеет смысла опасаться его. — Я знаю, — сказал Дадли. И кивнул. — Я хочу оставить Гарри письмо. Ты сможешь передать его? Драко Малфой оглянулся через плечо, и несколько секунд они смотрели друг на друга, антиподы черного леса. Маггл в шерстяном свитере и маг в черной мантии. — Он заслужил знать, — с напором сказал Дадли, не отводя взгляда. И добавил, тихо, но от этого не менее весомо. — И я тоже. Я тоже заслужил это. — Да, — сказал Драко, и голос его хрустнул, как заледенелая веточка под ногой ранним утром. — Да, — повторил он. — Ты заслужил. Ты заслужил сказать это ему, а он — увидеть тебя и попрощаться. Скажи мне то, что хочешь сказать ему, а я сделаю так, чтобы он увидел это. — Поклянись мне, — Дадли вскинул голову. — Клянусь, — сказал он спустя четверть секунды. И протянул руку. Гарри отлично помнил, как протянул руку ему Дадли на прощание. Как смотрел на него, большой Ди, что-то пытался сказать одними глазами, как сжал кисть на мгновение дольше, чем нужно, самую малость сильнее, чем требовалось. Гарри тогда подумал, что Дадли страшно от того, что он не знает, что ждет его и их всех дальше — а теперь подумал, что, возможно, Дадли было страшно именно от того, что он все знал. Что именно он знал? И как давно? Гарри обошел кузена, встал, чтобы быть с ним лицом к лицу. Так легко было представить, что они и взаправду разговаривают… — Кхм, Гарри, — Дадли нахмурился, как хмурился всегда, когда его еще в младшей школе вызывали отвечать у доски. — Привет. Я… Я хотел написать тебе письмо, но, кажется, вместо этого запишу что-то типа видео, да? В смысле… Ты увидишь это воспоминание в Омуте Памяти, когда все закончится, я думаю. И это будет хорошо. Значит, типа, все получилось? Да, если ты увидишь это воспоминание, значит все получилось так, как нужно, и, я надеюсь, это значит, что Тот-… что ты убил Волан-де-Морта. — Ближе к делу, — тихо поторопил Дадли Драко. Гарри обернулся — Малфой вглядывался куда-то между деревьев, чутко вслушиваясь в лесные шорохи. — У нас мало времени, Гарри, — поджал губы Дадли. — Скоро здесь будут оборотни, и нам нужно уходить. Я просто хотел попрощаться, Гарри, и сказать, что то, что я делаю — это мой и только мой выбор. И ни ты, ни мать, ни кто-либо еще не мог бы изменить его. Мы два года изучали возможные варианты, и, наверное, это единственный, в котором ты мог бы выжить, а Волан-де-Морт умереть. Честно говоря, я и сам толком еще не понял, в чем состоит магия крови — это генетическое сходство или что-то еще — но это неважно. Я бы хотел, чтобы можно было просто щелкнуть пальцами, и… Но все ведь не могло быть так просто, да? — он грустно улыбнулся. — Словом… Кажется, это единственный выход. Сегодня все решится, поэтому у нас нет больше времени на поиски. Передай маме и отцу, что я их очень люблю, хорошо? И будь рядом с ними, когда меня не станет. Ты будешь им нужен, чтобы пережить это. И… Не вини себя, хорошо? Это мой выбор, и я делаю его без колебаний. Не знаю, как именно я умру, но, кажется, тут столько опций, хах?.. Прости. Глупая шутка. Я просто хотел сказать тебе, что это все не зря. Миру нужен Избранный, так что будь им. Мне жаль, что я был раньше таким эгоистом. И, Гарри… Я никогда, кажется, не говорил этого, но я люблю тебя. Прощай, брат… Гарри почувствовал рывок — и его выкинуло из воспоминания.

***

<…> Решившись однажды на смерть, надо решиться отставить в сторону сожаления. Отложить в сторону сомнения и забыть о страхе, потому что, если человек уж решился умереть, страх бессмысленен. В конце концов, люди умирают каждый день. Мало кому из них удается умереть не напрасно. Я хочу сделать так, чтобы меньше людей погибло, и я решил, что я умру не напрасно. Я оставил все, что имею, брату, и оставил свою последнюю волю в руках у моего самого верного и преданного друга, пусть бы он и считает меня всего лишь своим хозяином. Я принял решение и завтра я умру. Сегодня я написал письмо Темному Лорду и вложил его в медальон, который оставлю в чаше: я знаю, что вместе с этим я делаю то, что должен. Я не смогу убить его — но я верю, что скоро появится тот, кому это будет по плечу, и я надеюсь, что мое открытие и то, что я сделаю, заставит Темного Лорда встретиться с ним так, как положено. Лицом к лицу. И если ты, тот, кто нашел эти записи, видишь мое дело незавершенным — я говорю тебе, возьми и неси. Сделай то, что не смог или не успел сделать я. Последний же враг истребится — смерть. Р.А.Б. 16 ноября 1979

***

Лучшие из нас... Солнце уже клонилось к закату, когда поисковая группа — Флоренц, Симус, Невилл, Аберфорт и сам Гарри — наконец-то нашли тела. Они лежали на опушке леса, как раз там, где, Гарри помнил, он достал из снитча Воскрешающий Камень, и в вечернем сумраке казались до странного нелепыми, как будто бутафорскими. Они лежали рядом: у Дадли под головой была свернутая куртка, руки аккуратно вытянуты вдоль тела, глаза закрыты, и он был поразительно похож на тех, других, которые лежали в Большом Зале, покрытые каменной крошкой и копотью, пылью и сажей. На теле Дадли не было ни царапины. Драко лежал тут же, в одном шаге; лежал ничком, словно упал, завалился набок — одна его рука подмялась под себя, другая лежала где-то на животе Дадли, все еще сжимая палочку, а все тело как-то искривилось, извращенно и страшно. Он ткнулся лицом в прошлогодние листья на земле, и его вечная пижонская прическа растрепалась, и, если могло показаться, что Дадли спит, то про Малфоя было ясно с самого начала, что он мертв. Мертв абсолютно, мертв окончательно и бесповоротно. Невилл помог поднять его, перевернуть на спину — и Гарри поразился, какой серой казалась его кожа, словно нечеловеческой. Один его глаз был прикрыт не до конца, и, сдерживая дрожь, Гарри протянул руку и закрыл его, чуть быть не отдернув руку, такой холодной была кожа. Наверное, вчера бы он еще заплакал. Сегодня слез больше не осталось. Они уложили Малфоя рядом с Дадли, и все равно рука его осталась полусогнутой, уже окоченевшая. Аберфорт снял свою мантию и закрыл лица обоих покойников. — Надо отнести их к остальным, — хрипло сказал Симус, глядя на торчащие из-под мантии ноги, и Гарри, толком и не расслышав, не поняв, что именно было сказано, только кивнул. Его охватила странная, страшная, душная апатия. Он понятия не имел, что скажет Нарциссе Малфой и Петунье Дурсль.

... умирают молодыми.