Поворот, мать его

Чудеса, спонтанности, случайности.

– Как именно это попало к тебе в руки? – уточняет Генгецу голосом, лишённым эмоций. Первая произнесённая фраза за последние пару минут. Пальцы альфы продолжают бегло листать приложенные к файлу фотографии. Хмурое лицо то и дело будто бы вздрагивает. – Анонимно, – это откровенная ложь, но срезать этот угол необходимо, увы, потому что информация, добытая нелегальным способом, в суде неприменима, а люди Тобирамы явно не заморачивались с законопослушием, если разнюхали всё это дерьмо меньше, чем за пятнадцать часов. – Минато, – оглядывает его тяжело. Упрёк читается в воздухе так же явно, как и ложь Намикадзе. Вслух это не будет озвучено, но во взгляд вложено столько, все карты могут считаться раскрытыми. – Это вполне достаточный повод для получения ордера. – С этим следует идти в прокуратуру. – С генеральным прокурором я уже сегодня общался, – заверяет, скользнув взглядом по циферблату. Хорошо, что в Токио всё плюс-минус в центре, можно горы свернуть в самое рекордное время. – Тогда, я тут при чём? – искренне не понимает. – Не пойми неправильно, это омерзительно, – закрывает папку, скрывая фото от глаз, – но, насколько я вижу, это граждане Японии. Если бы хоть один из них был твоим, я мог бы что-нибудь сделать, но в данном случае это юрисдикция министерства внутренних дел. – Это так, – признаёт. Он на пути к МИДу тоже рассуждал об этом, но лучше переиграть, чем недоиграть, разве нет? – Но моим гражданам не обязательно быть вовлечёнными для подачи дипломатической ноты. Она приложена, – побуждает вновь открыть треклятую папку. – Не похоже, чтобы международные интересы были затронуты, – пробегает документ бегло. – Если тебе нужен скандал по-королевски, я креативный, ты знаешь, – лицо напротив сереет на пару оттенков. Да, слово – не птица, надо отслеживать, какие барьеры перед человеком рисуешь. – Или, возможно, достаточно того, что это затрагивает мои интересы, – предложил альтернативу попроще. – Что от меня требуется? – Хозуки ожидаемо сливается. Международные отношения – это такая клетка с привилегиями. Вроде, руки в большинстве ситуаций связаны, и ты совсем не выбираешь, как себя имеешь право вести, но по этой же причине обе стороны заинтересованы в обоюдном так сказать счастье и посему слегка выходят за рамки регламента, если момент того требует. – Давление, – пожимает плечами. Всё же просто, как день. – В этом обществе любят сворачивать конфликты тихонько и без скандалов. У Амагири достаточно связей и средств, чтобы этим воспользоваться и уйти как-нибудь от ответственности. Генеральный прокурор возьмёт его быстро, чтобы он не успел избавиться от вещественных доказательств. Официальное обращение к министру иностранных дел, – посмотрел на него многозначительно, – гарантирует, что министерство внутренних ничего не замнёт. – Такое они и не смогут замять, – настоял. – Мм, они всегда впрягаются за своих, а без них не обошлось, этот мудак не по счастливой случайности никому столько лет не попадался. И он не пойдёт ко дну в одиночестве, мрази достойно не проигрывают. – Да, но открытое-то расследование зачем? – выцепил из документа требование. – После такой прессы тебя в правительстве по голове не погладят. – С этим ничего не поделаешь, – хмыкает. Ему, вообще-то, до пизды, сколько проблем он сейчас кому создаёт. – Так, ты поможешь? – Помогу, – со смешком продублировал. – У меня нет иной опции. – Ну почему? Ты можешь сделать это по собственному желанию или против желания. Я буду благодарен в любом случае, – поднимается. – Так а я о чём? – поднимается следом. Они крепко жмут руки друг другу, ведя глубочайший разговор именно взглядами. С Хозуки Генгецу Минато работает, пожалуй, теснее, чем с кем-либо другим во всей этой стране. Причём работает с самого первого года своей дипломатической миссии. Они вдвоём пережили, свернули и обошли такое количество самых разных конфликтов и казусов, что на человека уже спокойно рассчитываешь, как на самого себя. Иными словами, в министре альфа не сомневается. В ген. прокуроре, в общем-то, тоже. Но здание МИДа всё равно покидает не в солнечном настроении. Но дело не в Хозуки, конечно. Тобирама передал собранную его ребятами инфу через своего ассистента. Тот появился в посольстве по непонятно откуда взявшейся записи и презентовал перед Минато настоящий ящик Пандоры, который, когда открывается, навсегда выпускает на волю скопленное внутри зло. В данном случае выпускает в твою память. Итачи – да помогут альфе боги не повысить на него голос при встрече – сделал себя наживкой не для какой-нибудь мелкой рыбёшки, а для урода, испробовавшего, похоже, абсолютно все грехи человеческие. Точнее, этого Минато достоверно не знал, но именно это он заключил. Ведь тот, кто поднимает руку на детей, априори тварь без моралей. А там дети. Десятки, сотни. От юных совершеннолетних мальчиков до детей семилетних. И всё задокументировано, сохранено, словно трофей. Альфа просмотрел все фотографии до последней, боясь найти среди них какое-нибудь знакомое лицо. Не нашёл. Видеофайлы даже открыть не посмел, его сердце бы просто не выдержало. Предпочтения Амагири вырисовывались предельно ясно: юные, худенькие, кукольно красивые, брюнеты. Он накачивал их чем-то, по всей видимости. Во всяком случае, на фотографиях они выглядели абсолютно невменяемо, либо вообще без сознания. Но это нихуя не помогало мужчине примириться с тем, что с ними сделали. И абсолютно не помогало не чувствовать, что этот мир чересчур опасен для сына, для бывшей, для любимого, для собаки, сука – абсолютно для всех. В нём бывают такие мрази, для которых ад, кажется, слишком хорош. И как прикажете жить без паранойи, понимая, что все, кого ты любишь, перемещаются по этому миру каждый день в одиночестве? Минато в который раз достаёт телефон. Своими глазами удостоверяется, что Итачи сейчас у Кушины, чувствует временное облегчение, потом переходит в их чат, не обладая силами остановить это действие. Изучил уже эту фотографию до последнего пикселя, и всё равно продолжает жадно разглядывать. Этот мальчик всё-таки такой нежный, такой изумительный. Намикадзе от любви разрывает. Настоящей болью грудную клетку сковывает, доводит до такой крайности, что ты на себя перестаёшь быть похожим. Это создание никогда не должно быть ранено кем-то. Минато сам на кусочки разлететься готов, лишь бы он никогда больше не рассыпался. И это в том числе одна из причин, по которой он пропускает эту субботу. Больше всего на свете хочет увидеть, крепко обнять и вдохнуть его, но даже сильнее этого в мужчине живёт иррациональный порыв узнать, каким чёртом омега в курсе деяний Амагири. И это уже не настойчивость, а готовность на крайние меры. Типа… Минато искренне считает, что в жизни не причинит Учихе вред, но, возможно, если котёнок с первого раза ему на этот вопрос не ответит, он, блять, за шкирку поймает и будет повышать дозировку влияния, пока ему не подчинятся. Да, парень будет против, да, будет сопротивляться, паниковать, плакать, задыхаться и стоять на коленях мордочкой в землю, но в конце концов он ответит. Итачи упрямый, но совсем не выносливый. Сломать его – нефиг делать. Для Минато так точно. И вот поэтому Намикадзе на субботу нельзя. Вообще в радиус этого омеги нельзя, пока он не возьмёт под контроль свои тёмные мысли. К счастью, отмазаться от выходного – дело не сложное. Наруто единожды задал вопрос «а почему», и принял ответ «подготовка к командировке», не став ничего уточнять. Пофиг, что командировка в четверг. Пофиг, что Намикадзе все выходные будет проверять ебучие гугл карты, потому что его непослушный, до зубного скрежета порою бесячий котёнок решил рвануть в ёбаное путешествие. Благо, Наруто любитель отправлять неприлично длинные фотоотчёты.

***

Спонтанная идея поехать в Хаконе возникла в голове у Мадары ещё в пятницу вечером, и где-то там в спальне Кушины омежки с девочками под покровом ночи составили план. И ровенько в шесть утра не предвещающего беды субботнего утра Мадара с ноги зашёл к альфам в комнату с фразой «поднимайтесь, маленькие извращенцы, через час выезжаем». До Саске, плавающего в сладкой полудрёме, дошла только часть с извращенцами, а всё остальное без контекста вообще никуда не впиталось. Пришлось оперативно искать закинутые в ебеня трусы. – Чего? – протянул, выходя в коридор аккуратно, чтобы не наступить на крутящуюся в ногах собаку. – Ну нихуя себе, – усмехнулся дядя не в тему. – Это, блять, что? – оцепенела выглянувшая из ванной Кушина с зубной щёткой во рту. – Мм? – уронил взгляд, потом немного спросонья завис. – А, – про пирсинг они? – Ну да, – поднял взгляд на женщину, не понимая, чего в картинке не хватает. – Какой еблан тебе их проколол, не спросив документы? – возмутилась, звуча из-за щётки довольно забавно. – Не твой еблан, не волнуйся. – Собираешься обрастать татухами, можешь начать с «Мадара самый лучший», – подъёбывает омега его. – Набью «одзи-сан», – кивает, – прямо под сердцем. – Фу, – проверено и очень стабильно ловит аллергическую реакцию на это слово. Не приемлет в семье официальщины, да и в принципе с ней особо не дружит. – Кровь на анализ мне потом сдашь, – ставит перед фактом Кушина, всё ещё думая, что, раз про возраст плохо спросили, то обязательно находятся в грязном подвале. – Салон в Сибуя с медицинской лицензией, – протягивает, понимая, что материнские нервы не успокоить таким, – но окей. Куда вы собрались? – Не «вы», а «мы», – поправляет Мадара. – Едем в Хаконе до завтра. Любоваться озёрами, проёбывать деньги на всякие шмотки, рисовать ноготочки и неприлично вести себя в онсэне. – Хм-кей, – зевает. – Я заварю кофе. Так вот и получилось, что они впятером и с собакой, с разлитым по термосам кофе, даже не позавтракавши выехали рано утром из Токио. Итачи мягко вёл автомобиль по свободной трассе, Мадара исполнял за диджея, подбирая бодрые подпевательные треки для настроения, Кушина, уместившаяся с ним вдвоём на переднем пассажирском, исследовала карты, отмечая флажками и звёздочками желаемые к посещению места. Наруто спал, уместив голову Учихе на плечо. А Саске… Саске просто был. Чувствовал тяжесть лучшего друга на себе, ловил нейтральные феромоны с его светлой макушки, смаковал крепкий горячий кофе, качал ногой в ритм заводного плейлиста, изредка посмеивался на танцевательные дрыганья своего дяди и его милейшие препирания с Кушиной насчёт развлекательной программы на день, но особенно долго, пожалуй, смотрел на старшего брата. Омега придерживал руль расслабленной рукой, уложив вторую на подлокотник. Между его ног уютно пристроился Данго, уложив голову на бедро так, чтобы, открыв глаза, мог видеть всех пассажиров. Итачи изредка поглаживал его по голове после того, как отпивал немного кофе. Он был задумчивым и немногословным, но мягко улыбался матерным шуткам с соседнего кресла. Обыкновенный, что необыкновенно в силу того, как редко он последние пару лет бывает таким. Альфа всё не может поверить, не может привыкнуть к этой обыкновенности, к стабильному настроению, к абсолютной открытости, к ясности, с которой брат перехватывает время от времени в зеркале заднего вида взгляд. Крепкое ментальное здоровье – настоящая роскошь, истинную ценность которого понимаешь, лишь лицезрев человека на дне. – Хей, – мажет по лбу блондина губами, – где твой телефон? Наруто неловко выцепляет девайс из кармана, не потрудившись даже глаза разлепить. Саске первым делом отписывается Ли о том, что Узумаки тренировку пропустит, а потом заглядывает в чат под названием «папа». Там за последние двое суток лишь три сообщения. Папа: «Я не смогу приехать в эти выходные. Увидимся на неделе, если у тебя будет время?» Вы: «Без проблем. В понедельник после уроков зайду. А почему в выходные не сможешь?» Папа: «Скоро командировка. Перед ними всегда завал» Завал. Намикадзе бывал порой вне доступа из-за работы, но с командировками это вообще никак не коррелировало. А вот с чьей-то загадочной молчаливостью могло коррелировать очень даже. Не то чтобы Саске был прямо инвестирован в их с Итачи отношения, но в их успехе всё же был заинтересован, а посему время от времени задавался вопросом, что там происходит. Но спрашивать напрямую редко решался. Неприятные разговоры о Яхико, оставляющие альфу кипящим, а омегу в слезах, научили не лезть в личную жизнь старшего брата бездумно. Дорога шла вдоль залива Сагами, балуя красивыми видами, и два часа пролетели почти незаметно. Припарковались прямо у озера Аси. Вся культурная программа происходила в рамках одного небольшого района, а посему про машину можно спокойно забыть. Выбранное Кушиной кафе в девять утра оказалось закрыто, но рядышком нашлось другое, ничуть не менее уютное, и они вкусно позавтракали на свежем воздухе с видом на озеро, гору Микуни и возвышающуюся за ней вдалеке Фудзи. Еда была очень вкусной, поэтому её ели в мягком молчании. Ветер ворошил местами уже красные листья деревьев, воздух был таким чистым и свежим, что буквально пьянил. Во всяком случае, Саске точно был опьянён. Откушав, девочки решили побатониться на спа процедурах, сделать масочки, нарисовать ноготочки и всякую прочую красоту. Саске с Наруто и Данго собирались ошиваться где-нибудь рядышком, но погода была слишком славной, а лесные дорожки чертовски манящими. – Всё в порядке? Ты двух слов не сказал этим утром, – подметил Наруто где-то на двадцатой минуте мерной прогулки. – Мне хорошо, – хмыкнул Учиха задумчиво, бродя взглядом от раскинувшегося слева озера до цокающего впереди пса. – Что об этом скажешь? – Нам стоит почаще ездить в их путешествия. – Вероятно.

***

– Мм, – тянет сладко Кушина, утопая в удобном откинутом кресле с увлажняющей маской на лице, – я никогда не поднимусь, никогда. – Внесите в счёт это кресло, – обратился Мадара с усмешкой к омеге, обновляющему им какую-то пиздец полезную огурцовую воду в бокалах. Мальчик усмехнулся в ответ, сверкнув чертовски милыми ямочками на щеках. – Солнышко, – тянет ласково, – я не пошутил. – Это, – замялся, сразу же перестав находить фразу смешной, – вряд ли возможно. – Узнай, пожалуйста, – мурлыкнул, подцепляя тяжёлый винный бокал. Прохладная вода со вкусом мяты, огурцов и какой-то травы – это всё очень полезно, красиво и по-хипстерски, но маргарита была бы более в тему. – Деньги не на что тратить? – уточняет из нирваны Кушина. – Неа, – усмехается. – Мне некуда поставить. – Маме отправь. Настроение: хаос. Нужно, нужно что-нибудь такое этакое. Впрочем, наблюдать довольных жизнью лапочек – подарок сам по себе. Они уже сделали себе все маникюры-педикюры, массажи, крема, масочки – весь спектр услуг испробовали помимо онсэна. И теперь, так сказать, собирались с силами продолжить поход по всем земным удовольствиям, но сие место обладало какой-то непреодолимой гравитацией. Ещё немного и придётся вызывать спасателей с собакой. Узумаки пыталась воскреснуть после очешуенного массажа ног и немного дремала. Мягкая, уставшая девочка. Итачи же забрался в своё кресло с ногами и самозабвенно пил фруктовый чай, предпочтя его прохладительным травам, что было очень умным решением, по всей видимости. Малыш был задумчив ещё со вчерашнего дня. По вине Минато, разумеется, который придумал тупейшую отмазу, чтобы не приезжать в эти выходные к Кушине. Что, в целом, сыграло всем на руку, потому что без него отдыхалось объективно лучше. – Такой очевидный, – улыбнулся мужчина, перехватывая взгляд племянника. – Позвони, раз так сильно скучаешь. Можешь уехать вообще, он ведь ещё в Токио. – Мне нужно поговорить с Асумой, – протягивает будто не в этот разговор. – Да просто признайся, – разлепляет Кушина глаза, – или ты надеешься, что терапевт отговорит это делать? – Он не отговорит, – усмехается. – Но мне бы хотелось сделать это нормально. Не вот так, – пообводил себя в воздухе дёрганным движением. – Поверь, до четверга нервозности в тебе не убавится, – заметил Мадара. – Врочем я поддерживаю, разговаривать с альфами нужно с прохладной головой. Если ты не Кушина, конечно, – не смог не поддеть. – Ничего прохладного во мне нет, – покачала она головой. Гай так основательно её отымел на первом свидании, что она до сих пор в облаках. – Второе-то свидание когда? – Когда графики совпадут, – вздыхает. – Он заведует травмой. Если не на сутках – так на вызове. – Можем дать руль Мадаре, – подмечает Итачи, покидая прострацию. – Нас прямо в травму и доставят, – подмигнул старшему омеге. – Ой, не пизди, мой стаж вождения больше, чем твоё время на этой планете. Кто-нибудь проголодался? – решает, что пора сворачивать привал, ибо впереди крепкие коктейли, плотный ужин и горячий онсэн прямо в номере, где девочкам с мальчиками не придётся разбегаться по разным купальням. – Мм, – протянула Узумаки то ли отрицательно, то ли одобрительно. – Ребята проголодались, – подтвердил Итачи. – Но они далеко, – нахмурился в телефон. – Почти на другом конце озера. – Вот пусть до отеля и пробегутся, – принимает исполнительное решение на правах самого старшего, а посему самого мудрого. – Еду в номер закажем, – кое-как поднимается на ноги, мигом ощущая весь гнёт атмосферы на размятых массажистом плечах. – За достойными напитками придётся самим пиздовать в магазин. – А, может, не за достойными? – предлагает Узумаки с дьявольским блеском в глазах. – Хорошая девочка с плохими предложениями, – поощряет это настроение максимально, да оно ломается о равнодушную рассеянность одного меланхоличного племяшки. – Так, я говорил тебе хандру дома оставить, – фыркает на пресное лицо малыша, в параллель закипая на Намикадзе всё больше и больше. – Это не хандра, – информирует мальчик, выбираясь из кресла-ловушки весьма элегантно, – мне вас завтра в Токио возвращать. Похмелье в планы не входит. Если ты, конечно, не передумал насчёт поездки в травму на скорой. – И ничего интересного сделать нельзя, – бурчит сам себе, пока они вдвоём пытаются высвободить Узумаки из мягких объятий смертельно опасного кресла. – Мелкие, разве, водить не умеют? – Им по шестнадцать, – напоминает Итачи. – И? Практику с шестнадцати уже можно мутить, если в пассажирском водитель со стажем. – В США можно, – поправляет бесстрастно, – в Японии нет. – Разумеется, – закатывает глаза, – простите, я забыл, что веселье тут сдохло. Веселье продолжило умирать: с креслом салон расставаться отказался. Впрочем, за разочарованием следовал поход в мини маркет (дальше ноги банально не унесли), где они закупились всякими вредными снэками и баночками с коктейлями, от которых к полуночи сто процентов будешь блевать в унитаз всеми цветами неоновой радуги, а с утра попросишь батюшку на отпевание последних минут в мире живых. Итачи ограничился обычным пивом, упрямо не ловя волну легкомыслия, но тут уж ничего не поделаешь. Малыш основательно загрузился одним бесячим блондинчиком, за что блондинчик должен сполна поплатиться. Поэтому, впрочем, едва разложившись с гастрономическим мусором в их личном онсэне на закрытой веранде, Мадара щёлкает фотку. Объективно безумно красивую, даже если убрать материнскую любовь к человеку на ней. Просто Итачи с забранными наверх волосами, уложенным на бортик локтем и банкой тёмного пива в руке – это блядская реклама и пива, и, сука, имеющейся в онсэне воды, и резинки, так идеально небрежно собравшей тёмные волосы на затылке, и чёрного гелевого лака для ногтей, и самого воздуха, которым он дышит. Омега щёлкнул всю эту красоту себе на телефон и отправил прямиком в сердце придурку Намикадзе с подписью «лошара, здесь мог бы быть ты». Всё пикантное, что в воде было видно, замазал, конечно, аппетитную ножку Кушины сбоку тоже частично обрезал. Сообщение Минато сразу прочитал. Не ответил. Коварная улыбочка тронула губы. И без вещественных же доказательств понятно, какой пожар там сейчас в голове. – Попозируй-ка мне, малыш, хочу посмотреть, через сколько фоток твой любимый меня заблокирует, – в открытую попросил, вновь фокусируясь на лице, что теперь полноценно уже к нему обратилось. – Ты уже что-то отправил? – Узумаки прильнула сразу же сбоку, и он переключился обратно в чат. – Хах, – оценила сопутствующую надпись, – он никогда не заблокирует. – Мне телефон в тайм-аут отправить? – уточняет Итачи пресно. – А ты, типа, сможешь? – усмехнулся совершенно ласково. – Воу, – вздыхает восхищённо, ловя рык чужих феромонов. А малыш-то не шутит, недоволен на полном серьёзе. – Не знаю, в курсе ли ты, но сейчас самое время для пьяных признаний в любви, – протягивает хищно, покачивая в руке баночку с элексиром храбрости как раз для таких ситуаций. – В курсе, – подтверждает, ничуть не посыпавшись, – пьяных признаний не будет. – Жаль, они самые искренние. – Не самые. Оставь Минато в покое. – Я с удовольствием оставлю его в прошлом и забуду о том, что он существует, да зараза продолжает находить способы здесь присутствовать через всякие влюблённые сердечки. – Примирись с этим как-нибудь, – состроил на лице фальшивое сочувствие. Это было настолько не по характеру, что Мадара опешил, рассмеявшись чуть слышно. – Ладно, бог с тобой, – вздохнул, признав поражение. Всё-таки досталась каждой мелочи от Фугаку капелька упрямой духоты, которая, если наружу полезет, ни об одну твою шутку уж не поломается. Печально, но факт. Впрочем, не так уж и печально. Рычащий Итачи – это решительный Итачи, что многим лучше трусишки Итачи, который лишний раз боится шагнуть. – Какого альфу, тогда, будем баловать голыми фотками? Прекрасные губы прекрасной Кушины мгновенно растянулись в коварной улыбке. К моменту, когда доставка еды доплелась до их двери, было составлено целое портфолио горячих фотографий, из которых Гаю отправилось две самых цензурных с целью вытрясти из джентльмена похотливого альфу, который в свою очередь вытрясет из Узумаки остальные фото. Мелкие вскоре тоже вернулись. Отдали выгулянного до комы Данго, забрали себе часть заказанной еды и пару баночек пива, чтобы съебаться в свой собственный номер и, несомненно, заняться чем-нибудь в разы более непристойным, чем коллективная фантазия всех омег с девочками тут способна представить. Что ж, пусть жаркий секс сегодня случится хоть у кого-нибудь, а то самому Мадаре он, походу, не светит ни в какое ближайшее время. Метки Тобирамы с кожи совершенно сошли и более не донимали омегу невыносимо влажными снами. И вот сейчас самый чёткий момент отпрянуть подальше. Было вкусно, было громко и в меру жестоко, закончим на высокой ноте, пока она ещё держится. Долго, хн, не продержится, Мадара не умеет гуманно заканчивать с ублюдками, посмевшими тронуть его глубже дозволенного. Впрочем, пикантное фото всё же отправил. Простое: в большом зеркале у двери на веранду, в полный рост, ничего не прикрывая и не замазывая. Прямой взгляд в камеру, в нём откровенный вызов. Сучонок Сенджу: «Потрясающе дурной момент» Смех выходит чересчур мягким, но его, к счастью, слышат лишь те, кому его слышать как раз-таки можно. Омега возвращается в горячую воду, располагается поудобнее, выцепляет из контейнера сашими и не удерживается от ответного сообщения. Вы: «Рад, что застал тебя в нём. В красках опиши спектр собственных чувств» Да, он видит, что написал, читает это у себя в голове. Не в тему – и похуй. Это не отказ от обезглавливания красавчика, просто отсрочка приговора. Симпатичный же, зараза. Сучонок Сенджу: «Спектр моих чувств ты не познаешь даже после тысячи ударов ремнём» Вы: «В смысле? Тоби-чану не хватит красноречия описать, как большой мальчик, словами?» Сучонок Сенджу: «Нецензурных слов не так уж и много, цензурные стремительно заканчиваются» Вы: «Ты мне льстишь» Сучонок Сенджу: «Я вскоре тебе позвоню. Настоятельно советую меня не игнорировать» Вы: «Или… Что? Опять ремнём по заднице? Мне становится скучно» Сучонок Сенджу: «Нет, милый, после этого наказания заживать будет дольше. А сейчас прекрати отвлекать» Вы: «Дети, разве, не должны лучше разбираться во всяких технологических штучках? Даже я знаю о режиме полёта» Сучонок Сенджу: «Ни один мой телефон с твоим контактом не будет поставлен в режим полёта» Фраза тронула не только смысловым содержанием, но и сквозящей в ней твёрдой финальностью. Задела чуть глубже, чем омега планировал быть задетым. Он, честно, собирался набрать «ни слова больше» и завалить откровенными фото, но не смог сделать ни того, ни другого. Напоролся на очередное противоречие. И, однозначно, слишком резво среагировал, получив-таки через полчаса обещанный звонок. Покинул онсэн, запахнув полотенце на бёдрах, вернулся в тишину пустого номера. Холодный воздух приятно ласкал распаренную кожу, но дверь пришлось всё же прикрыть. Это не тот разговор, что было бы комфортно вести в чужой слышимости. – Малыш уже заскучал? – намеревался протянуть с издёвкой, но та запуталась сама в себе и безбожно опоздала. – Доболтаешься сейчас, я ведь приеду, – предупреждает мягко, – возьму с видом на озеро хоть всех втроём. – Завязывай со своим сталкерством, оно уже как-то приелось. – Объяснить тебе, как скрыть свою геолокацию, или ты сам в интернете посмотришь? – Мм, – улыбается. Всем здесь понятно, что с этим никто не заморочится. – А о нашем составе ты осведомлён каким образом? Если снова лапочка в кожанке, пусть заходит, я его с удовольствием попробую. – Лапочка в кожанке на задании. Просто нужно смотреть, куда заселяешься. – Ещё один отель Хаширамы? – цокает, немного расстроившись. Хоть куда-нибудь можно без ебучих Сенджу, а? – А где, простите, бесплатное «всё включено» и комплименты в виде бутылки шампанского? Усмешка нервы щекочет. – Это только для хороших мальчиков. – Я самый хороший мальчик, вообще-то. – О, правда? Самый хороший и самый послушный? – насмешка вкусно в каждое слово вплетается. – Конечно. – Включи камеру. Мадара следует указанию, показывает ему своё свежее лицо. Волосы забраны наверх, что им совсем не присуще. Шея открыта, плечи оголены. Он действительно выглядит чисто, почти что невинно. Но чертей в глазах ты не спрячешь, сколько ангела ни косплей. – Прекрасен, – протягивает альфа нежно. Впрочем, свою камеру не включает. Приходится смотреть в латинскую Т на тёмном экране. От этой темноты предвкушающие мурашки по коже. – Я в Сеуле. Косплей невинного создания трещинами идёт от коварной улыбки, тронувшей губы. – Что-то случилось? – бровки дрогнули с практически искренней озабоченностью. – Таможня, представляешь, решила докопаться до последней гаечки. Ох, это только начало. Это самое невинное, что у Мадары есть в арсенале. Но он всё же решает ступать осторожно, прощупывает толщину льда. – Ты, надеюсь, со всем разобрался? – боже, как он работает лицом, дайте, кто-нибудь, Оскара. – Конечно, – с абсолютной нежностью, что абсолютно не по канону. – На этот счёт не переживай. Ли То Юн не сможет более усложнять мою жизнь. Улыбка, вот только что украшавшая омежье лицо, растаяла, будто не было. Лёгкое опьянение, сытость, азарт и комфорт, навеянный спа процедурами, приятной компанией и горячим источником, прошли, словно кто-то переключил тумблер. Безумно холодно стало, и ком в горле никак не сглотнуть. Соображалка соображает на скорости 3x. Тобирама идёт против правил. Даже в мире мелочных, злопамятных мразей есть определённый этикет, который из чистой любви к данному спорту стараются уважать. И, раскладывая партию с одним человеком, косить фигуры другого – тон крайне дурной. Но это лишь когда ты в игре. Где Сенджу в этом всём встал – Учихе уже не понятно. Да и, в целом, не важно. Партию придётся экстренно слить. – Что ты сделал? – выдохнул, не сумев скрыть ни единой эмоции. – Мурлыкать-то не переставай, – советует с ощутимой насмешкой, – я добрее, когда ты мурлычешь. Допустив на мгновение мысль, что камера выключена, ибо за ней бездыханное тело, Мадара не смог отряхнуться от этого чувства. Что-то могильное, несомненно, по полу ползло. Что хуже всего: Мадара не только себя на это обрёк, но и того, кто, блять, просил перед шалостью трижды подумать. Юн не хотел переходить Тобираме дорогу, но сделал это всё равно. Ради Мадары. Ради омеги, которого, кажется, любит. Из-за которого вот-вот лишится чего-то неопределённой степени ценности. – Тобирама, – голос дрогнул. – Что ты сделал? – Я – вообще ничего, – заверил он равнодушно, не проникнувшись неприкрытой тревогой. – Он сделал всё сам когда-то в Маниле. – Нет-нет, – шепчет, пропуская сердечные удары. – Мне разве что душу продать не пришлось, чтобы это замять. – Твоё имя нигде не мелькнёт, не волнуйся, – заверяет, прекрасно же понимая, что волнует омегу не это. – Не смей его трогать, – зашипел, впрочем, не сумев полноценно от дрожи избавиться. Манила… Это опять слишком личное. Они были слишком молодыми, слишком наивными. Встретились там случайно, будучи ещё конкурентами, закончили рабочий визит любовниками. И Мадара, будучи идиотом на всех этапах собственной жизни, вписался за какого-то левого, обиженного жизнью омегу. И нашёл себя нос к носу с человеком, против которого идти был тогда совсем не готов. И То Юн, будучи ещё большим идиотом из-за своей внезапно случившейся влюблённости (на нём была пара меток Мадары, окей?), вписался уже за Учиху, едва ни лишившись за это рук. Нет, они выкрутились. Мадара и не так вертеться умеет. Он не был бы собой, если бы не нашёл человека, способного покрыть кинутого в них туза, но этот человек с него тоже не простое «спасибо» после этого стребовал. И, да, с горем пополам замял проблемы, эвакуировав их с То Юном из страны, поклявшись на собственной маме, что будет до гроба молчать. А теперь… Ладно, если они снова в жопе. Сейчас-то у них на пару достаточно связей, чтобы самим завязать пакетик с мусором, чтоб не вонял. Но репутация То Юна в Корее полетит по пизде, а его империя как бы только на ней и стоит. На достоинстве, постоянстве и суровых традициях – на всём том, в общем, что исчезает за закрытыми дверьми его домика на Мальдивах. Трагикомедия, собственно, в том, что Тобираме технически даже доказательства не нужны. Лишь слово, по секрету оброненное перед любым журналистом, связывающее корейского монополиста с некрасивым скандалом. Даже если оно всё строится на спекуляции, гиены пойдут по запаху тухлого мяса. А тухлятина есть, Учиха её лично заметал под ковёр тогда ещё неумелыми ручками. – Прелесть, – протягивает Сенджу по-хозяйски, – твой тон мне совершенно не нравится, – без мимики действительно трудно определить, что за эмоции правят альфой сейчас. Соответственно, играть на этих эмоциях эффективно уже не получится. В запасе лишь белый флаг и жалкая надежда, что его согласятся принять. Но когда это Сенджу позволял кому-нибудь слиться от тысячи ударов ремнём? – Он, – бессилие в голосе неподдельное, – вообще ни при чём. – Наказание не для него, – хмыкает бессердечно. – Прошу тебя, – шелестит, достигая отчаяния. – Чего ты хочешь? – Ничего, – самое ужасное в данной ситуации слово. Комната идёт кругом. Локтя касается что-то мокрое, и мужчина даже не может сразу понять, что к нему приковылял грустный Данго, надышавшийся его настроением. – Твоей просьбы достаточно. … – Что? – выдыхает, так перенервничав, что морально абсолютно закончился. Его сердцем сейчас играют абсолютно безжалостно. – Я не трону его, – обещает, вроде, тепло. Верить или нет? В груди что-то жалко скребётся. С ним только что провернули впечатляющий ход конём. – При условии, что он перестанет усложнять мою жизнь лишними перемещениями, разумеется. – Он перестанет, – заверил. Вообще к Сенджу его впредь не подпустит. – Ну какой умница, – слова довольно растягивает, – мне очень не хотелось портить наши с ним отношения. Каждое последующее слово, каждая нота издёвки в его низком голосе – пинок по человеку, который уже лежит на земле и не сопротивляется. Это не для победы, её уже получил. Просто напоминает, где твоё место. – На Минато, – беззаботно переходит к следующей теме, – мои люди ничего не нашли. Как правило, любое дерьмо они поднимают на поверхность за сутки. Его изучают уже больше месяца. Думаю, справедливо заключить, что он живёт скучную, законопослушную жизнь. Ещё бы. По сценарию, разве же нет? В жизни не сталкивался с альфами, которых было нечем переиграть, а они, оказывается, в Токио на каждом шагу. Ещё и ходят, кажется, парочками. Чистенькие, аж противно. – Он разрешил отдать тебе компромат, если я его, конечно, найду, – добавляет зачем-то. – Наглый щенок, – тянет, вообще не находя эти альфа выебоны впечатляющими. – Зачем ты мне об этом сказал? – Следует знать, с кем ты дело имеешь, – наставлять ещё наглость имеет. – Ему можешь пару косточек сломать, – разрешает, наверное, в шутку. – Ему не сломаю. В этом городе и так катастрофически мало адекватных людей. – Адекватных в нём, наоборот, большинство, но ты не заметишь, конечно, – выложил апатично своё настоящее мнение. – Придумывание недостатков действительно помогает меня ненавидеть? – уточняет с неизменной насмешкой. – Я их не придумываю. – Ты и не ненавидишь, – напоминает не в тему. – Ошибаешься, – бесцветно. – Терпеть не могу, когда за мои ниточки дёргают. Терпеть не может быть в чьей-то власти. Но об этом вслух он, конечно, не скажет. – За ниточки здесь дёргаешь только ты, – поправляет, – я просто выбираю не поощрять этот гонор. – Это всё? – спрашивает, совершенно потухнув. Просто чтобы вы понимали: этот свет, что в омеге вечно горит, нихуя не вечный, вообще-то. Каждодневный, тяжёлый труд. Тщетный. – Я обещал быстро вернуться. – Хочу поужинать с тобой, – совершенно игнорирует тот факт, что собеседник себя чувствует заложником. – Завтра вечером буду в Токио, – не сопротивляется. Боится, вообще-то. Не за себя, но какая разница? Шантаж есть шантаж, даже если это ещё лишь намёк на него. – До завтра я в него не успею вернуться. Из Сеула-то не успеет? – Где ты? – плохое предчувствие закрадывается и укореняется, хоть Учиха и не может найти ему оснований. – Выбираю, какие цветы тебе подарить. – На могилу сложить? – уточняет. Мало ли. – Не говори ерунды. Как насчёт среды? – Напишешь мне, – вздыхает. – Я спрошу «как прикажешь одеться и во сколько заедешь», – или как он там хотел? – Какой послушный, – улыбка слышится в голосе, – на колени тоже сразу же встанешь? – Если хочешь, – как-то уже всё равно. – Пообещай, что не тронешь Юна, – хотелось бы эту мысль зацементировать. – Обещаю, – легко с губ слетает. – Никого не тронешь вообще из-за этой таможенной хуйни. Пауза. – Я не могу просто спустить это с рук. – Можешь, – настаивает. – Это же урок для меня? Так вот: я усвоил его. Хочешь меня наказать, в среду будет возможность. Но больше никого не трожь. Пауза пронизана сталью как минимум. Поддастся или нет? Омега весь, признаться, напрягся, ожидая ответ из пустого экрана. Хотел увидеть хоть намёк на благородство? Ну, разве, не глупости? – Хорошо, – простое и мягкое. – Надеюсь, ты понимаешь, что это одноразовая акция. – Понимаю, – кивает, не имея сил на красноречие. Она действительно одноразовая. Финальная. Один благородный жест, который поможет разойтись на более-менее нейтральной ноте. Учиха больше не рискнёт лаять на это дерево, и он отпускает эту игру почти с облегчением. Будь он один в этом мире, хуй бы он на этом замедлился, но у него есть любимые люди, которых он просто не может кидать под удар. Потому что, замахиваясь, этот альфа сил вообще не жалеет. Никого не жалеет. – Можно уже повесить трубку? – подчеркнул, что он на линии не по желанию. Тяжёлая пауза как закрепляющий элемент чужой власти. Сенджу смакует момент, секунды вперёд не торопит. Мадара взгляд его физически на себе ощущает. Их очевидное неравенство неприятно скрипит на зубах. – Так и быть, – милосердный вердикт после этой во всех смыслах пытки избавительным совсем не кажется. Нагнетает. Даже когда омега остаётся в долгожданном, безопасном одиночестве. Бессильный вдох словно первый: свободный и сладкий, но очень болезненный. Пальцы проходят вдоль длинного тела пристроившейся рядом собаки. Мягкость шерсти приносит комфорт, мерное дыхание пса успокаивает сбитое человеческое, а огромные карие глаза, обращённые вверх на омегу, всё понимают. Мадара для Тобирамы – всего лишь игрушка. Красивая, послушная, избавляющая эффективно от скуки. Омегу от этого тошнит откровенно. Даже не от обращения, а именно от насмешки. От того, насколько явно альфе плевать на все человеческие чувства. Когда-то Мадаре уже приходилось бывать на дне безвыходного положения. Точнее, не бывать, а существовать в нём перманентно практически до совершеннолетия. Освободившись из этого дерьма, он постановил для себя парочку правил: будь на несколько шагов впереди всех, всегда имей запасные варианты на случай, если промахнёшься со следующим шагом, и всегда держи непроницаемую маску на лице. Пусть она шипит, истерично смеётся, цедит угрозы и потешается над серьёзными вещами, а всё настоящее надёжно укроется за ней. Пусть лишь единицы знают, кто такой на самом деле этот Учиха Мадара. С Тобирамой провалились все три этих пункта. А всё потому, что он, сука, точно такой же. Тоже говорит не от сердца, тоже держит на расстоянии мир, тоже мыслит ходами, тоже имеет карты в запасе и светит ими ровно в момент, когда они необходимы. Не даёт тебе даже сгруппироваться. Держит в постоянном неведенье. Мадара столкнулся со зверем себе подобным, только он опаснее вдвое, ибо социопат. Омеге стоило понять это раньше. Гораздо раньше, когда была ещё возможность не оставлять о себе впечатление. До того, как всё стало чересчур личным. Вероятно, в тот самый момент, когда по привычке ворошил белоснежные волосы хмурого мальчика, не находя в детских глазах привычного детского отклика и умиляясь с этого, когда надо было бояться. Как выбираться из этого? Очень просто: перестать быть интересным. Для Мадары квест ещё тот, но инстинкт выживания в нём сильнее гордости и самовыражения. Он явится на ужин в среду и сделает его последним ужином с Сенджу. Собрав себя более-менее, мужчина отзванивается Юну. Альфа принимает звонок спустя целую вечность, и тревога копится, множится, сжимает грудную клетку, рисуя уродливые картинки изувеченного, обескровленного лица, которое, вдруг, показалось совершенно любимым. Мягкий стук в дверь пугает до чёртиков, но Учиха не успевает придумать все страшные вещи, что могут за ней поджидать. – В чём дело? – хриплый, немного растерянный голос альфы устаканивает разволновавшееся море. – Прости, – выдыхает, поднимаясь на негнущиеся ноги, – я тебя разбудил? – Нет, что ты, – откровенная ложь. – Всё хорошо? – Супер, – вот-вот раскрошится на тысячу острых осколков, которые изрежут всякого, кто попытается собрать из них что-то обратно. – Секунду, – заглядывает в дверной глазок, ловя необъяснимый комфорт от стоящего рядышком Данго, пусть он и весит пять смешных килограммов. Приоткрывает дверь. За ней работник отеля, молоденький бета, сбитый с толку ничуть не меньше, чем и сам Мадара. Между ними стол на колёсиках, покрытый белоснежной скатертью. На нём фрукты, десерты и две бутылки шампанского, предусмотрительно погружённые в лёд. И никто, кажется, не сечёт, что с этим делать, но все понимают, кто это отправил. – Оперативный ублюдок, – хмыкает омега вслух, а потом поднимает взгляд обратно на мальчика. – Добрый день. – Добрый, – мгновенно кланяется, – прошу прощения. – Не проси, ты тут единственный в тему, – протягивает добродушно, отпрянув с пути и поднимая собаку на руки. Бета не проходит в номер полноценно, в принципе шагает на сближение очень нехотя, подчёркнуто смотря в пол, а не на омегу в одном полотенце. Расположив стол у двери, сразу же шагает обратно в коридор и кланяется даже ниже, чем в первый раз. – Меня попросили передать сообщение, – так и не разгибается из поклона. – Что-то неприличное, да? – видит по покрасневшим ушам. – Амм, – тянет, видно, придумывая, как донести суть, максимально её при этом обойдя. – Если что-то про хороших мальчиков, не парься, он сам мне уже всё сказал. Будь свободен. – Спасибо, – на выдохе. И учтивый мальчик смылся быстрее, чем Мадара успел прикрыть дверь обратно. – На границе, – вновь подносит к лицу телефон, цепляя клубнику с одного из подносов, – слышу, всё по плану прошло? – Да, – мягкое, сонное, просто прекрасное, – если план заключался в создании головной боли. Продукт всё равно въехал в страну. Я могу натравить на него самых дотошных пиявок, но по факту, если документация чистая, они погоды не сделают. Остальное, разумеется, в силе. Ждёт твоего зелёного света. – Отлично, я хочу, чтобы ты всё отменил, – чётко и сразу. Следом ещё одна бесконечная пауза. – Что случилось? – от вопроса в глазах защипало. А случилось то, что Сенджу весь мир готов сжечь в адском огне, чтобы загнать Мадару в сговорчивость. Но кому ты об этом пожалуешься? Не тому же, кто только что чуть не стал первым брёвнышком в этом костре. – Ничего не случилось, – примерно на этом моменте всех выданных Оскаров у него и забрали бы. – Тобирама что-то сделал, – твёрдость вытеснила из голоса остатки сонливости, – что это было? – Он ничего не сделал, Юн, – получается искренне, потому что технически правда. – Мы поговорили. Он сказал, что не хочет портить с тобой отношения. – Тобирама такое сказал? – не поверил ни единому слову. – Да. – И что? Ты… По доброте душевной решил не усложнять ему более жизнь? – не первый год Учиху знает. – Не по доброте, – парирует. – Мне надоело. Буду искать себе новое хобби. Как твоя четвёртая надежда на счастье? – Послушная, – хмыкает, – молодая и влажная. – Это всё? – глаза закатил. – Всё, что мне интересно. – Тогда, однозначно, свидание во Вьетнаме. Освободи календарь. – На этой неделе? – На этой у меня ебучая колоноскопия, походу, – вздыхает. – Следующая? – Без проблем. – Малыша с собой возьми, я хочу посмотреть. – Чтобы ты поправил его легкомысленную головку и вставил ему позвоночник? – саркастичное уточнение, ибо, да, такое бывало. – Повторюсь: послушание – его самое лучшее качество. – Ну, как знаешь, – дотягивается до своего коварства, вновь вспоминая, как полной грудью дышать, – если он согласится на секс втроём, я тоже буду не против. – Что ж ты с этого не начал? – усмехается ласково. – Я бы тогда на свадьбу позвал. – На следующую позовёшь. – Следующая наша, ты, разве, не помнишь? – Знаешь, – протягивает, бесцельно бродя взглядом по комнате, – сегодня мне это плохой идеей не кажется.

***

День потихоньку клонился к вечеру, а Саске постигал такие глубины чистейшего дзена, что временами ему казалось, что это последняя глава его человеческой жизни. Что ещё дальше в нирвану, и он просто прекратит своё существование в бренном теле, откроет доступ ко всем секретам вселенной и эволюционирует до эфемерного создания, которое всегда и везде. Небольшая прогулка вдоль озера обернулась десятками тысяч шагов. Они поднимались по ступеням и спускались, заходили, по ощущениям, глубоко в лес и вновь выходили к воде, сталкивались с туристами, спортивными бабушками и влюблёнными парочками, делающими селфи друг с другом. К слову, Саске тоже в них попадал ни единожды: Узумаки вообще не прекращал делать фото: природы, озера, врат тории, Данго, Саске, себя, их всех вместе. В какое облако и на какую карту памяти у него это всё помещалось, оставалось только гадать. Но Учиха не жаловался. Не на что было. Они молчали, в основном. По очереди несли на руках уставшего пса. И дышали. Да просто жили. Использовали, так сказать, свободу воли по полной программе. К моменту возвращения в отель устали настолько, что никаких перемещений больше не хотелось. Помылись отдельно по-быстрому. С удовольствием забрали половину заказанной дядей еды и съели её на своей веранде, опустив ноги в горячую воду онсэна, закрытые от мира высокой бамбуковой изгородью, свободные делать что им захочется. Наруто скользнул под одежду руками, Саске собственные охотно поднял, помогая себя раздевать. Холодный воздух болезненно вгрызся в обнажённую кожу, создав неприятный контраст с опущенными в воду ногами, которым было даже слишком горячо. – В онсэн без меня, – предупредил, позволив уложить себя на спину на широкий бамбуковый бортик. Рядом с кромкой воды очень тепло. – Я знаю, – сверху навис, ещё не прикасаясь. – Онсэн не на первом месте в моём списке дел, – дёрнулась светлая бровь. – Да ладно, – чистейшим сарказмом ответил. – М-хм, – улыбнулся, глядя на брюнета с абсолютной любовью, что новости, однозначно, плохие, – у меня на тебя интересные планы сегодня, – прошептал, явно наблюдая что-то весьма интересное в своём воображении, судя по лисьей физиономии. – В отличие от остальных, которые были совершенно занудными, – покивал ему альфа, вызвав смешок. – Типа того, – отстранился. – За пивом схожу, оно в тему сейчас. Человеку, на самом деле, нужно очень мало, чтобы возбудиться. Пара простых слов, туманное обещание, улыбка в уголках глаз и мягкий шёпот. Для Саске это стало открытием. Но, когда перспективы безграничны, а фантазия у партнёра богатая, дуновения ветра, кажется, бывает достаточно, чтобы всё вокруг накалилось. – Сегодня, – протянул Наруто, вернувшись, – я хочу послушного, дрожащего мальчика, – брюнет сглотнул, пока рядом с ним опускались, – так что не предложу тебе быть сверху, – зачем-то предупредил, хотя Саске ни разу ещё на полном серьёзе не воспринимал этот вопрос. – Хотя, знаешь, ещё не вечер, – улыбнулся. Честно говоря, сегодня вообще не тот день, когда Учиха мог бы над ним доминировать. Наоборот, стоило Наруто плотно накрыть его глаза тёмной маской для сна, воля в нём сразу же выключилась. Послушный, дрожащий мальчик – вообще не вопрос. Вздрагивает, когда холодная банка трогает обнажённый живот. Хватает ртом воздух от неожиданности, но сохраняет беззвучие. Холодное прикосновение путешествует по коже медленно, заставляет мурашками покрываться и подрагивать от предвкушения. Пальцы Наруто касаются губ, и альфа послушно их раскрывает. Тонкая струйка льётся в рот, буквально глоток. Узумаки пальцами очерчивает движение кадыка, языком ловит попавшую на подбородок каплю. Пиво приятно горчит, его при этом целуют так развязно и жадно, что он еле дышит. – Наруто, – выдох нетерпеливый. Он знает, что его заставят ждать, что опять обнажат слой за слоем. Жаждет этого, этого же боится. Рассудок заканчивается там, где Узумаки играет по нервам. – Саске, – шепчет с улыбкой, порхая губами по щеке. – Потерпи, – одним пальцем лишь тянет за резинку штанов, – я ещё даже не начал. Уложив ладонь на одно из согнутых колен, блондин легко их раскрывает. Учиха губы кусает, чувствуя, как под ткань ныряет рука. Она мягко задевает бедро, минует член и... проталкивает внутрь что-то. Небольшое, но ощутимое. Саске так-то понимает, чего ему ждать, но всё равно немного вздрагивает на мягкую вибрацию. Это так непривычно, но временами еле заметно. Назначение этой штуки в постели не совсем понятно, но хуй с ним. – Постарайся не двигаться, – советует Узумаки, вновь сводя прикосновения к минимуму и смыкая обратно колени брюнета. Это странно: лежать просто так без возможности что-то видеть. Статичность слегка неуместна, когда у тебя крепко стоит, а твой парень должен что-то делать с тобой, но не делает. – Наруто, – негромко. – Я здесь, – обещает. – Ты сделаешь уже что-нибудь? – проявляет максимум терпения. – До тебя вскоре дойдёт, – туманная фраза не разъясняет вообще ничего. – Дыши. Расслабься. Саске дышит, но не расслабляется. Натянут, как тетива, готовая разорваться от легчайшего прикосновения. Но прикосновений нет, и это сводит с ума. Нужен контакт, что-то жёсткое и очень болезненное, как тогда на столе. Но ему оставили лишь вибрацию, мягкую, словно крылья порхающей бабочки. Слух улавливает чужие шаги. Наруто занимается чем-то, шумит выдвижной дверью, шелестит тканью. Через пару минут с ласковым плеском заходит в горячую воду. Учиха ждёт. Молчит на последних каплях выдержки. Дышит уже очень рвано, потому что энергии в нём через край, и она нездоровая, дымящаяся, перекипающая. Ещё немного, и даже дохуя быстрый Наруто не сможет остановить кулак, предназначенный для его бесячего лица. Плеск воды. – Нх, – альфу выгибает от ледяного прикосновения к животу. Это лёд и есть, он тает на разгорячённой коже мгновенно, становится прохладной водой, капающей на бамбуковый бортик и пробирающейся струйкой в штаны. Феромоны Наруто тяжело оплетают, даже холодным воздухом разбавленные. Саске сердце своё слышит у себя в голове, чувствует пульс всем своим телом. Вибрация становится немного острее. Другой кубик льда касается приоткрывшихся рефлекторно губ, скользит вниз по напряжённой шее, ключицам. Тает слишком быстро, не сбивает температуру достаточно. Но Узумаки достаёт следующий, один за другим плавит их на сходящем с ума брюнете. Вибрацией умело играет, никогда не позволяя ей быть слишком ощутимой, но всегда оставляет на невыносимой порхающей грани. Этого так, чёрт возьми, мало. И так через край, что задыхаешься. – Ты такой красивый, – шепчет Узумаки, оглаживая мягко лицо. Проталкивает палец в открывшийся ему навстречу рот. – Мой, – запускает свободную руку в штаны, без предупреждения проходясь льдом меж ягодиц. Брюнет дрожит, вздоха совершить не способен. – Предлагаю как-нибудь оставить эту крошку в тебе и посмотреть, как метко ты будешь стрелять, пока я играю с пультом, – довольно урчит. Учиха жалобно стонет, чувствуя чужие пальцы на себе, но не в себе. Рот всё ещё занят, и попросить ни о чём он не может, но, блять, он готов. Возбуждён в такой степени, что ему вот-вот станет дурно. Не выдерживает: перехватывает руками чужое запястье, но Наруто нечеловечески, вообще-то, силён, и сопротивляться ему трудно до чёртиков. – Я ведь просил, – усмехается безжалостный голос, не поддавшись движению, – не двигаться, – его запах нарастает до свинца в голове. Подчиняет совершенно. Собственный с ним даже не борется – привык быть пассивным. – Неужели, десять минут – это всё, на что тебя хватит? Десять минут? Нихуя. Целая вечность в адском котле. Учиха, вообще-то, был готов и без этой прелюдии. «Всего десять минут» – это, блять, десять очень лишних минут, которые можно было посвятить чему-то более интересному. Глубокому. Горячему. Брюнет дышит так загнанно, что голова слегка кружится. Ему мерещится, будто его держат на самом пике, не давая переступить через грань, но по факту он от этого пика ещё очень далёк. – Пожалуйста, – лихорадочно шепчет, когда большой палец милосердно поднимается с языка и вновь дарует способность разговаривать, пусть и не очень связно. – Я не могу больше. – Немного ещё потерпи, – мурлычет, увеличивая силу вибрации. Рукой зачерпывает немного воды из онсэна, распределяя её по вздымающейся неровно груди. – Мх, – Саске отдёргивает голову в сторону, хотя это не поможет сбежать от неприятного жара. Он ожидал приятные прикосновения льда, и теперь еле дышит от того, как ему душно. – Наверное, стоит в номер вернуться, – блондин вслух рассуждает, – я хочу взять тебя громко. – Да, – выдыхает. «Да» на номер, «да» на громко, «да» на взять и вообще на всё, что придумает эта фантазия. Узумаки помогает подняться. Саске мог бы снять маску с глаз и добрести до кровати самостоятельно, но невозможность опереться на один из органов чувств его, признаться, очень заводит. Как и твёрдость рук, манипулирующих им в пространстве. В штанине болтается батарейка от ебучего вибратора, но Узумаки, едва прикрыв за собой дверь на веранду, избавляет брюнета и от того, и от другого. Саске с удовольствием валится спиной на кровать, ноги раскрывает ещё до того, как его об этом попросят. Наруто входит в него покрытыми смазкой пальцами, не заставляя более ждать ни секунды. Растягивает быстро и болезненно, играя языком с пирсингом и сжимая горло до лёгкой асфиксии. Учиха уплывает дальше в нирвану. Он обожает, как Наруто одним толчком входит в его тугие, лишь слегка растянутые мышцы, и как он страшно рычит, беря альфу быстро и жадно. Обожает бессильно кончать от грубых движений и быть перевёрнутым на живот, чувствуя, как чужая сперма медленно стекает по внутренней стороне ноги. И, боже, без шуток повёрнут на том, как оглушительно больно ладонь Узумаки приземляется на ягодицу, пока они подхватывают новый бешеный ритм в попытках насытиться хоть немного. Жадно и грязно – так, как надо. Самое то, чтобы зашлифовать чудесный во всех смыслах день. – Скажи, что тебе не понравилось, – протягивает блондин насмешливо и обнулённо, поудобнее устраиваясь головой на чужой пояснице. – Мне не понравилось, – бурчит, потихоньку охуевая от того, как ему на самом деле хорошо. – Блядские прелюдии. – Это не считалось прелюдией, – не соглашается, – ты даже не постарался. – Тот факт, что твой нос не сломан, означает, что очень старался, – парирует на блаженном выдохе. – В следующий раз я свяжу тебе руки, – предупреждает на полном серьёзе. – И рот заткну чем-нибудь, чтоб на жалость мне не давил. – А смысл? – не сечёт. – Хочешь посмотреть на мои слёзы, давай я лучше сделаю глубокий минет. – Дело не только в слезах, но минет, однозначно, давай, – кусает где-то под ребром, ласково так, по-домашнему. – Думаю, мне понадобится какое-то время, чтобы удовлетворить все свои влажные мечты с твоим участием. Их, если что, очень много. По одной на каждый день, пока я был в тебя безответно влюблён. – Супер, – вздыхает. – Если ты против, я, конечно, не буду. – Не против, – заверяет, пока солнышко там себе не расстроилось. После этого получается провалиться в сон на какое-то время, и к моменту, когда альфа приходит в себя, небо уже закатом горит, а Наруто отмокает в онсэне. Саске смакует расслабление в теле и духовный покой, наслаждается уединением, в котором не нужно фильтровать поведение, и свободой, потому что ни в каком другом месте сейчас быть не надо. Принимает долгий, прохладный душ, одевается. На улице ощутимо холоднее, чем было по приезде сюда, и руки мурашками покрываются, не согретые рукавами тонкой чёрной кофты. – Всё-таки присоединишься? – уточняет Наруто, выглядя безумно комфортно, широко раскинув руки и уложив голову на свёрнутое на бортике полотенце. – Может, – пожимает плечами. – Сейчас вернусь, – двигается к неприметной двери в бамбуковой ограде. – Я бы на твоём месте к ним не заглядывал, – предостерегает Наруто резонно. – Я аккуратно, – хмыкает, выходя с закрытой веранды. За пределами забора ветер кусает вдвое сильнее. Ничто его не ограничивает – озеро в нескольких десятках метров, деревьев между ними не очень много, да и отель находится на небольшом возвышении, так что от погоды не укрывает ничем. Чуйка не подвела – ему не одному пришла в голову эта идея. В нескольких метрах впереди стоит брат, облокотившись на простенькую металлическую ограду, оберегающую от крутого спуска вниз по холму. У омеги в руках телефон, но он смотрит вдаль – туда, где краски заката мешаются между небом и зеркальной водой. – Я думал, ты с Данго гуляешь, – протягивает, подходя. Итачи поворачивается, улыбается мягко, раскрывает руки вместе с длинным кардиганом. Альфа шагает к нему, ловит в крепкое объятие. От тепла, которым с ним делятся безвозмездно, приятно передёргивает. Пальцы пробегаются по хрупким плечам, нос клюёт в волосы, что очаровательно выглядят небрежно забранными наверх. А там, ребята, такое… Задумчивое, но не зыбкое. Знаете, когда человек загрузился не самокопанием, а саморазвитием, и перебирает архивы, наводит порядок. Ну и налёт некой нужды в этом всём неизменно присутствует. Нужды не в компании младшего брата или лучшей подруги. – Данго будет до понедельника спать, – осведомляет малыш, прижимаясь щекой к груди младшего брата и прислушиваясь к мерному биению сердца. – А ты, стало быть, – перехватывает у него телефон, разблокируя собственным отпечатком пальца, – сталкеришь Намикадзе, – кивает почти удивлённо, лицезрев гугл карты с М в голубом кружочке, которая якобы сегодня неустанно работает. – Давно он в зале? – Пару часов, – протягивает вполне нейтрально. – Я разозлил его. – Чем? – Не твоё дело, глупый маленький брат, – вызывает этой фразой улыбку. – Переживёт как-нибудь, – хмыкает. Если Итачи этим фактом не ранен, то альфе тем более до пизды. – Я тоже так думаю. – Почему ты здесь? – интересуется мягко. – Просто, – пожимает плечами. – Побыть с тобой? – Да, – тихонько, за ветром вообще не разберёшь. – Наруто тебя не потеряет? – Наруто пускает корни в онсэне, – усмехается. – Ты бы тоже попробовал, это очень приятно. – Я опустил в него ноги, – скромно хвастается, – такое себе. – Хм, – улыбается. Мыслями до сих пор немного не здесь. – У тебя всё хорошо? – и так видит, что да, но хочет ещё и услышать. – Однозначно, – протягивает. – Чего тебе не хватает, чтобы стало отлично? – не удерживается и всё-таки лезет капельку в душу. – Ещё одного четверга, – вздыхает туманно. – А тебе? – У меня есть для этого абсолютно всё.