Поворот, мать его

Обоснуй сегодня на чай не зашёл.

Вдох. Выдох. Так шумно, что почти перебивает гулкий стук сердца. Пальцы немного ватные. Руки то и дело подрагивают. Саске дышит, медитирует, целится дольше обычного, и всё равно мимо яблочка. Анко сердито канючит на фоне про возвращение на смертную землю. Будто, повтори она про мишень нужное количество раз, альфа резко начнёт по ней попадать. Но, скажем так, варианта воспринимать трезво мир у него сейчас нет. Голубые глаза цепко наблюдают за ним. Этот взгляд осязаем, но Учиха не поэтому мажет. Он просто не в силах съехать с мысли о том, какой тёмной станет эта ясная радужка. – Иди-ка ты, Учиха, домой, – цедит Митараши, – пока я сама в тебя чем-нибудь не выстрелила. Не возвращайся, пока не выкинешь мусор из головы. – Мусор остаётся, – вздыхает, где-то там про себя капитулируя. – В таком случае, начинай искать новое хобби. Брюнет пальцами ей салютует, убирает свой инвентарь и выходит в раздевалку таким быстрым шагом, что Узумаки с насиженного места не успевает подняться. – Хей, – проходит в помещение следом, – ты в порядке? – В порядке, – цепляет рюкзак на плечо. За этим всё, ибо он крайне удачно – кхм, специально – забил сегодня на экипировку и вышел в школьной форме. Его за такие приблуды давно уже никто не одёргивает, – помолчи, – перебивает формирующийся вопрос, – иди за мной. Уверенный шаг эхом шуршит вдоль коридора. Чужие же шаги так далеко, что Саске их не слышит совсем. Не чувствует Узумаки никаким органом чувств, но знает, что он где-то позади, и остро улавливает чужую растерянность. Ничего, быстро найдётся. За мгновенье до десятки разгонится. Брюнет сворачивает не в первый же попавшийся туалет, а выбирает тот, что подальше от всех клубных комнат. Всё же школа ещё не пустая, а быть прерванным будет отстойно. Он, чтобы вы понимали, уже взвинчен так, что дышать ровно не может. Пирсинг покалывает непривычно соски, отдаётся жжением на резкие телодвижения, контактирует с тканью белой рубашки, поднимая чувствительность на неприличный уровень, пока в коже не станет жарко и тесно. Это состояние держится плюс-минус ещё со вчера, а всё потому, что Узумаки ещё ничего об этом не знает. Идёт послушной овечкой за брюнетом сейчас, в догадках теряется. А у Саске на него очень конкретные планы. Интересно, эта симпатичная бестолочь действительно вкусными идеями сыплет бездумно или это какой-то гениальный план по совращению? План, который отлично работает. В туалетной кабинке места не много. Двум здоровым альфам в ней тесно. Наруто послушно льнёт к стенке спиной. Саске расстёгивает первую пуговицу. Сейчас станет ещё теснее. Внутри всё подрагивает от предвкушения. А ещё от того, как мучительно трудно удерживать свои феромоны. Но отпускать их в таком маленьком помещении не очень красиво. Не говоря уже о том, что ограничение заводит чертовски. Наруто жадно наблюдает за медленным раздеванием и послушно молчит. Сам тянется к краям расстёгнутой рубашки, открывает их медленно, отзеркаливая мучительную, околопыточную медлительность. Ожидание бесконечное. Кажется, лишь от него можно кончить. Лицо разглаживается, освобождается от всех эмоций. В произошедшем затишье сердце клокочет громко, будто бы в воздухе. Узумаки вязко сглатывает, выдыхает бессильно, разглядывает восхищённо. Пальцы аккуратно трогают сначала сами соски, потом вдетые в них штанги. Дыхание брюнета ломается. – Когда ты… Кхм… – голос подводит. – Вчера. – Мм, – кивает, – мы говорили вчера, – тихо, ровно, очень спокойно, и вот от этого, блять, неспокойно совсем. Это крошащаяся дамба, на твоих глазах отживающая свои последние секунды целостности. – Ты предпочёл бы увидеть по видео? – во рту то сухо до ужаса, то слюной подавиться впору. – Нет, я бы тогда не уснул, – шепчет, сжав пальцы сильнее. Саске едва не стонет от этого, но держит зрительный контакт очень крепко. Отъезжает от вкусно приглаженных по шёрстке кинков. – Для того, кто скучно скидывал сексом напряжение, ты сделал не слабый такой поворот, – замечает тем же уравновешенным тоном. – Но ты просчитался немного. Кусать не перехотелось. Сократив, вдруг, до нуля расстояние, блондин смыкает зубы в изгибе плеча. Не до крови, конечно, но всё равно очень больно. Низ живота тянет таким сильным ознобом, что Учиха с удивлением обнаруживает себя на грани оргазма. Только вот кончать прямо в штаны точно не имеет намерений. – На колени, – рычит прямо в ухо, и Наруто оседает мгновенно, принимаясь разбираться с ремнём. Саске выдыхает облегчённо, перехватывая светлые волосы и толкаясь в горячий рот. Он планировал, между прочим, наблюдать за этим минетом, но совершенно отъехал от ощущений. Голова естественным образом запрокинулась, губы приоткрылись, хоть дышать ртом и не получалось. Вообще никак не получалось. Кончает очень быстро, за каких-то тридцать секунд, и в сладком оцепенении чувствует, как напряжение в нём обнуляется. Всё тяжелеет приятно, смягчается. Всю доминантность, что тут типа была, Наруто сглотнул только что. И он смотрит снизу так жадно, голову послушно запрокидывает, балуя видом на те самые потемневшие глаза, о которых брюнет со вчерашнего дня только и думает. – Опять не попадаю из-за тебя, – тёмной бровью ведёт. Самый чёткий момент для наезда. – Попадаешь, – обещает хищно, – просто не по цели. – Всрались мне эти цели, – шепчет, пока Наруто на ноги поднимается. Терпит жадно хватанувшие губу зубы, послушно принимает чужой язык в рот, выдерживает все игры с сосками, ломаясь в дыхании и успевая застегнуть обратно штаны, чтобы потом уже ни на что не отвлекаться. Наруто жаден и нетерпелив, а Саске сыт и, кажется, побеждает. А ведь ферзём ещё не сходил. – Блять, – Узумаки выдыхает, пропустив в воздух вспышку своих феромонов. Под контроль взял быстро, но, кажется, это было болезненно. Брюнет откашлялся коротко. Одно дело, когда они по нарастающей поднимаются в своё время, совершенно другое быть внезапно приложенным максимумом, который порой реально способен перекрывать человеческим созданиям глотки. – Ноль, Наруто, – напоминает с издёвкой, успешно отстраняя от себя парня, дрожащего от внутренней войны. – Я не могу ноль, – гневным взглядом брюнета пронзает. – Мне до пизды, что ты можешь, – от души его шею в стенку вжимает, утробно рычит прямо в ухо, чтобы информационный посыл однозначно усвоился. – Мне нужен ноль – ты делаешь ноль. – Эта игра очень плохо закончится, – говорит очень слабо, но руки его – Саске знает – подрагивают совсем не от слабости. – Нет, ведь ты безупречно себя контролируешь, – дразняще пальцем ведёт вниз по груди, цепляясь то и дело за пуговицы. Блондин громко сглатывает, выдыхает чуть слышно какие-то маты, глаза на секунду прикрывает. Смиряется с судьбой, покрепче фиксирует феромоны. Учиха мягко в шею целует, по груди беспорядочно ладонями бродит. Не заводит ещё дальше (было бы, куда дальше), просто удовлетворяет садистский порыв, продлевает ожидание всего на секунду, ведь даже она – настоящая вечность, когда сам горишь изнутри. Удивительно, но ему совершенно не противно заниматься этим на туалетном полу, и он не слеп к этому, помнит свои слова и сморщенный в отвращении нос. Но, сука, мурашки ползут по рукам, пока он расстёгивает ширинку лучшего друга. Наруто смотрит неотрывно, крепко тёмные волосы перехватывает, входит в раскрывшийся для него рот. Учиха движение сам останавливает, обхватив рукой основание. Слегка не по себе пробовать глубже, но в голубых глазах такая охуенная похоть пылает, что отказаться от этой затеи, пожалуй, ни у кого не получится. – Возьмёшь до конца? – уточняет хрипло блондин. Всё в тему сегодня: напускная нерасторопность, подогретый диалог, обоюдные желания, жжение от потревоженного свежего пирсинга, кафельный пол и твои колени на нём. Учиха медленно, не разрывая визуального контакта, убирает свою руку с основания. Узумаки мысли обалденно точно читает, подаётся вперёд бёдрами, входя до конца одним коротким движением. – Нх, – подрагивает, пока его член полностью во рту исчезает, а брюнет невольно жмурится, перебарывая неприятный рефлекс. – Смотри мне в глаза. Его тянут обратно за волосы, и альфа шумно вздыхает, выпуская член изо рта. Губы облизывает, послушно смотрит вверх. Там такое... Наруто чертовски горяч, когда отъезжает. – Опять тормозишь, – подмечает снизу тихонько, кончиком языка проходясь по головке и продолжая смотреть в глаза абсолютно бесстыже. – Калечить не хочу, – так низко, что вибрирует в каждом нервном окончании. – Успевай хоть дышать этим блядским нулём, или для кого я стараюсь? – Кончай тянуть время, – советует, цепляясь за брюки побелевшими пальцами, чтобы не простонать от того, как сильно его волосы только что сжали, – или у меня опять встанет, и твоего рта не будет достаточно. – Голову из мусорки достань, – насмехается, дёрнув носком ботинка, чтобы скользнуть по чёрной ткани прямо меж ягодиц, – трахаться в туалете – это же так мерзко, – даже улыбнуться, гад, успевает, пока на затылок недвусмысленно давит. О, чёрт. О, блять. Сука, так крепко стоит, что аж дурно. Брюнета трясёт, когда его за волосы ближе притягивают, в нём всё дрожит, пока член в горло до упора проходит. Это так неестественно, неудобно, неприятно чертовски, но альфа серьёзно голову готов отгрызть, если их посмеют прервать. Он стонет гулко, успевая коротко вздохнуть, и сминает пальцами ягодицы сквозь тёмные форменные брюки, намекая, что двигаться можно бы и побыстрее. И Наруто, цедя какие-то очень лесные маты сквозь зубы, отпускает себя в такой ритм, что Учиха натурально не успевает понимать, есть в горле член или нет. Он дышит еле-еле каким-то образом, у него всё перед глазами рябит, по подбородку медленно стекает слюна, а он, блять, хочет больше. Ещё чего-то, потому что остринки уже не хватает. Узумаки всего мелко трясёт то ли от удовольствия, то ли от того, как феромоны травят его организм, но вскоре он поломано стонет, протолкнув член внутрь до упора, и замирает на несколько драгоценных секунд, лишённых кислорода для Саске. Но отстраниться приходится оперативно, чтобы проглотить всё до того, как мерзко этим подавишься. И пусть дышать уже можно нормально, в глазах плывёт всё равно. – Выйди скорее, – сбито стонет Наруто, опираясь ладонью на стенку и жмурясь. Сорвавшийся на волю запах уже начинает вгрызаться в лёгкие, но его ещё каким-то образом сдерживают, выторговывают Учихе драгоценные секунды на быстрый побег. Покалывающие ноги еле соглашаются унести из кабинки. Рубашку приходится находу обратно застёгивать. На улице он и собственный запах, наконец, отпускает, и ему становится капельку легче. Член, конечно, очень некстати стоит, но феромоны хотя бы не вгрызаются во внутренности. И опять идиотские вдохи и выдохи. Чтобы проветриться, чтобы успокоить свой пульс, чтобы попытаться подумать о чём-то приличном. Да, пытаться и пытаться, пока не получится. – Хм, – отчего-то смешно. – В порядке? – выдыхает Узумаки, вываливаясь из школьных дверей и приземляясь на ледяные ступени совсем рядышком. – Да. Тц, – впервые, пожалуй, так сильно получает в плечо от него. – Ты, блять, заплатишь за это, – предупредил, но сил на то, чтобы сделать это правдоподобно, у него не нашлось, – ни за какой ноль больше не спрячешься. Это больно, вообще-то. – Над контролем работай, и больно не будет, – советует, давно перестав проникаться нытьём. – Ага, из уст мазохиста в это как-то трудно поверить. Учиха смеётся. Легко так, открыто. На душе удивительно хорошо, особенно с учётом того, что физическое удовлетворение не достигнуто даже в теории. Голод совсем не потух, один простенький оргазм – всё равно, что подуть на пожар. Но есть подозрения, что эта поебень перманентна. – Я люблю тебя, – выдыхает Узумаки бессильно. Крошится-сыплется, смотрит на брюнета, как на последний лучик солнца на земле. – Каждый день признаваться собираешься? – уточняет, ещё не зная, нежную ли эмоцию испытывает в сторону этой пропавшей души, или жестокую. – Каждую секунду могу, оно мне дышать не даёт, – сознаётся. На дне посветлевших глаз абсолютная капитуляция. Он реально совершенно беспомощен и, будто, даже благодарен за это. – Безумно люблю. – Люби, я разрешаю, – задевает его мягко плечом. – Скотина, – смеётся, посыпавшись. – Подожди, я за курткой схожу. Ты свою тоже оставил? – Я свою даже не брал, – хмыкает, пока рядом с ним роняют рюкзак. Не спрашивает, зачем ему ждать. Ещё с утра предвидел, что перед отъездом домой сделает остановку у Узумаки.

***

Четверг стал с некоторых пор любимым днём для Итачи. Недавно даже побил в этом субботы. Он с самого утра ощущал, что голова прочищается, а дышать становится легче. Омеге это сейчас очень кстати, он лишь позавчера вышел на работу. Судя по часто торчащему в перекурах Сасори, запах после течки ещё не совсем пришёл в норму. Но сколько отпускных на течки дают – столько, как бы, дают. Медицина утверждает, что за пять дней всё должно плюс-минус уравновеситься. По книжкам же всё как часовой механизм. А по факту, брюнет подавляет своё настроение как только может, пытаясь создать для Акасуны выносимую атмосферу. Акасуна же в свою очередь терпит галантно и уходит на спасительные перекуры, предусмотрительно не открывая в кабинете окно, чтобы не заморозить в конец и без того завёрнутого в две толстовки парня. Ну, обычные будни. Только сегодня всё идёт не по плану. – Мм? – тянет альфа безразлично, разрезая комфортную тишину, и вздрогнувший омега поворачивается увидеть, что там просто приняли входящий звонок. – Мам, мы говорили об этом, – вздыхает устало. – Зачем? Тем более, – с нажимом, – от вашей компании. Я в ней не работаю, – откидывается на спинку своего стула так, будто на шею только что закинули верёвку с многотонным камнем как минимум. – Мама, – осекается, явно лишённый возможности вставить хоть слово, а потом снова тяжело выдыхает, едва не отшвыривая от себя мобильный на стол. – Ты в порядке? – уточняет с участием. – Ага, – роняет в ладони лицо, медленно уводя пальцы в медные волосы, чтобы стянуть их безжалостно. Попытка избавиться от головной боли, которая до гроба его не оставит. Итачи по себе её знает, он такую же унаследовал. – Надо где-то быть? – Всегда, – вздыхает, потянувшись за сто процентов уже холодным кофе. – Семью же должен кто-то представлять, – судя по болотному тону, это цитата. – У тебя, разве, нет братьев? – хмурится, будучи уверенным, что Сасори – не единственный ребёнок в семье, хоть они об этом ни разу и не разговаривали. – Ха, мои браться, – искренне смакует иронию, – уже женаты, видишь ли. – А, – протягивает понимающе. Он с этой схемой знаком. Коллеги и знакомые его отца не случайно же приходят в компании исключительно холостых своих сыновей. Не очень креативный и не очень надёжный, но изредка действенный способ построить крепкую связь с влиятельным кланом. Работает, скорее, на удачу, но и затрат требует минимальных, как бы, бросишь монетку – с тебя в любом случае не убудет. – То есть, дело не в твоей невьебенно весёлой натуре? – Какие некрасивые слова за всякими напарниками повторяешь, – цокнул, так метко хлестанув своим тоном, что насмешливость из омеги действительно мгновенно исчезла. Он даже физически немного назад отодвинулся. Вот уж какие отношения обойдутся без флирта. – Натура, к сожалению, какой бы большой ни была, нолики из завещания не стирает, – вернул голосу нейтральность до того, как диалог стал некомфортным. – Тебе, случайно, не нужно быть там же? Это было бы охуенно удобно. – Нет, – отец подчёркнуто перестал заставлять омегу где-либо появляться после того, как Мадара посвятил его в возможный вариант развития событий. Кроме того, родители на данный момент были даже не в Токио. Дядя ещё вчера увёз их в маленькое путешествие на троих. Хоть бы кровать на троих не поделили, а то за Мадарой на такие идеи не заржавеет. – Это где? – В национальном театре. – Благотворительный вечер? – уточняет, смутно, но всё же осведомлённый об этом событии. – Который ежегодно проводят? Акасуна кивает, сразу же съезжая с темы, а вот Учиха неожиданно и даже как-то неприятно ловит навязчивую мысль. Он не развивает её, во всяком случае не намеренно, но фоном продолжает чахнуть над ней, в итоге ломаясь и всё же решив уточнить в интернете. И оказывается прав, к сожалению. Этот благотворительный вечер – одно из немногих событий, на котором бок о бок присутствуют власти страны и обычные смертные. Ну, точнее, смертные-то совсем необычные, но и префекты так массово не собираются каждый день, ещё и в твоей досягаемости… А в досягаемости ли? Присутствие сто процентов по приглашениям, а клан Учиха сто процентов приглашён, но у омеги к этому доступа нет. Такими вещами занимается лично Фугаку и детей своих к делам клана не привлекает. Взгляд вновь касается альфы. Тот привычно задумчив, теперь правда с тучкой над головой, и пару секунд ещё залипает в экран, но потом сталкивается с брюнетом взглядами. Продолжительно. Не вопросительно. Слишком прямо, пожалуй. Взял бы он Итачи с собой? Сейчас такое ощущение, что в принципе без проблем взял бы. Омега отворачивается, пытаясь вновь втянуться в работу, отгоняет от себя все ненужные мысли. Откуда вообще такие рассуждения? Мы в мультике, что ли? Ну, где у перса какая-то нерешаемая проблема, и, вдруг, кто-то произносит обычную фразу, и лампочка загорается, миссия вырисовывается. И перс-то мультяшный, конечно, в любом эпизоде своей жизни с любой абсурдной проблемой справится любым маловероятным, притянутым за уши путём, но Итачи-то подумывает вляпаться во что-то отнюдь не комичное, по-настоящему невыносимое, сомнительное и потенциально, возможно, даже опасное. И он вряд ли уйдёт из ситуации с ценной информацией в руках, а потерять может даже слишком много всего. Так и почему он жуёт эти мысли? Тц, если бы Мадара просто назвал прекрасно известное ему имя, Итачи не зацикливался бы на нём абсолютно. Он и не сделал бы ничего, даже зная его, не выдал бы секрет, которым пожелали ни с кем не делиться. Его бы устроило просто знать. Во всяком случае, ему кажется именно так, пока он не знает. – Сасори, – разворот прямо со стулом. – Да? – такое чувство, будто знает, о чём его сейчас спросят. – Насколько для тебя возможно взять меня с собой? – Взять тебя я, конечно, могу, – кивает коротко, взглядом, впрочем, бродит по боковому пространству. – Чего ты потом не сможешь – это спастись от моей матери. Ну, на этой планете, – усмехнулся совсем не весело, вернувшись к Учихе глазами. – Спойлер: я не в фармакологии не потому, что химию завалил. – Забудь, в таком случае, – выдохнул даже с облегчением. – Кинь сообщение, если всё-таки будешь, – хмыкает, возвращаясь к работе. – Внутри я вполне могу составить компанию без звона свадебных колоколов. – Твоё благородство не знает предела, – усмехается мягко. – Знает, – парирует с улыбкой, – встречу симпатичного мальчика – считай, что мы не знакомы. Брюнет смеётся тихонько. Наслаждается чужим пониманием, несерьёзным юмором и всё-таки абсолютной платоничностью их с Акасуной отношений. И, конечно, тем фактом, что он никуда… – Тобирама тоже там будет, – Сасори вбрасывает в воздух мысль, поломав ей всю новообретённую лёгкость. – Он всегда приезжает и уезжает один. Нет. Да нет, это было бы совсем неразумно. Ради события, на котором не хочешь быть, на котором тебя не должно быть? Из-за абсолютно идиотской, навязчивой идеи. Curiosity killed the cat, тебе ли не знать? .. Видимо, нет. Дверцы лифта мягко раскрываются на последнем этаже, подняв омегу туда в абсолютном одиночестве. В этот час столько людей собирается по домам, казалось бы, на дорогу в несколько этажей придётся потратить весьма много времени, но в этот единственный, что едет наверх, так никто и не зашёл. А Итачи на это надеялся. Что, возможно, дополнительная минута времени поможет одуматься, что он столкнётся внезапно с какой-нибудь гадалкой, и она скажет, что у него в картах срочная дорога домой и никаких планов кроме. Ну, на худой конец надеялся на появление какой-нибудь храбрости, но она некрасиво опаздывала. Поэтому он еле уговорил себя шагнуть в пустой коридор. Ведь после того, как двери лифта закроются, пути отступления уже не будет. Ты будешь заперт на одном этаже вместе с ним. Над тем, насколько это вообще умное решение, не грех подумать ещё один раз. – Идиотизм, – шёпотом вслух, пока он таки совершает этот шаг в последний круг ада. А нет смысла этому сопротивляться. Его совесть будет абсолютно чиста после того, как он спросит Тобираму и получит отказ. Узнать, что это невозможно: всего-то. Начальник на реплики не особо щедр, он скажет ёмко и сразу. И он начальник всё-таки, не будет тебе потакать. Может, вообще заберёт свою визитку обратно, запретив когда-либо обращаться к нему по личным вопросам. Визитка, кстати, карман ему прожигает. Он ведь её достал из бумажника, перечитал всё, что на ней написано, даже телефон рискнул в руки взять, но не смог позвонить, окей? Это странно. Сообщение – странно вдвойне. И как-то, будто бы, неприлично. Прежде, чем шагать в приятно освещённый коридор дальше, омега на всякий набирает Кушину, потому что без моральной поддержки он эту встречу не вывезет. – Привет, – усталое. – Не отвлекаю? – осторожно начинает своё приближение к кабинету, в котором совершенно точно никогда не должен был появляться по собственной воле. – Ну, – протягивает, не зная, как поточнее ответить, – я во внезапном окне, когда, вроде, ни с кем не нужно широёбиться. Сижу заполняю бумажки, но парочка героев сегодня прокапывается после удавшегося свадебного мальчишника, так что сюрприз может подъехать с любой из сторон. Ты дома уже? – Нет, я вот-вот сделаю что-то чудовищно глупое, – шепчет, подкрадываясь к страшному ассистенту Тобирамы очень аккуратно, будто он зверь, агрессивный на резкие телодвижения. А он в противовес походит на настоящую статую: ни единая мышца не дёрнулась. Лишь глаза отвлеклись от экрана. – По какому вопросу? – Ам, – а хули он знает? – По личному? – явно не то слово выбрал, но обратно забирать уже поздно. Бета поднимает трубку своего проводного телефона, нажимает на что-то. – Учиха Итачи по личному вопросу. Пауза. Господи, пусть откажет. Он тут как бы надеялся, что ассистент сразу же это и сделает, у альфы же график плотнее чёрной дыры. – Проходите, – разрешает ему безразлично. – Чёрт, – выдыхает чуть слышно. – Итачи, что происходит? – Кушина на том конце тоже шепчет зачем-то. А происходит то, что Итачи – идиот суицидный, и он уже, в общем-то, всю свою жизнь переосмыслил, сейчас высчитывает свои шансы купить билет на самолёт и искать себе работу в какой-нибудь стране, где у Хонды нет ни филиалов, ни заводов, ни складов. Потому что это, кажется, проще, чем озвучивать перед начальником странную просьбу, которую никак не можешь обосновать. – Не вешай трубку, окей? – поворачивается к страшной двери. – Окей, – продолжает шептать. Парень опускает свою руку, крепко сжимая в ней телефон. Держится за девайс, словно за парашют. – В чём дело? – Сенджу с порога адресует вопрос, даже не подняв на визитёра глаза, и это позволяет парню немного вздохнуть. – Кхм, – дверь не прикрывает, так рядом с ней и продолжает топтаться. – Добрый вечер. Вы… – хн, а как это нормально сформулировать? – едете сегодня на благотворительный вечер. – Это вопрос? – поднимает глаза на него. – Да? Альфа пару секунд сканирует парня взглядом, потом медленно подаётся назад, откидываясь на спинку кресла бесконечно вальяжно. Как и всегда, позволяет себе вдоволь налюбоваться человеческой неловкостью и беззащитностью. – Я буду присутствовать там, – подтверждает, оставив тяжёлую тишину за собой, совершенно не располагающую к дальнейшему диалогу. Взгляд к полу пригвождает. Итачи сердце слышит в своей пустой голове. – Сядь, – приказывает Сенджу и, если бы взглядом не указал на один из стульев, то омега бы на пол осел прямо тут. Проследив взглядом за Учихой, альфа чуть подаётся вперёд, вынуждая брюнета намертво прирасти к удобному стулу. Он стоит так близко к столу, что скверное настроение, отягчающее воздух вокруг мужчины, дотягиваются до чувствительного носа. – У меня свободного времени пятнадцать секунд, будь умницей и быстро скажи всё, что ты пришёл сказать. – Возьмите меня с собой, – как на духу выдаёт. Омега никогда, пожалуй, не видел толику удивления на лице Тобирамы, поэтому не сразу опознал, какую эмоцию на нём наблюдает. Это что-то в бровях, разгладившихся незаметных чертах, в глазах, временно очистившихся от усталости. Что-то не просто живое, но и даже человеческое. – Ты хочешь поехать со мной, – перефразировал, чтобы ничего не упустить. – Кхм, пожалуйста, – прячет взгляд в своих пальцах и корпусе телефона. – Причина. – Я не могу, – качает головой, не понимая уже, на какой ответ он надеется и чью жизнь живёт. – Личное? – Да. – Иди домой, – вздыхает, – я за тобой заеду. – А? – вскидывает взгляд, то ли удивляясь, то ли охуевая, то ли оно всё одно и то же. – Гардероб официальный, – наставляет, скользнув взглядом по чёрной толстовке, – будь готов через час. Оленьи глазки оставь дома желательно, – вновь крепко взгляд перехватывает, – на маленьких оленят там стоит абсолютно у всех. Можно ли испытывать отвращение к чему-то, если заранее об этом знал? Если идёшь с мыслью о том, что именно это отвратительное у одного человека так сработает на тебя, что ты со стопроцентной уверенностью его опознаешь? – Всё ещё хочешь пойти? – спрашивают у него снисходительно. Отличный вопрос. Ответ должен быть отрицательным. – К сожалению. – Тогда беги. Учиха, кажется, действительно бежит, потому что буквально через секунду оказывается снова у лифта. В груди так болит, что мир зыбко качается. Рука поднимается к кнопкам лифта. Интересно, какое назначение у стрелочки вверх, если ты на последнем этаже? – Короче, я жёстко тупанул только что, – озвучивает нынешнюю главу своей жизни. Честное слово, сам свои поступки не сечёт в последнее время. И смеет ещё откладывать поход к психологу для шпионской миссии, которая закончится чьим-то тёмным подвалом. И, знаете, при прочих равных условиях, пусть это лучше будет подвал Тобирамы, чем того же префекта. Из двух зол… Это даже не выбор. – Говори, мне из твоего кармана было ничего не слышно, – требует с того конца Узумаки. Вздох. – Я попросил Тобираму взять меня с собой на благотворительный вечер, – не может закончить эту фразу без смеха, потому что ну реальный абсурд. – Окей, – раздаётся из звенящей тишины, – нахуя? – Там будут префекты, – жмурится, будто может дистанционно от неё по голове получить. Хотя, вообще-то, он и сам бы себя по ней разок сейчас приложил. – Ты… – мысль обрывается так же быстро, как начинается, а за ней вещее: – Учиха, ты дебил? – Сегодня я их королева, походу, – проводит ладонью по лбу. Индикатор этажей показывает, что ждать осталось недолго. – Ты осознаёшь вообще, в какую ситуацию вписаться пытаешься? Если я, конечно, правильно всё поняла. – Если у тебя есть идея получше, как ещё можно его имя узнать, я с удовольствием выслушаю, – жестикулирует рукой, перенервничав. – А что ты собираешься делать с этим именем, Итачи? – чуть сбавила пыл. – Что ты можешь с ним сделать? – Ничего, – выдыхает. – Я ничего не могу, но кто-нибудь может. Не отстойно ли будет знать такого человека и не знать ебучего имени? – Окей, и какой у тебя план? Одеться, как шлюха, и засекать, кто быстрее полезет насиловать? – Оденусь, как Мадара, – поправляет, проходя в пустой лифт, – сорок три префекта, – обозначил количество подозреваемых. – Я их всех уже гуглил по нескольку раз, около половины отсеивается по возрасту, ещё процентов двадцать по полу. Несколько по хронологии не подходят, потому что ещё были никем, несколько учились в этот момент за границей. По факту это около семи человек. Семи альфам нужно посмотреть мне в глаза, и от какого-нибудь одного будет тошнить. – Мм, – протянула с сомнением, – это если все сорок три будут присутствовать. – Если его там нет, то я просто потрачу вечер впустую, – пожимает плечами, – не самая высокая цена за потенциально ценное имя, – рассказывая это ей, он и сам себя уговаривал. Решение одновременно казалось удивительно правильным и безбожно тупым. – В лучшем случае, – поправила, – ты впустую потратишь вечер. В худшем соберёшь бинго из извращенцев, он же там, вероятно, не один. Сколько людей там соберётся? – Много, – признал. – Ага, а ты охуительно красив, между прочем, и у тебя «послушный малыш» на лбу практически написано. А насильники – спойлер, нахуй – могут с виду казаться абсолютно безобидными, даже приятными. Особенно префекты, идиота кусок, им профессия не позволяет не нравиться людям. – Окей, ты не пошла бы? – Я сто процентов пошла бы, – усмехнулась мгновенно, – но я-то могу мужику челюсть сломать, если что, – аргумент чертовски хорош, – и я точно не пошла бы одна. – Я и не один. – Пф, – не посмеялась, а фыркнула. – Зай, – тоном а-ля «линзы протри», – Тобирама не в счёт, он за тебя не впишется. – Он как раз-таки очень даже впишется, – парирует, обнимая себя свободной рукой, когда распахнувшиеся двери впустили в лифт ледяной воздух с парковки. – Своим он принципиально не делится, – чуть понижает свой голос, хоть рядом и никого, – и он совсем не скрывает, что с удовольствием отымел бы меня во всех позах, в какие я смогу встать, что в данных обстоятельствах странным образом играет мне на руку, – будто со стороны услышал, как это сейчас прозвучало. От этого передёрнуло. – Там ещё будет Сасори. Вздох. Кушина, очевидно, усиленно рассуждала над чем-то. – Я не отговорю тебя, да? – уточнила тихонько. – Здравый смысл не отговорил, – усмехнулся, ещё не до конца даже поверив, что это всё наяву, – да, у тебя не очень хорошие шансы. – Мадара убьёт тебя, если узнает. – От его руки мне умирать как-то не страшно, – заводит машину, мгновенно включая обогрев на весь его максимум. – Отписывайся мне каждые пять минут, тебе ясно? – голос раздаётся уже из динамиков. – Да. – Пропустишь одно сообщение, я вызываю полицию. – Окей. – И скинь мне номера Сасори и Тобирамы. – Ладно, – делает это мгновенно, чтобы потом не забыть. – Сфотографируйся перед выходом в зеркало, чтобы свеженькое потом детективу показывать. – Господи, – прикрывает глаза. – Не молись, малыш, сегодня сможешь встретиться лично. – Так, – цокнул, – прекрати. Моё сучье «не подходи ко мне» лицо работает только когда я уверен в себе. – Ладно-ладно, иди, постигай сучий дзен. Фотографию не забудь. И проверь, что твоя геолокация до сих пор мне доступна. – Окей. Сбросив звонок, он первым делом отписывается Сарутоби. Вы: «Я не смогу прийти на сегодняшний сеанс. Извините, что в последний момент» Не дождавшись, пока ему что-то ответят, заходит в гугл карты проверить настройки, и весьма болезненно напарывается взглядом на два имени, которым доступна его геолокация. Он, разумеется, помнит о том, что скидывал её Минато когда-то в Лондоне. Между ними тогда так основательно копилось невывозимое напряжение, что каждое лишнее слово откалывало что-то от парня. Хн, по кирпичику разбирало стену, которую Итачи искренне считал крайне надёжной, что должна была защищать его самого, но в основном его сердце. Локацией он поделился в основном, чтобы свернуть диалог и поберечь свои нервы. Если альфа видит твои перемещения по карте, у него будет меньше причин для ненужных вопросов. Рабочая стратегия, впрочем, всё то, что не было высказано в сообщениях, Минато безупречно восполнял своим пронзительным взглядом при встрече. Вскоре это всё затёрлось, их отношения эволюционировали, добавив неловкости несколько граней, и Учиха даже не вспомнил до сего момента о том, что Минато до сих пор в курсе, где он находится, с погрешностью от одного до трёх метров. Любопытство мгновенно свернуло настройки, вернувшись непосредственно к карте, и что-то случилось в груди, лицезрев голубую иконку в британском посольстве. Соцсети мужчина себе позволить не мог, и даже в чате его контакт не имел ни фотографии, ни любой другой дополнительной информации, но, знаете, от латинской буквы M в кружочке пульс сбился с ритма не хуже, чем от изображения. С. Асума: «Какое бы внезапное решение к тебе ни пришло, я уверен, что его полезно обсудить хотя бы по телефону» Внезапное сообщение от терапевта заставило вздрогнуть, и омега на нервяке свернул карты, чтобы больше не сталкерить Намикадзе. Асума, конечно, был прав. Он в целом очень хорошо научился чувствовать парня, и сущий пиздец чуял за милю. Вы: «Нет.» С точкой – значит, твёрдое. Он и самостоятельно, как бы, осознаёт, что действует неблагоразумно, слушать об этом умными словами сейчас совсем не поможет. Он, напротив, загонится окончательно. С. Асума: «Хорошо. Встретимся на следующей неделе.» С. Асума: «Эта линия доступна 24/7» – Хах. Вы: «Я помню. Спасибо» Дорога до дома проходит в таком задумчивом тумане, когда голова точно чем-то загружена, но до сознательной части это не добирается, и ты просто функционируешь на резервах, решая задачки незаметно для себя самого. Данго, прекрасно знающий, что время идти к его любимому психологу, танцевал в коридоре, потом практически летал на прогулке и очень оторопело смотрел за переодеваниями, явно смекнув, что что-то идёт не по плану. Итачи слышал вздохи, видел, как лохматый хвост опускается всё ниже, виляет всё медленнее. Ему было бы совестно, если бы жгучий стыд не перекрывал полностью это чувство. Стоит, заворачивает себя в разные фантики, выбирает самый красивый, чтобы преподать себя, как конфетку, взору людей, которые ему отвратительны. Это в разы унизительнее, чем в доме родителей, потому что в этот раз он делает это по собственной воле. И всё ещё не имеет достаточно мозгов, чтобы написать начальнику, что передумал. Желание узнать личность мрази, не фигурально сломавшей Мадаре жизнь, перекрывает всё интеллектуальное и святое. А образ складывается. Даже слишком удачно, честно говоря. Омега был готов наведываться в пустую квартиру своего дяди, чтобы прочесать его гардероб на наличие прикидов разной степени сексуальности, но при том, что Мадара у племянника практически жил, добрая половина его одежды тоже жила в этой квартире. Перемещаться никуда не пришлось. И всё село по размеру, будто пошито лично на него. Тёмная кофта, лёгкая, словно рубашка, не просвечивала в прямом смысле слова, но явно очерчивала спрятанную в чуть свободных складках фигуру на свет. Вид на ключицы открыт ровно настолько, чтобы захотелось оттянуть ткань и увидеть их полностью, рукав ближе к запястью обнимает руку весьма плотно – на пальцы себе не натянешь. Плотные чёрные штаны крепко оплетают талию, также сужаются к лодыжкам, но в целом предоставляют достаточно свободы, чтобы не чувствовать, будто ты задыхаешься. Волосы очень хотелось забрать, они капельку слишком, но Мадара никогда не забирал, поэтому Итачи тоже пришлось оставить распущенными. Фотографируя себя в зеркале, как ему и было сказано, он с ужасом понимал, что взгляд от него оторвать очень трудно. Образ строгий, однотонный, даже в каком-то смысле нежный, но почему-то чертовски порочный. Омега выглядел стройным, чистым, дорогим и ухоженным. Да, он прекрасно понимал, что многим захочется закинуть на стол и ебать, пока живого места не останется. Кушина: «Ты совсем ебанулся» Вздох. Было бы проще, если бы он этого не понимал. Пара капель парфюма в надежде, что это перекроет те феромоны, что он, вдруг, внутри не удержит. А светить настроением он сегодня не хотел однозначно. Уверенность в себе и сучье лицо – только так. Хн, только как? Сенджу Тобирама: «Выходи» Чёрт. Блять. Ну почему? Холод подъезда пронзает до самых костей, как и неприятное осознание того, что Тобирама знает его номер и адрес, хотя сто процентов не должен иметь доступ к личной информации. Ветер на улице ледяной, перекрывает с непривычки дыхание. Чёрный автомобиль, ожидающий его в полуметре, не личная хонда альфы, а специально для него собранная красавица в одном экземпляре. Итачи не знает её в лицо, но узнаёт со схем. Он лично участвовал в оснащении её дополнительными системами безопасности. Окна затонированы почти в матовый чёрный. Итачи видит лишь своё отражение, дрожащими пальцами трогая ледяную ручку. Оленьи глаза было сказано дома оставить, но он по привычке взял их с собой. По салону бродят феромоны мужчины, совсем уже, кстати, не злые. Они не слишком навязчивы, их однозначно держат осознанно в приемлемых рамках, что странно само по себе. Итачи в собственные стальной хваткой вцепился, чтобы ни нотки дискомфорта на воздух не выбралось. Садится напротив мужчины, пользуясь тем, что сидения два, подмечает неприятно, что водитель от пассажиров полностью скрыт, как и они от него. Тобирама без стеснения прогуливается взглядом по всем изгибам, по открытым и закрытым участкам кожи и, кажется, по самой душе. Жадный, абсолютно бесстыдный взгляд человека, который привык к вседозволенности. Под ним чувствуешь себя совершенно голым и немного зафиксированным. Сенджу – тот самый тип альфы, от которого не побежишь, потому что ноги просто тебя не послушают. Страх эффективно замораживает в пространстве, хоть причин ему, вроде бы, нет. – Ласточка моя, – протягивает с довольством, пока автомобиль мягко трогается, – если ты хотел, чтобы тебя нагнули и лишили твоей очаровательной невинности, что же просто не попросил? Итачи воздухом подавился, совершенно растерявшись от этой фразы. Привык всё-таки, что неприличное проскальзывает между ними вскользь, но не напрямую. – Кхм, – горло прочистил, выторговывая себе время, потому что голос, однозначно, твёрже сделать не мог. – Невинности меня уже не лишить, и это не то, чего мне хочется. – Девственность и невинность – разные вещи, – парирует, – и, возможно, это не то, чего ты желаешь, но ты именно этого с большой вероятностью сегодня добьёшься, так что не отходи от меня далеко. Не совсем ясно, подразумевает ли он в этой ситуации самого себя или какого-то гипотетического мужчину. – Я понимаю риски, – утверждает чуть слышно, – вам не нужно держать меня за руку. – За руку, конечно, не буду, – таким тоном, будто сейчас достанет из кармана брюк поводок и покажет, за что он действительно будет держать тебя. – Риски подкорректируй. Меня твоё прелестное возмущение вполне остановит, кого-нибудь другого, наоборот, ещё больше замотивирует. Итачи кивает за неимением иных вариантов как-то на эту фразу ответить. Альфа продолжает смотреть неотрывно. Скрытые в ноль феромоны не защищают, между строк здесь отлично читают, без запаха догадались, что там у тебя творится внутри. Судя по удовлетворённой усмешке, выглядит это довольно забавно. Тобирама весь какой-то доминантно мягкий перед своей сладкой добычей, и настроение у него замечательное, хотя час назад было ужасным. – Пообещайте, что не прикоснётесь ко мне, – просит робко, понимая, что, если альфа действительно планировал это, то эти слова никого не спасут. – Я не прикоснусь к тебе, – обнадёживает лёгкостью и скоростью ответа. – Твоему дяде уже обещал. Впрочем, если ты попросишь меня, – вносит порочный контекст даже в это, – я, вероятно, нарушу оба этих обещания. – Серьёзно? – накопил смелость на прямой взгляд. – У тебя на этот счёт ещё остались сомнения? – усмехается, будто перед ним ребёнок несёт ахинею, но несёт мило, поэтому слушать не трудно. – Вы не производите впечатление человека, который спит с подчинёнными. Не производил, если точнее. – В какой именно момент я его на тебя не произвёл: когда любовался тобой в доме твоего отца или когда предлагал тебе сесть в мою машину и быть взятым в ней же? – уточнил, не щадя. – Когда отдел кадров ежегодно рассылает обновлённый свод правил на отношения между коллегами, – ни единого человека не знает, которых их хоть раз бы читал. – Мне его не отправляют, веришь? – дёргает бровью. – Это пожелания скорее, чем правила. Мы же понимаем, что людей этой ерундой не остановить вне зависимости от того, любят они друг друга или просто хотят. А хороший секс полезен для креативности. Не то чтобы она у тебя страдала. – Я не хочу с вами спать, – решает прямо сказать. Твёрдо тоже было бы супер, но получается, как получается. – Не хочешь? – насмешливо уточняет. – Не буду, – перефразировал. Глупо притворяться, что мысли об этом не пробегали в сознании, особенно на бесконечных собраниях. Когда Сенджу жёстко, но и в параллель будто бы нежно кого-то отчитывает, течёт, кажется, даже тот, кто течь по природе своей не способен. Но, как бы, это не актуально сейчас. Никогда актуальным не было. – Наконец-то, хоть какой-то позвоночник прощупывается, – то ли похвалил, то ли оскорбил. – Вовремя, – хмыкает аккурат к моменту их остановки перед массивным зданием театра. Дорога удивительно короткой оказалась. Естественно, он же в Тиёда. Альфа вышел из автомобиля первым, придержал перед омегой дверь. Итачи поднялся за ним следом по ступеням, безумно нервничая и натурально стуча зубами от холода. Однозначно, не лучшая погода одеваться в тонкие, нежные ткани. В этом театре брюнет прежде, признаться, не бывал, но даже несмотря на это понимал, что сегодня он выглядит не так, как обычно. Слишком пуст, чересчур напичкан охраной, а люди, попадающиеся на пути, одеты безумно дорого. И омега не мог не чувствовать себя здесь чужим, хоть по факту и кровью, и шмотками как раз-таки находится в своём мире. Получив в руки программу вечера от одного из учтивых работников, брюнет изучает её даже с любопытством. Там имена спикеров одно известнее другого. Политики, бизнесмены, врачи, филантропы, дипломаты. Итачи цепенеет. Ноги буквально пригвождаются к дорогому ковру. Сердце тревожно громыхает по телу, бьётся неловко о рёбра. «Намикадзе Минато, британский амбассадор...» Временной штамп не усваивается, родное имя режет куда-то меж рёбер. Он здесь. Он в числе спикеров. Он... Точно не будет рад этой встрече. Омега это понимает и логической, и эмоциональной своей частью. Ему так противоречиво на душе, одновременно спокойнее и неспокойнее. – В темпе, ласточка, – зовёт его Сенджу, ожидающий в нескольких метрах впереди. – Минато будет здесь, – озвучивает тревожную мысль, смотрит на мужчину уже совершенно без страха – тот его внезапно покинул. Во всяком случае, Тобирама больше не кажется страшным. Разочарование в голубых глазах – другая история. – Он каждый год здесь, – утверждает, пока к нему приближаются, – у этого театра к нему особые чувства. Не особеннее, чем у тебя, разумеется, – добавляет, увидев растерянность. – Мне очень любопытно посмотреть, зарычит ли он, когда поймёт, кого этот зал так желает съесть на десерт, – смакует мысль безжалостно. А парень трещинами идёт, в который раз себя корит за глупое решение здесь появиться. – Я могу посадить тебя обратно в машину, – предлагает, не в первый раз проявляя неприсущую ему снисходительность. Учиха позволяет себе действительно подумать над этим несколько секунд, но произносит вслух «нет» до того, как к какому-нибудь заключению успевает прийти. – В таком случае, в темпе, – дублирует просьбу. Омега кивает, набирается смелости пройти вперёд. За массивной дверью ждёт зал. Огромный, но вполне обычный. Он уставлен круглыми столами, а не рядами нисходящих кресел. Это место никогда не предназначалось для традиционно театральных выступлений, и это немного разочаровывает. Здесь очень много альф, нос это сразу улавливает. Такой стойкий аромат превосходства, исходящий от всех присутствующих одновременно. Брюнет перебарывает пытающийся начаться паралич, замечает Хашираму, наивно шагает в его направлении и оказывается пойман за локоть. – Нет, – цокает, перемещая парня так легко в противоположную сторону, словно он поданная ему официантом салфеточка. – Там ваш брат, – говорит неуверенно, начиная дышать лишь когда его отпускают. – И поэтому мы идём в противоположном направлении, – подтверждает пресно. – Подальше от ебучей сцены и так далеко от Хаширамы, как физически возможно. – Вы, разве, не ладите? – не в своё дело лезет, вообще-то, но весь этот вечер летит по касательной в пропасть, и он уже не понимает, как себя стоит вести. – Ладим, – властным жестом выдвигает стул из-за пустого стола, даже приказать ничего не успевает – Итачи в него буквально падает, – на расстоянии, – дополняет, снова разглядывая омегу сверху, словно диковинного зверька. А брюнет в этот раз взгляд не на полу прячет, а бродит им по лицам людей. Одновременно боится и жаждет увидеть его. – Ты не найдёшь его там, – заканчивает Сенджу его муки, – он выходит в народ только после выступления и пары бокалов скотча. Кстати, – руку чуть приподнимает, и рядом с ним мгновенно оказывается молоденький официант. Омега. Итачи обмениваемся с ним продолжительным взглядом. Им обоим одинаково не по себе в этом месте. – Ты у меня тоже по красному? – уточняет альфа не в тему. – Я не буду ничего пить, – качает головой. Его от нервов, вообще-то, тошнит. – В руке, значит, подержишь, – заключает, заказывая себе какую-то очень конкретную текилу, а Итачи какое-то очень конкретное вино. – Могу подсказать, где найти его, если ты здесь за этим, – хмыкает, замечая, как преданно омега уплывает мыслями к другому альфе. – Мм? Нет, – качает головой, даже думать не смея, каково будет встречаться с ним здесь. Нужно узнать то, за чем он пришёл сюда, как можно скорее и бежать с этого бала, как Золушка. Да. Такой у нас надёжный план на сегодня. Взгляд вновь бродит по лицам, через силу переключает фильтры с голубоглазых блондинов на японцев за шестьдесят. Но выцепить их из толпы не так уж и просто. Кто-то уже сидит за столом затылком к тебе, многие сбились в компании, и там вообще ничего не разобрать, кто-то перемещается от стола к столу, маскируемый бегающими повсюду официантами. Перед глазами рябит. Омега их прикрывает. Серьёзно, зачем он здесь? Кем он себя возомнил? – Опять жду тебя, а ты где угодно, но не там, где мне надо. Омега вздрагивает от хлёсткой претензии и громко выдвинутого стула. Весьма резкий поворот головы. Хаширама. Он вальяжно сидит возле брата, развернув стул почти боком к столу. Во взгляде много претензии, но Тобирама к ней равнодушен. Тянет текилу из неизвестно когда принесённых бокалов и скучающим взглядом бродит по массам. – Не нуди. У тебя жена для этого есть, она и тебя как-то выносит, и твою светскую болтовню. – Не светскую, Тоби, – взмахом руки что-то сигнализирует официанту, – тебя не убьёт послушать интересное мне предложение и поделиться своим профессиональным мнением. – Дерзай, я слушаю, – вздыхает тем же самым тоном, которым во время презентаций сотрудников даёт им добро начинать. – Не от меня, – цокает. – Если бы я в этой области разбирался хоть каплю, твоё мнение мне было бы нафиг не нужно. – На почту отправь, я прочитаю, когда буду свободен. – Ты свободен сейчас, и я не спрашиваю, – настаивает твёрдым тоном. Этот альфа экспрессивен до крайности, у него громкий голос и очень подчёркнутое присутствие, он даже пространства визуально оккупирует больше. Активный участник событий, а не их наблюдатель. – Итачи, – ровный голос Тобирамы на контрасте почти успокаивает. – Погуляй где-нибудь десять минут. – А? – он даже назад немного отдёргивается, боясь этой просьбы. Сам же говорил не отходить от него. – Не бойся, никто тебя не съест, – дарит взгляд, и омега поверил бы, может, да слишком много тут переменных, Тобираме совсем не подвластных. – Это плохая идея, – озвучивает дельную мысль Хаширама, только сейчас будто заметив присутствие парня. – Займись делом, – одёргивает его младший брат. – Я с места не сдвинусь, так что кто бы там ни ведал о твоей отличной идее, он будет её мне толкать за этим столом и ровно за девять минут. Ну, либо в письменном виде, – озвучивает другую опцию, заметив, что альфа колеблется. – Тц, – встаёт, рассудив, что спорить нет смысла. – Я вернусь сейчас с ним, но в девять он укладываться точно не будет. – Тогда, мой ответ заранее «нет». Сенджу старший вздыхает медленно, выдыхает, отгоняя от себя раздражение. Отходит в видимом спокойствии, чего об Учихе уже точно не скажешь. – Посмотри на меня, – короткий приказ, омега выполняет его моментально. Глаза у альфы не голубые, но тоже светлые. Ледяные и острые, но не сейчас. – Я не подвергну тебя опасности, Итачи, – отчеканивает уверенно, не даёт даже шанса усомниться, – ты в порядке. Десять минут. Будь на виду. – Хорошо. Вообще-то, он не хочет отходить от этого мужчины ни на миллиметр дальше. Хочет сказать ему «нет», но не может. Омежья сущность умеет и любит выполнять прямые приказы, когда они поданы так. Когда сильный альфа даёт инструкции, маленький зверёк внутри хочет им следовать, чтобы показать, какой он хороший. Чёртова неравноправная природа, Итачи думает о ней, но сопротивляться не смеет. Поднимается на ватных ногах, сглатывает под пристальным взглядом. Тобираму послушание очень заводит, он этого не скрывает вообще. Смакует эту кроткость, как хорошо выдержанную текилу, облизывается практически. Но, если кто-то и будет так смотреть в этом помещении, то пусть лучше он. Он хотя бы разрешения ждёт. Просьбы, точнее. Силой никого не возьмёт – чётко это транслирует поведением. А посему, каким бы голодным зверь ни был, он безопасный. Лишь он. Моральный компас остальных нам вообще не известен. Честно говоря, омега не представляет, куда ему прибиться. Возле бара исторически ошиваются души, готовые к взаимодействию. Держат опции открытыми, не приземляя себя заранее на конкретное место. Учиха не из таких, и у него в руке сейчас нет бокала, который действительно было бы полезно держать, даже если не пьёшь из него. Отойдя на ощутимую дистанцию, брюнет бросает взгляд на Тобираму. Тот слушает собеседника довольно внимательно и недовольным не выглядит. Но он всегда такой, когда ему докладывают по существу. Взгляд бродит по людям бесцельно. Пытается найти, куда бы приткнуться, но и за ответные взгляды цепляется. Ищет какой-нибудь мерзкий, да они все ему одинаково неприятны. Обгладывают совсем не так, как это делали альфы в доме отца, абсолютно не так, как смотрит Минато, и даже не походит на насмешливый голод Тобирамы, которым тот треплет подчинённому нервы. В обстановке, где всё возможно, с позиции обыкновенной пешки с самыми простыми ходами на доске, это слишком уж подходит на охоту. Когда там либо поймают трофей, либо просто насладятся процессом поимки, а здесь либо подан на ужин, либо чудом уцелел и перепуган до смерти. Добыча не выигрывает. Только отсрочивает свой печальный конец. Чья-то фигура ускользает от глаз. С виду, намеренно. Мягким шагом перемещается обратно в человеческое скопление, не давая шанса лицо разглядеть. Назовите Итачи трусом и параноиком, но у него сердце в пятки уходит. И в самом сердце людного зала нет ни капли безопасности. Будто стоишь посередине зеркального лабиринта, и видишь вокруг себя фигуры, но они все одинаковые. И все нематериальны. Но опасность где-то всё-таки прячется. Учиха дышит размеренно, на Тобираму поглядывает, остаётся в его поле зрения, хотя альфа за ним не следит абсолютно. Перемещается по залу поближе. – Учиха? – вдруг, раздаётся сбоку, и надо бы молча мимо пройти, но, крупно вздрогнув, уже не притворишься, что не услышал. Омега разворачивается, в периферии снова ловя это движение, скрывающее человека из вида. На фоне этого лицезреть перед собой знакомого альфу даже как-то приятно. Один из сыновей какого-то из знакомых отца – в этом сомнений быть просто не может. – Саске? – уточняет, забавно сморщив нос в улыбке, заранее готовясь извиняться за то, что с именем не угадал. – Итачи, – поправляет, дотягиваясь до крупиц своего дружелюбия. – А вы? – А, – щёлкает пальцами, – Саске – это хмурый альфёнок. Тэтсуо, – предлагает ладонь, и омега вкладывает в неё свою, ожидая, что руку просто пожмут, но её вместо этого коротко целуют. Парень даже не успевает отдёрнуться. – Мы встречались в доме моих родителей, верно? – уточняет, поднимая единственную общую тему. Он, вообще-то, весьма неуклюж в вынужденных разговорах. В этом погодном этикете, разве, кому-то комфортно вообще? – Я заезжал не на долго забрать папу с отцом, – кивает, значительно сужая круг подозреваемых. Альфы с японской верхушки в большинстве своём женаты на женщинах. Такие браки считаются традиционными, высококлассными и целомудренными, потому что, типа, на прохладную голову. С омегами же всегда страсть, огонь и эмоции, а это удел любовников, а не супругов. Поэтому у императора жена, а не муж – он ведь эталон достоинства, и задаёт пример всей стране. И поэтому пары с омегами среди знакомых отца выделяются, как чёрные овцы. Редкие, прогрессивные зачастую, искренние, а не планомерно просчитанные. – А-а, – протягивает омега, расслабляясь. – Мм, – кивает с лёгкой насмешкой, – это запоминается лучше фамилии. Ты с родителями? Я их здесь ещё ни разу не видел. – Нет, я с начальником. Я не на долго. – С начальником, мм? – невзначай поглядывает на присутствующих. – Если угадаю с трёх раз, позволишь угостить себя чем-нибудь? – Вряд ли. – Это не «нет», а низкие шансы меня не пугают, – утверждает очаровательно, льнёт локтем к высокому столу, возле которого и стоит, уместив одну из своих ног на перекладине стула для удобства. – Слышал, кажется, что ты инженер, стало быть Хаширама, Ишикава или Раса, – поднимает три самых громких имени из сферы недвижимости, делая ошибочное, но очень распространённое предположение. – Инженер, но не структурный, – поправляет легонько. – Сенджу Тобирама. Альфа зависает очень громко, даже моргать забывает, и брюнет усмешку не сдерживает. Это выглядит мило и искренне. Чарующе даже. Весьма неожиданно как в контексте данного мероприятия, так и в контексте нынешней жизни Учихи. – Ты пошутил, да? – заражается от парня улыбкой. – А я выгляжу, как идиот. – Нет и нет, – качает головой. – Но, возможно, будешь через секунду. Чем занимаешься ты, я с одного раза могу угадать. – Прошу, – открытой ладонью даёт ему волю заключать о себе что угодно. – Промахнёшься, я предложу выпить настойчивее. – Попаду? – уточняет. – Ещё настойчивее. Я думал, это уже очевидно, – ничего не скрывает. – Фондовый рынок, – утверждает, потому что весь его внешний вид об этом кричит: от покроя с укладкой, до даже позы, в которой стоит. – Но говоришь, как юрист, стало быть выходец юридического факультета, но, скорее всего, не Тодая. Гарвард? – или где ещё юриспруденция особо прокачена? – Стэнфорд, – поправляет, не скрывая получаемый от разговора кайф. – Серьёзно, Итачи, выпей со мной. Или этот вечер будет абсолютным отстоем. – Прости, но я здесь не за этим. – Выпить можно и не здесь, – хмыкает, вынимая визитку из внутреннего кармана, – даже не сегодня. – Я не позвоню, – предупреждает, забирая её всё же себе. – Можешь написать, – протягивает своим медовым баритоном, зарабатывая себе искренний смех. Может, дело в неприличной прямоте Тобирамы или абсолютности Минато, но данная лёгкость действительно освежает, даже если интереса не вызывает от слова совсем. Да в целом видеть знакомое, безопасное лицо – это очень комфортно. Интересно, десять минут к концу уже подошли? Взгляд на Тобираму. Он всё ещё в диалоге. Взгляд назад. Какая-то тень следует за ним вне сомнения. Неприятное, липкое ощущение пронзает насквозь. Будто ледяных мокрых тряпок налепили на внутренности, и тебе жутко холодно, но превыше всего тебе очень противно. – Мне пора, – дарит альфе вполне искреннюю улыбку. – Я рад нашей встрече, – говорит тоже вполне правдиво, вновь ловит руку, чтобы поцеловать. Итачи, следуя порыву отпрянуть, высвобождает свою ладонь ненавязчиво и сразу же разворачивается. Шага ступить не успевает, как замечает вдалеке Сасори. Тот выглядит, как обычно, полузаснувшим, и его сейчас искренне жалко. Омега достаёт телефон из кармана, чтобы кинуть вопрос, не нужно ли Акасуну спасать, но девайс едва не вылетает у него из рук, завибрировав от полученного сообщения. Минато: «Выйди из зала.» Позвоночник неприятно немеет. Взгляд приклеивается к двери. В ней сейчас никого нет, но, может быть, был секунду назад? Иначе почему приказ звучит строго и даже с точкой? Будто он не просто знает о том, где ты сейчас, но и заранее зол. Омега чувствует это каждой клеточкой, пока бредёт сквозь зал, не замечая в нём уже никого. Ему стыдно и немного страшно. Феромоны скребутся, пытаясь выйти наружу. Их удаётся пока что держать, но с каждой проходящей секундой на это уходит всё больше калорий. Двери всё приближаются, официанты учтиво тормозят, ни в коем случае не мешая идти, а брюнет даже не обладает ресурсом поблагодарить их сейчас. Мир – в который раз – свернулся до одного человека. Финальный поворот головы. Ему не показалось, чья-то тень следует за ним неустанно. Осторожный шаг в коридор. Феромоны сдаются. Точнее, нет, это Итачи сдаётся. Не может их более сдерживать. Минато здесь. В нескольких метрах, у подножья широкой лестницы. Даёт молодой девочке указания, судя по тому, как активно она кивает на каждое слово, но жестом отпускает её от себя, краем глаза заметив омегу. Блять. Мужчина, однозначно, не рад этой встрече. Над ним даже не тучка, не грозовое облако, а целый катаклизм. А омега тонет в противоречиях: в облегчении и тревоге, радости и стыде. Альфа поворачивается полноценно к нему. На нём угольно серый костюм тройка на белоснежную рубашку, и он выглядит чертовски сексуально в этом всём. Как-то очень по-английски. Ноги несут еле-еле. – Иди-ка сюда, – манит пальцем, смотря парню поверх головы, – он давно заметил тебя. Резкий разворот. – Ёро? – выдыхает возмущённо и облегчённо. Зелёная кожанка на мотоцикле. Личный телохранитель Тобирамы. Он всё это время ходил по пятам? Тот молчит, как обычно. То ли Сенджу любит нанимать в личный круг немногословных людей, то ли по контракту им говорить запрещает, но построить хоть с одним из них диалог – квест невозможный. Альфа, к счастью, или в рамках своего задания, ближе не подходит. Остаётся стоять возле двери. Смелости на это парню, конечно, не хватит, но в данный момент Тобираме хочется заехать в лицо. Какой ублюдок не предупредит о таком? – Почему ты здесь? – прохладный вопрос позади. Феромоны окончательны срываются с цепи, потянувшись к Минато, и к моменту, пока омега успевает подойти к нему полноценно, чужой запах уже на них отвечает. Покровительственно, но и не без примеси раздражения. Этим весьма больно дышать. – Я, – тянет, пытаясь сформулировать максимально безобидно и ласково, – не могу тебе рассказать. – Ты по собственному желанию здесь? – задаёт потрясающе меткий вопрос. – Я не знаю, как на это ответить, – не лукавит, но всё равно же суть утаил. – Ты понимаешь же, что это то самое общество, которое ты не переносишь, только в квадрате? – шагает чуть ближе. Учиха же ретируется в сторону стены, прислоняется к ней лопатками. Альфа органично становится напротив, и технически никак не ограничивает свободу, но Итачи чувствует, что единственный доступный ему вариант – это сползти по стене вниз. – Здесь у половины дипломатический иммунитет или что-нибудь покруче. Могут сладкого мальчика съесть на десерт, и ничего им за это не будет. Проходится взглядом по внешнему виду, едва не вспарывая им покрытую мурашками кожу. Брюнет смотрит в его холодные глаза совершенно отчаянно. Не может поделиться, но и, как бы, не осуждает за желание дать хорошенько по заднице. Он ведь прав абсолютно. – Это очень глупо, – выдыхает, пряча взгляд на тёмных пуговицах чужого жилета. – Мне нужно узнать личность одного человека. И я уйду, – возможно, вообще убежит. – Что за личность? Я помогу. – Да я не могу, – едва воскликнуть успел, как заткнулся от твёрдо прильнувшей к стене ладони. – Зарычи, – страшно протянул, наклонившись, – ещё раз, и я выведу тебя против воли. – Прости, – прошептал, вжавшись в стену сильнее. – Прости, я просто нервничаю, – озвучивать не обязательно. Феромоны всё говорят за него. Тревожные и абсолютно покорные. Наказывай не хочу, им бы лишь почувствовать любимые руки. Намикадзе тяжело выдыхает. Пытается собрать по кирпичикам терпение, но в его запах всё равно прокрадывается давление, которого он прежде себе за пределами спальни не позволял. Итачи холодеет до кончиков пальцев. Это не то «страшно», что опасается за жизнь и сохранность, а то, что превыше всего хочет не разочаровать человека. – Ты приехал сюда с Тобирамой? – спросил таким тоном, будто прожевал что-то горькое. – Да, – почти не слышно. – К нему же вернёшься сейчас, – твёрдый, неоспоримый приказ. – Рядом с ним будешь, пока я толкаю ебучие речи, ты понял? Короткий кивок. – Поклянись, что не пойдёшь заниматься своими расследованиями в одиночестве. – Я клянусь, – выпалил сразу же, осмелившись в глаза посмотреть. – Минато, мне страшно. – Ещё бы тебе не было страшно, я в шаге от того, чтобы заставить тебя говорить. – Не надо, – шепчет, надламываясь. Намикадзе снова работает над дыханием, даже феромоны в воздухе убавляет, но не обманывает попыткой взять себя в руки. Зол. Ни подо что это не замаскирует. – Не делай глупостей, пока я занят, – тон спокойный весьма, настроению не соответствует. Тихое «окей» приходится читать по губам. Тишина вязкая, будто предсмертная, а сантиметры кажутся непреодолимыми. Шагни вперёд и, вроде бы, окажешься в его руках, но чувствуешь, что нельзя. Что тебя поймают где-нибудь на полпути, чётко проведя границы допустимой дистанции. А дистанция большая и каждый день увеличивается. Итачи не показалось – в том, как Минато ушёл от него действительно было что-то финальное. – Тебе холодно? Омега пожимает плечами неловко. Ему плохо и неправильно в каждой клеточке тела, и его от этого немного знобит, но трудно сказать, в температуре ли дело. Намикадзе отстраняется тем самым подчёркнутым, властным шагом назад, от которого в парне всё просто плавится. Снимает пиджак, и это не совсем честный ход. Трудно собрать мысли воедино, когда рубашка так выгодно подчёркивает и без того не маленькие руки, а плотная ткань жилета, чуть сужающаяся книзу, контрастирует одинаково метко как с широкой грудью, так и с сексуальной задницей. И ладно бы представлять, что под тканью, в своей фантазии, но Итачи каждую мышцу знает. Изучил досконально глазами, языком, пальцами, всем своим телом. Хн, а ещё утверждал, что не хочет, чтобы его нагнули и лишили невинности. Да он, в принципе, всего согласен лишиться, если бы только с ним. – Минато-сан, – зовёт девочка с лестницы робко. – Я помню, – обещает нейтрально, – дай мне минуту. Омега чуть ближе шагает, позволяет аккуратно накинуть на свои плечи пиджак, в котором действительно теплее и гораздо спокойнее, но осевшие на нём феромоны кусают, не дают забыть, каким плохим омегой ты для него был. Сидеть в этом облаке разочарования неопределённое количество времени? Не самое плохое наказание. – Беги, – отпускает, отпрянув в сторону лестницы, – я найду тебя после. Но Итачи какое-то время вообще не может сдвинуться с места. Смотрит ему вслед, дышит, кажется, в ритм его твёрдых шагов. Умеет же альфа манипулировать тишиной, словно это кипяток, в котором любое настроение растворяется. Не криком и не обвинительной предъявой, тем более уж не собственной силой наказывает, а чем-то эфемерным, но жизненно важным. Своим расположением? Отсутствием улыбки в глазах? Тем, как уходит, не обернувшись ни разу? Чем-то потухнувшим, что прежде сияло. И тебе плохо, господи, так невыносимо плохо, но, вроде бы, самому по себе. Он не приложил к этим страданиям руку. Тем не менее, был их катализатором. Ёро послушно стоит у двери, всем телом к омеге повёрнут, внимательно следит за тем, что с ним происходит, но не вмешивается. А Итачи ещё обожжён, у него в лёгких феромоны Минато, и собственные творят в ответ нечто сабмиссивное, и поэтому он не может полноценно разозлиться в данный момент. – Тобирама-сан приказал тебе… – фразу не договаривает, ибо альфа, отпрянув немного вбок, жестом руки предлагает вернуться в зал. Ни на какие вопросы отвечать не собирается. – Шифруешься ты хреново, если тебе интересно, – бурчит. Хотя, с учётом того, как нагло он в открытую ехал за ним по пятам на своём мотоцикле, и как ему абсолютно насрать на то, что его слежку сейчас обнаружили, скрытность – не приоритет его маленьких миссий. Омега бредёт обратно к столу начальника, перекипая внутри себя. Не боится за свою жизнь уже абсолютно, но боится чего-то похуже. Рискнул куда большим, чем был готов, приехав сегодня сюда. И, да, это слишком высокая цена за одно мерзкое имя. Тобирама сидит на прежнем месте с по прежнему скучающим видом, он за столом абсолютно один. Подметив деревянного мальчика, еле волочащего ноги к нему, выдвигает рукой стул рядом с собой, и омега приземляется в этот стул по какой-то причине, будто не способен самостоятельно выдвинуть для себя какой-то другой. Краем глаза видит удаляющегося от них Ёро, что вскоре теряется среди чужих лиц. Цепенеет, уловив внезапно резкий запах текилы, смешанный с и без того непростыми феромонами Сенджу. Поворачивается на автомате проверить, что ему не показалось, и встречается взглядом с чужими губами. Голова отдёргивается под гулкий стук сердца, но рука Тобирамы ловит затылок, параллельно отправляя это самое сердце в пятки примерно. И пиджак Намикадзе резко перестаёт спасать омегу от холода. – Хм, – протягивает альфа задумчиво, почти тронув висок кончиком носа, – всегда хотел послушать, как солнышко Намикадзе выходит из себя. Удивительно ревниво для человека, которого не ебёт, чем занимаются его прошлые и настоящие. – Вы слишком многое себе позволяете, – отталкивает мужчину настойчиво, да тот и не держит особо уже. Комментарий о Минато обжёг почему-то. Меньше всего Итачи хотел быть инструментом в игре по его нервам. Сам-то игру по ним к минимуму пытался свести, тем более не желал позволять её Тобираме. – Поверь, я ничего себе не позволяю сегодня, – парирует, наблюдая, как от него отсаживаются. – Вы оставили Ёро следить за мной, – поднимает претензию, пока настроение ещё остаётся немного воинственным. – Разумеется. – Трудно было предупредить об этом? Мне показалось, что за мной кто-то следует. – Правильно показалось, – комментирует с абсолютным равнодушием, но в глаза заглядывает обжигающе прямо. – Когда я говорю, что ты в безопасности, ты веришь этому абсолютно. – Мне в это с трудом верится даже с гарантией. – Хм, – находит эту фразу, отчего-то, смешной. – Давай, мы не будем друг другу лгать? – не вопрос, а насмешливая ремарка. – Я верен тем, кто верен мне – это никакой не секрет. Ты один из самых верных, самых послушных моих мальчиков. Я не дам никому тебя тронуть, если ты не хочешь быть тронутым. – Ради чего? – не мог не спросить. Звучит очень красиво, но мы все понимаем, что сотрудников у него тысячи, если не десятки тысяч по всему миру. И далеко не каждый удостаивается подобного отношения. Впрочем, чем он это отношение заслужил, омега, к сожалению, знает. – Ради прибыли, ласточка. Ты приносишь мне прибыль. Отпускать тебя приносить прибыль кому-то другому было бы глупо. – Каждый ваш сотрудник так или иначе приносит вам прибыль. – Каждого сотрудника я не хочу разложить у себя на столе, – хмыкает безжалостно. С одной стороны, создаёт атмосферу какого-то доверия, потому что мотивации абсолютно просты и понятны. И прежде всего эгоистичны, что больше ему по канону, нежели какой-то альтруизм. С другой стороны, эти мерзкие сравнения с вещью поперёк горла стоят. – Наворчался? – уточняет весьма добродушно, подметив, что парень сдувается. – Мне с вами не комфортно, – обозначает причину ворчливости. – Отлично, – принимает, как комплимент. Свет затемняется самую малость, привлекая внимание к освещённой сцене. Большинство присутствующих возвращаются к своим стационарным местам, слушая приветственную речь одного из организаторов, Итачи же отписывается Кушине о том, что всё нормально, он тут при охране, коротко упоминает о том, что встретил Минато. В ответ получает палец вверх, разрешение больше не отписываться каждые несколько минут и ехидное замечание, что он немножечко в пизде и заслужил это. В целом, всё по делу. Спикеры сменяют друг друга довольно быстро, не дают тебе устать ни от кого. Миллионер из сферы IT рассказывает про нововведения в ведущие университеты страны и финансирование программ для глухих и слепых учеников на всех уровнях образования, кто-то из семьи Акасуна ведает об узкопрофильных программах, занимающихся исследованием редких заболеваний, которые, в силу редкости, финансируются хуже, владелец другой сети частных больниц рассказывает о вакцинах и работе с WHO по их распространению в развивающиеся страны, политики рассказывают о последних изменениях законодательства, филантропы хвастаются, какие они молодцы, как перефилантропили остальных филантропов. Чьи-то рассказы дёргают за струны в сердечке, некоторых хочется со сцены убрать, потому что они, в основном, говорят о себе. То скучно, то метко. Брюнет даже успевает немного изучать лица присутствующих. Замечает, что вокруг Тобирамы перманентно держится определённый радиус пустоты, который даже официанты стараются не нарушать. В то время, как его старший брат на другом конце комнаты тепло общается с кем-то, находясь за полностью занятым людьми столом. Рядом с Хаширамой всегда светло, громко и людно. Рядом с Тобирамой пусто, прохладно и очень спокойно. Учиха, пожалуй, всё же предпочитает именно эту атмосферу. Вибрация неожиданно мажет по плечу, волнует плотную ткань пиджака и немного пугает своей неожиданностью. На то, чтобы допереть, что происходит, уходит пару секунд, и к тому моменту вибрация дополняется мягким нарастающим звуком – классическая мелодия, стоящая по умолчанию на всех девайсах андроида в качестве будильника. Итачи заглядывает внутрь пиджака, ныряет пальцами во внутренний карман и извлекает из него телефон. Отключает будильник, не представляя, что ему с этим делать. Осмотр второго кармана выявляет, что Минато не только телефон забыл из пиджака забрать, но и бумажник, по всей видимости. Где искать альфу, парень не знает, и вынужден успокоиться мыслью о том, что тот сам легко найдёт его, если будет в этом нуждаться. Чисто из любопытства решает заглянуть в паспорт, не находя это таким уж страшным нарушением личных границ, как, скажем, прочёсывание его телефона. Тёмно-синяя, практически чёрная обложка красиво контрастирует с золотым гербом. Единорог первым приковывает внимание, Итачи его прежде на гербе королевства в упор не замечал. Или, может, не особо внимательно на него смотрел. «Diplomatic Passport» и «United Kingdom of Great Britain and Northern Ireland» тоже прописаны золотым. Омега множество раз пробегает взглядом по каждому слову, и всё равно с трудом верит, что Минато, по факту, иностранец. Как-то в повседневной жизни не особо вспоминаешь о том, что он работает на министерство иностранных дел другого государства, что он представитель королевы и премьер-министра. Тот же самый Минато, которого Узумаки посылает в магазин, как мальчика из службы доставки. Тот же самый мужчина, что сидел с тобой на кухне и ужинал говядиной в полночь. И светился, на тебя глядя. А потом не глядя ушёл… Вздох. Хн, он ещё у Саске спрашивал, возможно ли расстаться, не нарушив их маленькую экосистему на пять человек. Более актуальный вопрос: возможно ли расстаться с альфой и самому как-то продолжать существование, не разлетевшись на миллиард жалких кусочков? Чёрно-белое фото смотрит на парня статично, а у него к нему столько чувств. К голубым глазам, что на ахроматическом изображении кажутся серыми, к мягкой, еле заметной улыбке, к той самой необъяснимой хитринке, которая неизменно присутствует повсюду на мужском лице. Ему тридцать пять, как и Кушине. И он, кажется, любовь чьей-то жизни. Спикеры всё говорят, омега прячет паспорт с телефоном обратно в пиджак. Совершенно не слушает. Даже присутствие Тобирамы рядом с собой больше не регистрирует. Включается обратно лишь ради того, чьего появления преданно ждёт. Минато ступает на сцену с привычной уверенностью. Выглядит невероятно, весь зал ослепляет улыбкой, хоть Итачи и понимает, что она совершенно не искренняя. Говорит чётко и очень уверенно, совершенно не ясно, импровизирует или из памяти слово в слово воспроизводит фразы, но звучит так естественно, будто для сцены рождён. Хотя, так, наверное, и есть. И сейчас он не скован ни капли, выглядит так, будто под светом софита ему абсолютно комфортно, а владеть вниманием сотни людей – раз плюнуть вообще. Учиха хочет впитать каждое слово, но не успевает за смысловым содержанием. Смотрит, переполняется самыми разными чувствами и слегка задыхается. Глаза альфы не задевают его ни разу, да в принципе ни на одном лице не задерживаются, блуждая по залу именно так, чтобы всем направлениям уделить стабильное, выверенное количество внимания. Чтобы все слушали, потому что он, вроде бы, ко всем обращается. Речь обрывается скоро, одной финальной фразой с точкой, которую в воздухе слышишь. А после неё шаг назад, мягкий поклон и мягкая улыбка. И следующий спикер. Омега нетерпеливо вздыхает, стуча пяткой по полу. Ему хочется поторопить секунды. Удивительно, но сегодня они оказываются весьма благосклонными. – Отличная речь, – хмыкает Тобирама, первым заметив приближение в своей периферии, – я всё жду, когда у тебя закончатся слова, но ты год за годом находишь, как ещё можно толкнуть одну и ту же мысль. – Что просят толкать, то и толкаю, – хмыкает Минато пресно, совсем не напоминает человека, сиявшего со сцены минуту назад. – Я вообще в душе не ебу, почему этим именно я занимаюсь. – Да никто в душе не ебёт, зачем они тут, – усмехается. – Пришёл за сокровищем? – предполагает обыденно. – Обратно не отдам, – осведомляет безапелляционно, отодвигая стул опустившейся на его спинку рукой вместе с омегой назад. Тот поднимается сразу же. – За седьмым столом смотри, – советует, покачивая текилу в стакане, – там с него глаз не спускают. Учиху натурально мутит от этой фразы, он даже глазами по залу проходится, не имея понятия, в какой стороне этот седьмой стол искать, но, будто, чувствуя на своей коже его взгляды. – Не только за седьмым, – поправляет. – Доброй ночи. – М-хм, – Сенджу лишь скучающе хмыкает, мягким взмахом прощаясь с Итачи. – Серьёзно, что за люди здесь собираются? – шепчет в образовавшейся между спикерами тишине. Пытается проскользнуть рукой в сгиб мужского локтя, но тот, вдруг, отводит руку назад, чтобы расположить ладонь у парня на спине. Большой палец перемещается медленно, словно гладит. А феромоны мужчины эффективно создают пузырёк безопасности. Они всё ещё немного сердитые, но для тебя не опасные точно. – Обычные люди, – уверяет, хоть это, конечно, не так. – Но парочка мразей найдётся. И они, как правило, тесно дружат с такими же мразями, так что… – фразу не заканчивает. Её и не надо заканчивать. – Но ты ведь именно такого ищешь сегодня. – С чего ты взял? – больше из любопытства. – Пахнешь в равной степени страхом и отвращением, но упрямо хочешь тут быть, – подводит парня к длиннющей барной стойке, что не выглядит так уж страшно, если ты не один. – Скотч, – адресует подошедшему мгновенно бармену, – двойной. – Что-то конкретное? – уточняет омега учтиво. – Скотч, не бурбон, остальное меня не волнует. – Со льдом? – Нет. – А для вас? – обращает к брюнету приятное лицо. – Ам… – Pinot noir, – Минато отвечает за место него. – Оно мягкое, – поясняет, словив вопросительный, доверчивый взгляд, – может, хоть один ровный вдох на нём сделаешь, – приоткрывает края накинутого на омегу пиджака, чтобы достать свой бумажник. – Вряд ли, – выдыхает, убрав перед ним все барьеры. – Я над этим работаю, – передаёт бармену карточку. – Дело не в твоём запахе. – А в чём? Во мне? – роняет на парня почти саркастичный взгляд. – Да, Минато, – говорит откровенно, – в тебе. Альфа вздыхает, значительно блокируя количество своих феромонов. Обращает взгляд к бармену, оперативно выставляющему на стойку напитки. Делает глоток скотча. Брюнету тоже бы, наверное, стоило глотнуть для храбрости, но он банально не может отвернуться. Прежний Минато давно бы флиртовал до румянца на твоих щеках, делал бы атмосферу неловкой, но очень приятной, наполнял бы твои мысли всяким разным неприличным, в целом нажимал бы на все твои кнопочки. Нынешний же Минато немного пугает. Не смущает своей прямотой, не шутит очаровательно, не раздевает тебя взглядом и почти не позволяет себе прикасаться. Холодный и, вроде бы, даже неприветливый. – Так и кого мы здесь ищем? – смещает разговор подальше от личного, обводя зал слегка пустым взглядом. Итачи тоже оглядывает присутствующих, совершенно не боясь теперь ловить ответный зрительный контакт, слепо веря, что с ним ничего не может случиться. Спикеры ещё не закончили толкать свои спичи. Кто-то всё ещё их внимательно слушает, кто-то больше втянут в собственный разговор, но большинство людей остаётся на своих местах. Угол обзора позволяет разглядеть лишь какую-то часть. – Альфа, префект, за шестьдесят. – Тебя со всеми познакомить? Это около двадцати человек, – о причинах этого странного квеста уже даже не спрашивает. – Достаточно будет просто увидеть, – всё же решается притронуться к вину. Шёлковое и очень нежное. Расслабляет, не тревожа чувствительный желудок агрессивными нотами. Идеально. Намикадзе в целом всегда предлагает омеге именно то, что ему необходимо, даже если он сам не знает ещё, что в этом нуждается. Каждое меткое слово, каждый уверенный жест, молчаливая компания или внезапный совет, озвученный с неприятной правдой, тёплые вещи в больницу, ресторан на свежем воздухе, чтобы глотнуть вдоволь свободы, разрешение собаке ходить по диванам – его реакции безупречны, даже когда в твоих действиях логики нет. – Смотреть надо не на меня, – протягивает Намикадзе в воздух, так и не взглянув на парня в ответ. – Меня уже видел. Нет, Минато, не видел. Мужских феромонов в воздухе уже нет, но дискомфорт ощущается остро. И это в глубочайшей степени странно: что Минато бывает некомфортно под чьим-то взглядом. – Почему ты злишься сейчас? – спрашивает тихонько, очень открыто. Вплетает подтекст, которого легко можно было избежать, если бы и второй участник диалога притворился, что грозовые тучи между ними – вещь абсолютно нормальная. – Я в целом просто злюсь, мы это уже установили, – бродит взглядом по лицам поверх омежьей головы. – Ничего простого в этом нет. – Это так, – не спорит. – И это не твои проблемы. На семь часов, – кивает в пространство. Парень оборачивается. Узнаёт не сразу – мужчина выглядит значительно постаревшим в сравнении с той фотографией, на которую ориентируется память. Этот мимо, увы. Он в те времена ещё работал мальчиком на побегушках в какой-то юридической конторе. – Не он, – поворачивается обратно, – и проблема моя, если я наворошил в тебе вот это настроение. Голубые глаза тяжело приземляются на омегу, и тот содрогается. Несомненно, это не тот человек, которого ты хочешь выводить из себя. По иронии Учиха считает, что ему это можно. – Не лезь в эту тему, – впервые так грубо захлопывает дверь. – С каких пор ты сбегаешь от разговора? – вопрос риторический. Да даже и не вопрос. Скорее рычаг. – Все мы двулики, – обосновывает как-то туманно. – Ещё одно слово, – оборвал не начавшуюся фразу, – я сверну эти нелепые поиски и посажу тебя в такси. Тебе ясно? Брюнет кивает, обожжённый неприсущей мужчине резкостью, но и, как-то, не обижен ей абсолютно. Влюблённость приносит плоды: изъяны в человеке пропадают. Всё, будто бы, любишь, даже если по факту тебе приказали закрыть рот. А разговор бы им не помешал: тишина оглушает даже под речи спикеров, которым, кажется, конца сегодня не будет. Минато допивает свой двойной скотч, просит бармена повторить. Итачи поступает так же со своим бокалом и смотрит, изучает чужие лица, но не в состоянии посвятить этому всё своё внимание. Намикадзе время от времени указывает на замеченного где-нибудь префекта, но ни один из них не выдаёт себя чем-то очевидным с первого взгляда. Обычные люди, ни у кого «маньяк» на лбу не написано. Минуты бегут, спикеры сворачивают свои речи, свет в зале становится ярче, ноги устают так долго стоять, сбоку кожа горит, ощущая присутствие Минато близко и одновременно недосягаемо далеко. Омега издаёт обреченный вздох, окончательно вымотавшись. И жалеет о том, что пришёл, вляпавшись в кучу недопониманий, при том, что вероятность успеха изначально была небольшой. Теперь даже расстраиваться не имеешь, вроде бы, права. Изначально же ни на что не рассчитывал. А потом что-то тянет его повернуться. Предчувствие ли это, судьба или липкий взгляд интенсивен настолько, что становится осязаемым, но Итачи поворачивается и напарывается на осознание, как на тупое лезвие кухонного ножа. Отшатывается механически, врезаясь лопатками в грудь Намикадзе. – Это он? – уточняет низкий голос над ухом. – Да, – шепчет, прислоняясь к мужчине затылком. Сомнений быть не может. Альфа, выглядящий, к слову, один в один, как его фотографии в интернете, смотрит так, словно узнал. И улыбки в уголках губ не может сдержать. Мерзкой такой, едва не облизывающейся. Оглядывает омегу мучительно медленно, с неприязненным голодом. Каждое место, по которому проходится взгляд, хочется срочно отмыть. А потом альфа поднимает взгляд выше, над головой брюнета, и сразу же отворачивается. – Что в нём такого? – уточняет Минато, не въезжая. Ещё бы, трудно видеть в ком-то опасность, если он слился от секундного зрительного контакта с тобой. – Он должен сидеть, – хочет сказать с ненавистью, но получается бессильно и жалко. Ведь ничего существенного во благо справедливости он сделать не может. По крайней мере, теперь он уверен в его имени. Амагири Генсуи из префектуры Ивате. – Окей, – хмыкает Намикадзе, – тебе пора домой. С удовольствием. – А ты? – робкая надежда растянуть эту встречу, может быть объясниться перед ним как-то в менее людной обстановке. Да просто страшно расставаться, ведь каждый раз пропасть между ними увеличивается. – Я остаюсь до конца, – судя по голосу, остаётся он не по собственному желанию. Хотелось бы сказать, что Учиху провожают до выхода, но его, скорее, выводят из него. Во всей ситуации стойкое ощущение родительского покровительства, будто он – наивное дитя, сунувшее нос во взрослый мир по собственном глупости, и папочке приходится за ручку вывести обратно на место. Аналогия жутко горчит. Такси останавливается перед театром по взмаху мужской руки, и он сразу же открывает перед омегой дверь, не собираясь растягивать прощание. Итачи осторожно приподнимается на носочки, потянув Намикадзе за галстук, чтобы хоть чуть-чуть наклонился навстречу, и получает короткий, бесстрастный поцелуй. Будто бы равнодушный и лишённый контакта, он окатывает брюнета чем-то ледяным и совсем неприятным. Парень опускается обратно на пятки, перебарывая жжение в глазах. – Напиши, как доедешь, – просит уже по привычке. Учиха кивает, снимает с себя пиджак, возвращает его законному хозяину, потом послушно садится в такси. Дверь мягко хлопает, и театр остаётся позади вместе с Минато и кучей недосказанных слов.

***

Сердце бьётся с нормальной скоростью, но как-то будто бы ранено. Словно подстреленный зверь, тяжело привалившийся к решётке на своей клетке. Всё внутри будто сжато чьей-то коварной рукой, и это удушливое чувство не даёт покоя совсем. Минато не знает, ревность это или просто стадия злости на пути к непростому принятию, но его метаболизм просто не справляется с этой эмоцией. И она копится, отравляет, захватывает мужчину медленно, словно опухоль. Кто бы знал, как он устал. В опущенной руке возвращённый пиджак, альфа всеми силами борется с порывом, но проигрывает, подносит вещь к носу. Глаза прикрывает на первом вдохе, прячет лицо во внутренней подкладке и просто дышит. Феромоны не врут, говорят. В это трудно поверить. Итачи играет очень несмешную игру, плавясь, смущаясь и очаровательно ломаясь, но при этом всем своим видом показывая, что он ничей. Не твой. Не понятно, каким чёртом альфа зашёл в гугл карты, он вообще не за этим достал телефон. А потом… Да хуй он вспомнит, что было потом. В следующую минуту уже ищет малыша взглядом в дверном проёме. Приди он сегодня с семьёй, над совпадением можно было бы и посмеяться, но он был один, причём в неидентифицируемом состоянии: вроде бы миленько с каким-то парнем болтал, но отпрянул, пока тот целовал его руку, брёл по залу с потерянным видом, на Сенджу нервно поглядывал. Этот ебучий охранник ещё разворошил ему нервы. Ещё бы нет, кто же может к испуганной косуле подкрадываться, если не волк? В общем, визуально заключить было трудно, а разговор лишь добавил вопросов, и, сука, выбесило всё. Глупость, по которой он сюда пришёл (а это не может быть чем-то умным), чёртов восхитительный прикид, затмивший сегодня на небе все звёзды, его витиеватые ответы, одновременное отсутствие доверия и его, блять, наличие, его прожигающий взгляд и особенно вопросы. Захотелось личного, видите ли. Только вот это личное у Минато сейчас агрессивное и нецензурное. О чём тут говорить? Надо было сразу же в машину усадить и отправить к Узумаки или домой – куда угодно, лишь бы с глаз долой. Вибрация в пиджаке привлекает внимание. Fairy godmother: «Я дома» Усмешка. Интересно, не пора ли переименовать этот контакт? Может, вообще удалить? Хотя какой в этом смысл, если помнишь наизусть каждую цифру? Да и, глядя на мерцающие в чате три точки, Намикадзе признаёт, что выцарапать этого парня из-под кожи уже ничто не поможет. Троеточие исчезает, и альфа думает, что ему передумали писать, но спустя секунду приходит фотография. Полутёмный коридор, свет льётся не из прихожей, а из открытой кухонной двери. Итачи сидит на полу, скрестив ноги, на них Данго скачет радостно, смазываясь на изображении в коричневое пятнышко. Что это? Доказательство спокойного прибытия домой или изощрённая пытка? Уточнять альфа не будет. Разглядывать шею, ключицы, стягивающий талию пояс, роскошные волосы и чудовищно тёмные в скудном освещении глаза тоже не собирается. Убирает телефон, запрокидывает голову, бродит взглядом пару секунд по высоткам, пытаясь дыханием восстановить и терпение. А потом уверенным шагом обратно. Сбегать нельзя, на его плечах ещё заключительная речь через сколько-то бесконечных часов. Он не умеет от них отмазываться, не перед лучшей подружкой мамы, ныне заведующей этим театром. В зале временный перерыв от речей, и уровень шума значительно выше. Гости общаются, заводят знакомства, выпивают и выписывают чеки на разные благородные нужды. Минато не один из этих, он предпочитает анонимную благотворительность, и ему знакомства тут нахрен не нужны, с ним большинство знакомо и так. Но, к счастью, он – лишь подпись, что иногда им бывает нужна, и к нему никто не подмазывается и не пристаёт с креативными сделками. Ему просто издали салютуют бокалом, когда доводится взглядами случайно столкнуться. Это как раз тот уровень общения, который он готов вывозить. – Если такое случится снова, я хочу об этом заранее знать, – ставит перед фактом, садясь за стол напротив Тобирамы, беззастенчиво ломая тишину и идиллию, созданную радиусом пустоты вокруг альфы. Никаких «привет» или «не против, если присяду» – всё вежливое, что в нём было, посвятилось омеге, и на остальных не осталось ни капли. – Ничего не попутал? – взметается чужая бровь. Да-да, он не любит, когда с ним разговаривают в таком тоне, из чистого принципа людей за такое ставит на место. Но у Намикадзе сегодня нет ресурса быть терпеливым и мягким. – Я перефразирую: моя жизнь будет спокойнее, если я буду знать о сомнительных мероприятиях, на которые ты его с собой берёшь. Твоя жизнь будет проще, если ты будешь мне нравиться, – озвучил, как есть. Об этом, обычно, молчат, но оно от этого иначе работать не начинает. – Это такой милый шантаж сейчас был? – усмехается, не торопясь ещё оскорбляться. – Нет, – закидывает руку на спинку соседнего стула, маякнув официанту, чтобы подошёл. – Мне нечем тебя шантажировать, я же типа нейтрален, – ещё немного очевидного в воздух. – Но дружить со мной, однозначно, умнее. Проще, к тому же. – Минато-сан, – короткий поклон. Боже, этому омеге восемнадцать-то хоть есть? – Бутылку минералки, пожалуйста, – просит мягко. – Две, – дополняет Сенджу, и мальчишка оперативно уходит. – Дружеский совет? – подаётся немного вперёд. – Свобода ему нахуй не сдалась. Послушный малыш нуждается в твёрдой руке, которая будет решать, где ему можно быть и когда вставать на колени. Намикадзе через силу ещё дышит ровно, останавливает себя от любых телодвижений. А хочется перехватить эти белоснежные волосы и проехаться чужим лицом по столу столько раз, чтобы они окрасились в красный. Иррациональный порыв, конечно, удачно подавлен, но витающее вокруг настроение зловеще вибрирует неисполненным желанием. – Я начинал подозревать, что ты так не умеешь, – улыбается Сенджу, смакуя кровожадную эмоцию. – Кхм, браво, – отстраняется, чтобы прильнуть к спинке стула. – Дыши, солнышко, я услышал. Ещё бы ты не услышал. Дважды горло прочистил. А омега, нечеловечески быстро вернувшийся, резко затормозил, едва в ногах не запутавшись. Замялся в метре от стола, не смея поднять на альфу глаза. – Прошу прощения, – протягивает максимально по-доброму. – Оставь, где тебе будет удобно, – феромоны теплеют, стоит лишь уловить тонкую сладость омежьего страха, и мальчик, собравшись с духом, подступает к столу, выставляет на него бутылки с минералкой, стаканы со льдом, салфетки – слишком много поебени для обычной воды. Сбегает как можно скорее, но осадок за собой оставляет. Нельзя так терять контроль. Не здесь. Не Минато уж точно. – Я не играю на твоей ревности, хоть, признаю, рычишь очень вкусно, – тянется за одной из бутылок. – Он жаждет направления, причём конкретно от тебя. Забирай принцессу скорее. У меня руки чешутся его попробовать, хотя я вряд ли замну такое с Мадарой. – Дружеский совет? – дублирует, не вкладывая в улыбку никакого дружелюбия. – Держись и от Мадары подальше. Тебе, может быть, кажется, что это ты его ебёшь, на самом деле всё наоборот. – Хм, – усмехается, – я самый большой идиот в Японии, возможно, но мне нравится, как он меня ебёт. – Меня это не удивляет, – минералка остужает приятно. В перспективе и голову поможет прочистить от дури и скотча. Ну, от скотча так точно. – Он спрашивал, есть ли у меня на тебя что-нибудь, – осведомляет открыто. – Я активно это «что-нибудь» ищу. – Найдёшь – можешь отдать, – разрешает, упрощая для него ситуацию. Заебался думать об этом. Если Мадаре хочется полюбоваться скелетами, пусть любуется, чем бы они ни были. – Я дам знать, если это случится. – О чём ещё ты дашь мне знать, Тобирама? – уточняет, чтобы мысль закрепить. Усмешка в глазах отдаёт чем-то каплю коварным. – Если твоё чудо попросит меня о чём-то таком ещё раз, – кивает. Услышал. – Но имей в виду, я дважды не подумаю прежде, чем отыметь твою прелесть на моём рабочем столе. – Я, в таком случае, сделаю что-нибудь крайне недипломатичное, – предупреждает, впрочем, понимая, что погоды не делает. Так, небольшой спойлер, чтобы успел льдом запастить. – Кстати, – вспоминает, краем глаза зацепив префекта, на которого у котёнка шерсть поднялась, – есть у тебя парочка ищеек, которые не занимаются копанием дерьма на меня? – Само собой. Кто тебе нужен? – Амагири. Сенджу чуть морщит нос, взглядом альфу в зале находит. Да, Минато тоже не фанат Генсуи, хотя сам себе не объяснит, почему. Лично с ним никогда не общался. Но есть что-то ощутимо неискреннее, что заставит глаза закатить, пока он толкает какую-то речь в новостях. Намикадзе не слышал от него ни единого мнения, которое, как бы ему показалось, отражало истинные мысли префекта. Но то вполне может быть фишкой характера. – Итачи считает, что он должен сидеть, – внёс немного контекста. – Он за этим притащился сюда? – уточняет задумчиво, не сводя с Амагири взгляда. – Да. – Окей, – достаёт телефон. Пара слов в нужный чат, и механизм запущен. Откуда Тобирама набирает своих ищеек, Минато не знает и знать не желает, но они без шуток умеют выкапывать всё, даже если оно было надёжно похоронено и совершенно стёрто из памяти. Это одна из причин, по которой Сенджу так единогласно боятся – если в тебе есть хоть какой-то изъян, он уже знает об этом. Сутки – и он тебя уничтожит. Информация – самый ценный ресурс на планете, и у него есть все тропинки, срезающие к ней путь. – Если найду что-нибудь интересное, оно будет у тебя через двадцать четыре. Отлично, – цокает, посерев, – он, кажется, намерен поболтать по душам. Минато чуть поворачивается. Префект действительно направляется к ним с той самой дежурной улыбкой, которой не веришь ни на секунду. – Скажешь за меня всё, что мне профессия сказать не позволяет, – обозначает на вздохе. – Мм, во имя международной дружбы, – протягивает Тобирама каплю плотоядно, – разумеется. Будешь на моём фоне солнышком. – Я и есть солнышко, – утверждает, уже совсем не будучи в этом уверенным. – Пиздабол ты, Намикадзе, – усмехается. Разговор выходит коротким и полным воды. Амагири представляется формальности ради, Минато с Тобирамой делают так же, хоть все здесь друг друга и так знают в лицо и по именам. Генсуи сыплет поверхностным и лестным, очень умело говорит ни о чём, при этом используя много красивых слов. Тобирама не резок ему прямо в лицо, но контекстом свою немилость и незаинтересованность очень явно показывает. Минато старается максимально молчать. Ему обязательно поддерживать с местными, региональными и федеральными властями хорошие, гладкие отношения, но сегодня это слишком большая задача для одного уставшего альфы. К счастью, Сенджу настолько на любителя, что префект как можно скорее откланивается, пожимает им руки и уходит, не потеряв учтивой улыбки. У Намикадзе лицо неприятно болит от точно такой же. – Не знаю, как ты, но водой я эту хуйню не запью, – Тобирама привлекает внимание того же молоденького омеги с подносом. – Чем-то покрепче было бы супер, – признаёт, – но на мне сегодня ещё одна речь, я бы хотел сохранить её адекватной. – Нахуя? К этому моменту большинство твоей аудитории уже будет под рекордным количеством промилле. – Аудитория, может, и будет. Пресса с камерами – к сожалению, нет. Чёрный кофе, пожалуйста, – улыбается мальчику глазами, испытывая небольшое чувство вины за то, что он вынужден приближаться так осторожно. – Двойную текилу, – хмыкает Сенджу, – бармен знает, какую.