Физалис

Самые прекрасные утра в жизни Шинтаро начинались с объятий. Рен обычно спал на боку, причем на правом, потому что после удаления селезенки чувствовал себя неудобно. Он говорил, что со временем это ощущение должно пройти, но оно было очень живучим, и пока что они просто договорились лежать на определенных сторонах кровати. Если встать у изножья лицом к изголовью и мысленно поделить кровать на две части, то левая сторона постели оставалась за Реном – это касалось не только дома, но и мотелей, отелей, пятизвездочных гостиниц и родительского дома. Лежа на левой стороне постели, Рен мог переворачиваться на правую сторону и оказываться лицом к краю. Так ему было легче – он не мог долго лежать, глядя на Шинтаро. Это почему-то даже не было обидно или странно, хотя Рен фактически предпочитал отворачиваться от него на всю ночь. Просто Шинтаро понимал, что Рен, который почти целыми днями находился под той или иной формой присмотра, нуждался – остро нуждался! – в возможности побыть наедине с собой. И такая возможность появлялась, когда он отходил ко сну. Он очищал свои мысли, глядя в пустую стену перед кроватью, потому что эти минуты принадлежали только ему. Поэтому засыпать Шинтаро не любил – он не разрешал себе трогать Рена в такие моменты, позволяя ему отойти ко сну так, как ему нужно. А ведь трогать его очень хотелось. Рен носил очень свободные пижамы, и когда он лежал на боку, воротник съезжал, открывая часть шеи и плеча. Шинтаро дожидался, пока он уснет, а потом подносил руку к этому вырезу и проводил пальцами по воздуху совсем рядом с кожей, воображая, как будто касался Рена. Рен спал и ничего об этом не знал. Так было, даже если они долго занимались сексом и были совершенно вымотанными – тогда они по очереди ходили в душ, а после этого засыпали в своем обычном порядке. Шинтаро никогда не говорил Рену, что ему не нравилось засыпать именно так. Он и без того влез в большую часть жизни этого человека, не успев стать его мужем по закону. Утра были совершенно другими. Ночью Рен, конечно, вертелся, но просыпался он почему-то тоже всегда на правом боку. И тогда Шинтаро начинал их день по-своему – он подбирался к нему ближе и обнимал, заползая рукой так, чтобы можно было обхватить Рена и прижать к себе. Обычно хватало одного рывка, причем даже одной рукой – Рен был совсем худеньким, и его вообще можно было переворачивать и двигать как угодно. В следующий момент Рен откидывал голову назад – обязательно медленно, чтобы не ударить макушкой Шинтаро по носу – и приветствовал его слегка хриплым тихим голосом. И если было совсем уж идеально, то он брал руку Шинтаро и направлял ее, как ему нравилось. Иногда он двигал ладонь к поясу пижамных штанов, но чаще всего он приподнимал ее к своей шее. Это был знак. Шинтаро сразу же оживлялся и принимался целовать место, открывавшееся сзади сразу над приспущенной линией воротника – место, о котором еще несколько часов назад еще можно было только мечтать. Он позволял Рену направить руку так, как он считал нужным, а когда движение останавливалось, он принимался ласкать место, к которому Рен его подводил. Пижама обычно отправлялась подальше – расцеловав и даже облизав заднюю сторону шеи Рена и часть спины, особенно уделяя внимание седьмому позвонку, Шинтаро расстегивал пижаму Рена, нащупывая пуговицы вслепую. Потом он переворачивал его на спину и взбирался сверху, стягивая свою рубашку через голову, потому что так было быстрее. Его возбуждали самые разные вещи. Однажды, получив все, что только можно, он снова возбудился и устроил второй круг, потому что заметил, что пижамная рубашка Рена была снята не полностью – оказывается, пока они играли и ласкали друг друга, одна его рука все еще была в рукаве, и часть его плеча оставалась закрытой. Что в этом было такого? Если бы он знал, он бы непременно сказал, но он не знал. Он просто взял Рена за второе плечо, которое было голым, и уложил обратно, не позволив подняться. – У нас же еще есть полчаса? Рен кивнул, лукаво улыбаясь. Он никогда не отказывал, даже если очень уставал. Это было вполне в его характере – Рен был очень мягким с теми, с кем делил жизнь. С теми, с кем его связывали деловые отношения или простое знакомство, он был очень осторожен и порой даже холоден. Но с Шинтаро такое больше не работало. Правда, были и тонкие нити, которые порой разделяли их. Некоторые секреты оставались целыми, и Шинтаро надеялся, что когда-то хотя бы часть из них раскроется. Почти все эти секреты лежали там, где хранились воспоминания Рена об отношениях с Кеем. Это раздражало больше всего. Он пробовал как-то намекнуть Рену, что хотел бы знать, что происходило между ним и Кеем, и почему Рен порой вел себя довольно странно. Больше всего Шинтаро настораживало, что иногда Рен как будто отстранялся во время секса и смирялся с тем, что не мог получить удовольствие. Это происходило неожиданно – начиналось все замечательно, но потом Рен словно закрывался, теряя возбуждение, но продолжая делать все, чтобы Шинтаро кончил. Словно забывая о своих потребностях, в такие моменты Рен совершенно искренне отказывался получать что-либо от секса и отдавал всего себя Шинтаро. Когда такое случилось в первый раз, Шинтаро не стал задавать вопросов, но потом, когда заметил, что подобное повторялось время от времени, его стали мучить вопросы, на которые Рен никогда не отвечал. Поразмыслив, Шинтаро решил, что ответственность за все это нес именно Кей, потому что этот человек был первым партнером Рена. И хотя секс у них был всего два раза, за эти два раза произошло нечто такое, что сделало Рена настолько покорным. Что вообще должно было случиться, чтобы человек вел себя так пассивно? В хорошие дни Рен был отзывчивым и мягким, не стеснялся чего-то просить или говорить, что ему нравилось. Этому он тоже научился не сразу, но хотя бы постепенно освоился с тем, что Шинтаро хотел знать все это – он хотел понимать, что ему делать, чтобы радовать Рена, чтобы гордиться этим, чувствовать себя полноценным мужчиной. А с этими моментами отстранения все было как-то… непонятно. Шинтаро обещал себе сделать все, чтобы Рен когда-нибудь открылся ему, но пока что до этого было далеко. – Если тебе когда-нибудь… если ты поймешь, что хочешь полноценного секса, то просто предупреди меня об этом, – сказал однажды Рен, когда они остались вдвоем. – Просто скажи, что собираешься завести любовника или любовницу. Я пойму. Или скажи, если захочешь попробовать со мной. В последнее время тестируют лекарство, которое помогает подавлять признаки метки в таких случаях, как у нас. Принимать их часто не рекомендуется – все-таки это регулирование гормонов, но хотя бы изредка можно. – Мне всего хватает, – ответил тогда Шинтаро, нисколько не солгав. – Но чего я хочу больше всего – это чтобы ты со мной поговорил. – Мы и разговариваем. – Нормально поговори со мной. Не делай вид, что все в порядке. Мне важно, чтобы тебе нравилось заниматься со мной сексом. – Я люблю это, – сказал Рен, глядя на него самыми честными глазами. – Тогда… Шинтаро осекся. Как сказать Рену, что есть вещи, которые его тревожат? Рен и без того считал себя неполноценным партнером, винил себя за то, что не мог дать Шинтаро обычного секса. Не заставят ли какие-то неосторожные слова его почувствовать себя еще более неполноценным? – Пока я знаю, что ты мой, мне не нужно больше ничего, – сказал Шинтаро, взяв его за руку. – А сейчас я это знаю. Так продолжалось некоторое время, и Шинтаро не собирался отступать, но давал себе шанс хотя бы попытаться разобраться и навести порядок в мыслях. Он очень хотел поговорить с Реном, но это было почти невозможно, потому что Рен действительно не понимал, в чем заключалась проблема, а Шинтаро не мог, просто не мог заставить себя хоть как-то намекнуть, что некоторые вещи в их сексе казались ему неправильными. Случались и очень милые эпизоды, которые балансировали на грани какого-то абсурда. После одного из новогодних мероприятий Шинтаро вернулся домой немного пьяным, и Рен встретил его в доме один – Ран тогда ночевал у Энджи. Шинтаро помнил, что они с Реном принесли в спальню перекус на подносе, а потом долго лежали с зажженным ночником и разговаривали, но содержание той беседы, к его ужасу, было забыто им же самим. Когда он проснулся утром, он обнаружил себя и Рена абсолютно голыми в запертой комнате с опущенными тяжелыми шторами и включенным обогревателем. Обычно Рен выключал обогреватель сразу перед тем, как лечь в постель и окончательно уснуть – он предпочитал спать в постепенно остывавшей комнате. На подносе, который почему-то оказался на полу, одна чашка была целой, а вторая разбитой. Шинтаро знал себя, и знал, что в беспамятстве мог совершить самое страшное. Он разбудил Рена, схватив его за плечи и подняв с постели – он, наверное, очень сильно его напугал тогда. – Рен, проснись. Рен, я тебя изнасиловал? Что случилось вчера? Я сделал это – я тебя принудил? – Нет, – протирая лицо ладонями, сразу же ответил Рен. – Нет, что ты… все было как обычно. Мы просто один раз занялись сексом, но я бы не советовал тебе повторять это. Ты долго не можешь кончить, когда пьян. Через пару секунд Рен пришел в себя и посмотрел на Шинтаро совершенно ясными глазами. Наверное, он увидел замешательство и страх на его лице, а потом крепко обнял его, обвив его шею своими тонкими руками и прижавшись голой грудью к его груди. – Чего ты так испугался? – прошептал он, придвигаясь ближе и почти влезая на колени Шинтаро. – Все было хорошо, милый. Все было почти как обычно. Ты даже при всем желании не сможешь меня изнасиловать, Шинтаро-сан. – Почему же? Ты хотя бы представляешь, на что я способен? – Для изнасилования нужно сопротивление, – ответил Рен, который ластился к нему, как котенок. – Я не буду сопротивляться. Ты не сможешь меня принудить, потому что это и не нужно – я никогда тебе не откажу. Эти слова, которые должны были успокоить, растревожили Шинтаро еще сильнее, а потом и вовсе застряли в его голове, и он периодически возвращался к ним, прокручивая эту странную фразу. Для изнасилования нужно сопротивление. Ага, конечно. Можно и самого себя изнасиловать, чтобы как раз и не было никакого внешнего сопротивления. Сделать это с собой – подавить свое нежелание и убедить себя в том, что согласен и даже хочешь секса. Это тоже насилие. Над собой. Думать об этом было очень сложно, но Шинтаро постоянно боролся с желанием позвонить Кею, назначить встречу и просто вытрясти из него правду. Спросить, что за секс он показал Рену в их первый раз, что между ними происходило. Его останавливало только то, что Кей мог и сам не знать, что было не так. Кей не был похож на насильника, да и вообще кроме него был еще сумасшедший Касе, который действительно собирался сделать с Реном отвратительное, и помимо этих двоих – Рен ничего не собирался скрывать – были и другие. Может быть, эта навязчивая идея о том, что именно Кей сделал с Реном что-то неприятное в их первый раз, была порождена желанием представить Кея в неприятном свете и свалить на него всю вину. Шинтаро очень надеялся, что со временем проблема могла бы отступить, но она, конечно же, не решалась сама собой. Проблемы вообще так не работают. В мае Рен открыл отделение неотложной помощи, о котором мечтал очень долго. Периодически в его клинику стучались люди, которым требовалась неотложная помощь – они становились жертвами бытовых несчастных случаев и поскольку жили неподалеку, обращались в ближайшее учреждение. Таким людям оказывали помощь, но для этого не было всего необходимого – ни оборудования, ни отдельных палат и кабинетов. Рен понимал, что со временем необходимость в отделении неотложной помощи будет становиться все острее, и в прошлом году принял решение купить еще немного земли и построить небольшое двухэтажное здание как раз для этих целей. Строительство шло почти полтора года, Ран успел перейти на третий год старшей школы, и только тогда состоялось открытие. Рен не стал устраивать церемонию, поскольку сказал, что в прошлый раз организация мероприятия его чуть не убила – тогда он открывал стационар, и это тоже было то еще приключение. На этот раз они просто открыли отделение так, будто оно работало всегда. Работы все равно хватало, поскольку они подключились к центральному управлению медицинскими учреждениями и с утра уже получали вызовы. Трех автомобилей для начала должно было хватить. Шинтаро знал, что Рен планировал провести весь день в новом отделении, чтобы посмотреть, как все завертится, и всего ли будет достаточно. В теории можно рассчитывать на что угодно, но когда начнется реальная работа, так и обрисуется настоящая картина. Зная, что Рен будет занят целый день и, возможно, даже не возьмет перерыв на обед, Шинтаро решил, что не будет тревожить его до самого вечера, но в три часа дня один из его телохранителей сообщил, что в отделение пришел Ханари Кей. Благие намерения растворились без следа – Шинтаро оставил все дела и поехал в клинику. Он знал, что это было крайне непрофессионально, но сейчас по его меркам была чрезвычайная ситуация. Доехав до клиники за рекордные двадцать минут, Шинтаро связался с телохранителем и шел уже по его указаниям, чтобы дойти сразу до кабинета, где Рен беседовал с Кеем. Этот мерзавец Ханари еще и имел наглость показаться Рену на глаза, а потом сидеть и отнимать время на разговоры. Он вошел без стука, всем своим видом выражая недовольство. Рен даже не вздрогнул, и когда Шинтаро оказался в кабинете, он просто предложил ему кресло и подошел к столику, чтобы вынуть из ящика еще одну чашку для чая. Он был спокоен, но Шинтаро понимал, что все это было только снаружи. Внутренне Рен, наверное, бушевал. И не он один. – Девочек действительно рождается значительно меньше, – сказал Рен, продолжая беседу с того места, на котором они остановились. – Посмотри даже на нас. У меня есть мама, у Шинтаро-сана тоже, и у тебя, Кей, она тоже есть. У Энджи тоже. В нашем поколении… Энджи мог бы выйти замуж за Шинтаро-сана, но теперь это сделаю я. Это не имеет значения, поскольку мы оба мужчины – что я, что Энджи. Получается, что брак будет заключен между мужчинами. Ты женат на Аске, и Хиро женат на Мидори – у вас жены. Но вы родили по паре сыновей. У вас нет дочерей. У меня тоже сын. Правда, это не значит, что девочки вообще перестали рождаться. Есть у меня знакомые, они альфа и омега – оба мужчины. У них дочь. Так что женщины не исчезают, об этом еще рано говорить. Да и омеги мужчины точно так же рожают детей, как и женщины. – Но речь ведь о другом, – возразил Кей. – Речь не о падении рождаемости, а о том, как изменится характер общества. Женщины вносят мир, они больше заботятся о безопасности. Мужчины больше рискуют без необходимости. Если женщин станет меньше, это неминуемо отразится на качестве жизни. Шинтаро вообще не вникал в предмет разговора, хотя тема была занятной, просто он не мог ни на чем сосредоточиться. Единственное, на что его хватило – просто выгнать Кея самыми прямыми словами. – Кей, ты не мог бы нас оставить? Не на несколько минут, как ты понимаешь. Просто выйди и не возвращайся. Есть много клиник для получения первой помощи, а демографические проблемы ты можешь обсудить с профессором из Васэды – кажется, тамошний политолог хорошо к тебе относился. Рен опять никак на это не отреагировал, проявляя просто невероятное самообладание, и когда Кей посмотрел на него, словно ища поддержки, он даже не пожал плечами и не изменился в лице. Точнее, изменился – он очень легко улыбнулся. Очень легко и непринужденно. – Счастливого пути и осторожнее на дороге, – сказал он, поднявшись со стула и очень вежливо провожая Кея. Он даже хотел подойти к двери, но Шинтаро довольно резко повернулся и посмотрел на него, выражая немой протест. Кей ушел, пожелав им хорошего дня, а Рен опустился обратно на стул и очень глубоко вдохнул и выдохнул. – Он пришел поздравить меня с открытием отделения. В прошлый раз, когда я открывал стационар, пригласил его, но он не смог прийти. Теперь решил как-то исправить этот момент. – Не смог прийти? – не понял Шинтаро. – А чем он вообще занимался? – Ничем. Он был с родителями жены или с женой… я уже точно не помню. Рен нахмурился, и Шинтаро подумал, что не так уж часто видел это выражение на его лице. Все-таки Кей продолжал задевать его – точнее, даже не сам Кей в своем нынешнем состоянии, а связанные с ним воспоминания. Они продолжали задевать Рена. Это было обидно и неприятно. – Слушай, Ёшида-сан, – подходя к двери и запирая ее изнутри, обратился к нему Шинтаро, – расскажи мне все, что между вами было. Я так больше не могу. Расскажи мне, как вы решили, что влюблены, кто первым признался, что там… что происходило. Как вы сексом занялись, как метка приживалась. Расскажи мне, Рен, я так больше не могу! Почему ты жертвуешь собой во время секса и не замечаешь этого? Думаешь, мне это нравится? – Тише, тише, – подходя к нему и обнимая, прошептал Рен. – Двери достаточно толстые, но твоя охрана может многое услышать. Давай дома? Вечером. Купим чего-нибудь сладкого и поговорим. – Нет, сейчас, – понимая, что ведет себя как эгоист и идиот, потребовал Шинтаро. – Ты расскажешь мне все сейчас же. Конечно, Рен отступил и согласился. Они пересели подальше от двери, и он заговорил – тихо и без спешки, очень спокойно. Он несколько раз сбивался и пил чай, чтобы восстановить ход мыслей, но то, что он рассказывал, казалось Шинтаро каким-то абсурдом. Почему Рен постоянно отдавал себя, но ничего не получал взамен? И в сексе, и в редких встречах, и в постоянном стремлении простить Рен делал все для Кея, но в ответ получал только словесные обещания, ничем не подкрепленные. Клятва на мизинчиках не считается. Она имеет смысл, только если оба клянущихся – честные люди. Правда, был один момент, в котором Кей тоже отдавал Рену свое терпение и самообладание, но об этом Шинтаро хотел подумать отдельно чуть позже. – Ты просил его остановиться? – спросил он, когда Рен рассказывал о том, как появилась метка. Рен покачал головой. – Мне нужна была метка. Я просил его только не съесть меня. Понимаешь ли, Шинтаро-сан, я просто не хочу быть человеком, жалующимся на бывшего. С учетом нашей с Кеем истории я сейчас становлюсь тем, кто вываливает свои обиды, чтобы настроить тебя против него. На самом деле все было не так уж и плохо. – Я бы… Шинтаро бросил бы все дела, даже если бы они были связаны с чьими-то похоронами – он бы рассорился с семьей, но прилетел бы на операцию и сидел бы под дверью как верный пес, пока врач не вышел и не сказал бы, что все в порядке. Но это он. Кей все-таки другой человек. И Рен, очевидно, даже сам не признавался себе в том, что винил себя за то, что отношения с Кеем были разрушены. Он несколько раз упомянул, что отказывал Кею в сексе долгими годами, и у того, наверное, просто не оставалось другого выбора. Но Кей должен был ждать, раз уж сам на это согласился. Может быть, поэтому теперь Рен старался стать партнером идеальным настолько, насколько это возможно. Сравнивать ситуации было невозможно – все-таки Кей действительно надолго, почти на целую вечность остался без секса, который с его позиции был еще и физически доступным, поскольку Рен носил именно его метку. Но разве это не было поводом для быстрого развода? Если так хотел трахаться, нужно было развестись сразу после рождения близнецов, наплевав на ущерб карьере и репутации. Разводиться страшно, но на дворе девяностые, и тебя не съедят, тем более, с твоими-то возможностями и связями. Да, родители будут не в восторге, но они могут вынести гораздо больше, чем можно представить. Сам Шинтаро тоже получил немало упреков, когда раскрылась правда о рождении Рана, но ведь его родители приняли даже это! У них не было выбора – Шинтаро был единственным сыном, они не могли рисковать отношениями с ним. Кей тоже был единственным, ему простили бы даже развод. По итогу Аска получила бы щедрые отступные, право воспитывать детей или принимать участие в их воспитании. Как женщина и омега она пострадала бы сильнее, ее обязательно стали бы осуждать и обсуждать. Может быть, Кей тянул с разводом, потому что не хотел этого для нее. Но ведь тут нужно выбирать – либо причинить боль ей, либо Рену. И кого ты выберешь, если сам загнал себя в этот тупик? Кей решил ничего не решать, и вынудил Рена сделать все своими руками. Шинтаро не нужно было разводиться, да и если бы Рен устал от него, то секс из их жизни пропал бы на неделю или на месяц, но не на несколько лет. Ему было легче что-то обещать, и он решил воспользоваться свободами своего положения. – Рен, – притягивая его к себе, тоже шепотом начал Шинтаро. – Рен, я не обижусь, если ты мне откажешь. Я не разозлюсь, если ты не захочешь секса и скажешь мне об этом. Конечно, я хочу тебя постоянно, но еще сильнее хочу просто знать, что ты не уйдешь от меня. Знать, что ты отдаешь себя мне, но не только телом. Пока я понимаю и чувствую это, все эти мелочи не имеют значения. Не хочешь секса – не нужно себя принуждать. Я не уйду и не начну тебя избегать. – Но я хочу, чтобы тебе было хорошо со мной, – ответил Рен. – Я и так не очень много могу для тебя сделать. – Мне хорошо с тобой, – заверил его Шинтаро. – Пока я знаю, что я для тебя единственный, пока я знаю, что ты только мой – я могу перетерпеть многое. Единственное, чего я не смогу вынести – это если ты посмотришь на кого-то другого. – А что будет, если это случится? – спросил Рен, улыбаясь. – Лучше тебе не знать. Я не очень хороший человек, и идеальной любви дать не могу. Он впервые произнес слово «любовь», но Рен, кажется, не заметил этого. Наверное, так было даже лучше.