Физалис

«Никогда не бросайся на помощь сам, если не уверен, что сможешь сделать все правильно. Представь такую ситуацию: ты и твой друг идете через парк в ночное время, и твой друг держится немного впереди. Из кустов выходит пара взрослых парней и утаскивает твоего друга черт знает, куда. Ты не должен бежать за другом, хотя это кажется лучшим решением. Пусть это выглядит благородно и честно, но толку от такого решения мало. Нападающие притаились в кустах, и ты не знаешь, сколько их на самом деле. Если их десять человек, вы вдвоем ни за что не отобьетесь от них. В этой ситуации ты должен побежать за помощью. Отойти на безопасное расстояние и позвонить в полицию, либо позвать патрульного, если он в зоне досягаемости. Еще лучше – позвонить мне. Я все решу. Сунешься за другом – пропадете оба. Попросишь помощи – выживете». Ран слышал это от отца много раз, и однажды ему даже пришлось припомнить это правило, когда какой-то странный человек затащил папу Рена в гараж. Тогда Ран позвонил отцу, поскольку не понимал, что именно происходило, и мог ли он как-то повлиять на ситуацию. Прошло уже несколько лет, он стал значительно старше и сильнее, и правило немного забылось, но Ран и подумать не мог, что вновь прибегнет к нему, чтобы защитить папу от родных дедушки и бабушки. Впрочем, вряд ли они убили бы папу, но Ран решил, что происходившему в гостиной следовало положить конец. После знакомства с дядей папа на время запретил ему приезжать и оставаться на ночь, поскольку ему еще предстояло решить несколько вопросов. Он попросил Рана соблюдать осторожность в течение примерно недели, но даже это было слишком долго. Ран беспокоился о том, как пройдет разговор между папой и его родителями, но присутствовать при нем он не мог – папа не позвал с собой никого, даже отца и папу Рена. Он сказал, что должен был сам со всем разобраться. Ран не знал, когда именно произошел разговор, что за слова произносились, но в одну из ночей папа приехал к ним домой и остался до утра – он выглядел уставшим и помятым. Кажется, тогда он вернулся от своих родителей. Конечно, Рану было очень интересно, как выглядели его бабушка и дедушка, что это были за люди, но удовлетворить свое любопытство прямо сейчас он не мог. Он даже думал, что они могли бы прийти в один из домов, где Ран периодически жил, чтобы познакомиться. По крайней мере, это было бы разумно, но у бабушки с дедушкой, видимо, были другие взгляды. Они никак не проявились за несколько дней, и Ран уже перестал чего-либо ожидать, решив, что так даже лучше. Не хотят его знать – и не надо. У него достаточно родственников. Неделя прошла, папа был спокоен, и Ран решил, что мог теперь остаться у него на ночь. Ему не нравилось оставлять папу в одиночестве надолго, потому что он думал, что жить в отдельном доме в полном одиночестве – это довольно опасно. Папа отвечал, что жил так на Тайване, но Ран думал, что тогда все было иначе. Точнее, все было так же, как и сейчас, просто сам Ран понимал куда меньше. Всего за год он осознал, что с одиноким человеком может произойти что угодно. Его беспокойство было таким сильным, что отец установил в доме у папы сигнализацию и несколько раз предлагал приставить охрану хотя бы на ночное время, но папа, конечно, такие идеи привлекательными не находил. Оставалось довольствоваться сигнализацией и периодическими ночевками в доме – Ран предпочитал спать в доме у папы не реже двух раз в неделю, чтобы хотя бы знать, что там происходит. Становясь старше, он перенимал некоторые черты характера у отца, начиная понимать, чем были продиктованы решения, которые раньше оставались непонятными. Он понял, зачем отец приставил к папе Рену охрану, почему он постоянно обедал с ним и навещал клинику. Отец беспокоился и старался все узнать заранее. Когда папа Рен показал ему проект дополнительного здания для клиники, отец показал его одному из своих архитекторов, потому что хотел, чтобы все было безопасно и надежно. И когда здание строили, он постоянно приглашал группу, ответственную за тестирование на сейсмостойкость. – Папа Рен будет часто навещать новое отделение, я хочу, чтобы оно было крепким и хорошо спланированным, – сказал отец, когда Ран спросил, зачем он вмешивался в дела папы Рена. Все было именно так. Ран понимал это все яснее, и совсем не осуждал отца, хотя иногда папа принимался ссориться с ним и требовать, чтобы он давал папе Рену больше свободы. На это отец советовал ему не вмешиваться и говорил, что если папе Рену что-то не понравится, он сам об этом скажет. Здесь Ран бы с ним поспорил – он знал, что папа Рен вообще редко говорил что-нибудь неприятное другим людям. Впрочем, с отцом папа Рен вел себя немного иначе – однажды Ран застал их за игрой в го, и папа Рен смеялся, запрокинув голову, потому что разбил комбинацию, которую отец выстраивал с самого начала матча. Ран вообще никогда в жизни не видел и не слышал, чтобы он так смеялся, как в тот раз. Так что, может быть, отцу папа Рен и мог бы сказать что-нибудь такое – например, осадить его или отказать в чем-то. Постепенно начиная понимать мир вокруг себя, Ран начинал думать о том, как ужасно было для папы утратить свободу, не начав толком жить. Он даже думал о Кинджи, лицо которого не выходило у него из головы. А у Кинджи уже есть жених? А что если есть? Черт возьми, да он же еще младенец! Он поделился этими мыслями с папой, когда остался у него на ночь, и в ответ услышал: – У Кинджи еще нет жениха, но есть три разных варианта. Кинджи еще себя не проявил в науках, и люди как-то не очень охотно его рассматривают в качестве человека, который выносит ребенка. Люди верят, что ум младенец наследует от того, кто вынашивал, так что омегу или девочку бету стараются выбрать с хорошим образованием или какими-то талантами. Кинджи не очень хорош в рисовании и музыке, да и по сложным предметам не успевает. Ему достается за это. Бабушка нанимает ему репетиторов, и он постоянно загружен учебой. Как по мне, лучше дали бы ему отдохнуть хотя бы немного. Бедный ребенок. – Но ведь Кинджи очень красивый, – удивился Ран. – Это хорошо, что у него еще нет жениха, потому что он очень робкий, но просто… как-то даже обидно за него. Его считают глупым? – Бесталанным, – ответил папа, внимательно глядя на Рана. – Он очень страдает от этого. Юджи посильнее, ему дают больше свободы, так что его бы я оставил, но вот Кинджи хотелось бы забрать. Жаль, что нельзя. А теперь его будут держать от меня максимально далеко, потому что я могу его развратить. – Что сделать? – не понял Ран. – Типа… растлить или что они имеют в виду? Мерзость какая… – Нет, не растлить, – улыбнулся папа, махнув рукой. – Просто вложить в его голову неправильную идею. Он будет смотреть на меня, научится обманывать, потом еще забеременеет, уедет за границу… в общем, сделает что-то ужасное, позорящее семью. – А, понятно. Все-таки он очень разочаровывался в бабушке и дедушке, даже не успев с ними познакомиться. Возможно, так было даже лучше – совсем их не знать. Потому что тем же вечером знакомство состоялось, но оно превзошло даже самые смелые ожидания по градусу напряжения и всколыхнувшейся ненависти. * Решив не ждать, пока Хиро придется рассказать обо всем родителям, Энджи сам отправился в дом детства после работы на следующий же день после визита старшего брата. Он понимал, что разговор будет не из легких, но деваться было некуда – он и так прятался почти пятнадцать лет. Стоило принять ответственность за свои поступки. Он не боялся, просто очень не хотел все объяснять и обо всем рассказывать. Приготовив небольшую речь, он поехал к родителям, где, дождавшись завершения ужина, попросил их выслушать его. – Ты давно не навещал нас без приглашения, а о беседе просишь впервые, – сказал отец, когда они остались только втроем. – Неужели нашел мужа? – Сожалею, но мне придется вас разочаровать, – сказал Энджи. Он рассказал обо всем. О том, как подделал результаты анализов, как не позаботился об ингибиторах, как решил оставить ребенка, положившись на помощь Рена. Родители слушали его и не перебивали, а после этого попросили удалиться. – Мы дадим тебе знать, когда захотим вновь тебя видеть. До этих пор воздержись от визитов в этот дом. Энджи знал, что это означало. От него решили отказаться? Не формально – в возне с документами не было смысла, поскольку он был совсем взрослым. Зато фактически его можно было изгнать из семьи, и он был к этому вполне готов. Единственное, чего он не хотел – чтобы бойкот, который ему объявят, распространился на племянников и вообще всю семью Хиро. С братом Энджи хотел продолжать общаться, поскольку они только после его возвращения в Японию хоть немного навели мосты, а если родители запретят им встречаться… Ну, Энджи они уже мало чего могли запретить, а вот Хиро – ему бы пришлось считаться с родительскими запретами. Это было бы крайне неприятно. Энджи понимал, что многое потеряет, но годы жизни на Тайване его немного подготовили к этому – по крайней мере, он знал, что не умрет, если не будет видеться со старыми знакомыми и родственниками. Он прожил на Тайване семь полных лет без поддержки и не умер. Впрочем, жить без родительской поддержки он начал значительно раньше, еще во время учебы в университете. Его также раздражала неопределенность. Все-таки родители не сказали чего-то конкретного, а просто подвесили его на крючке ожидания. Оставалась малюсенькая вероятность, что ему предложат какой-то еще дополнительный вариант, чтобы он мог загладить вину. В таком случае та беседа в родительском доме не стала бы последней, а значит, расслабляться было еще рановато. Прождав несколько дней, Энджи решил, что его все-таки решили по-тихому отлучить от семьи. Он почему-то был в этом почти уверен, хотя раньше не видел ничего подобного – в его памяти не было воспоминаний об отлученных детях, опозоривших семью. Точнее, может быть, воспоминаний не было, потому что такие дети просто по-тихому пропадали. Как будто совершили дзёхацу. Вот и он теперь будет такой вот дзёхацу-человек, правда, с нормальными перспективами. Наверное, так было бы проще, и родителям в том числе – по крайней мере, им теперь не приходилось бы беспокоиться о его жизни и искать ему каких-то великовозрастных женихов. К сожалению, Энджи ошибся. У родителей были планы, и они пришли в тот самый вечер, когда Ран ночевал у него. Они явились без предупреждения, совсем как Хиро, но видеть их Энджи был совсем не рад. К тому же, они впервые посетили его дом, так что он даже немного удивился, что они вообще знали этот адрес. Конечно, когда им было нужно, они могли найти что угодно. Ран опять собирался идти в душ, когда его дедушка и бабушка оказались на пороге дома. Они довольно сухо поприветствовали внука, не стали представляться ему и не дали ему возможности назвать свое имя. Уже от одного этого Энджи захотелось отправить Рана в его комнату, чтобы он не находился рядом с этими людьми. – Мы хотели бы поговорить с твоим родителем наедине, – сказал отец, когда Ран сложил свои учебники. Ран поклонился и вышел, не сказав ни слова. Конечно, ни в какой душ он не пошел – судя по звуку его шагов, он обосновался в смежной с гостиной гардеробной. – Ты совершил непростительное зло, – начал отец, когда Ран скрылся из виду. – Однако все это время мы с твоей матерью искали возможность помочь тебе сохранить хорошие отношения с семьей. Поэтому мы предлагаем тебе самый разумный выбор. Этого ребенка ты оставишь и передашь семье Ёшида, если уж они решили сами о нем заботиться. Больше никаких связей с этим ребенком ты поддерживать не будешь, и выйдешь замуж за человека, которого мы для тебя выберем. Ты еще можешь родить законного наследника для уважаемой семьи. Этот взрослый ребенок не имеет к тебе отношения по документам, и это прекрасно. Мы поблагодарим семью Такахаши за заботу, однако отныне из-за твоей ошибки мы больше не будем вести с ними дела – они скрывали от нас правду много лет, принимая участие в твоем преступлении. Ты отнял у нас слишком многое, сделал нас посмешищем для всего общества, и мы проявляем к тебе терпение, только потому, что ты наш любимый сын. На это предложение Энджи даже не сразу нашелся с ответом. Единственное, на что его хватило – спросить: – Что будет, если я откажусь? – Ты не можешь отказаться. – Почему же нет? – удивился Энджи. – Я живу на свои деньги, у меня и без вас все прекрасно. Тогда это и случилось. Давненько он не получал отцовских затрещин – лет пятнадцать, наверное. Ухо взорвалось звоном, и Энджи нашел себя на полу – от удара он упал набок, и теперь лежал на футоне. Щека начинала гореть постепенно, но с каждой секундой это тошнотворное знакомое ощущение становилось все сильнее. Казалось, что кожа на месте удара натягивалась и могла даже лопнуть. – Поживи без семьи, – встряхивая руку так, словно она была мокрой, прошипел отец. Второй рукой он поправил растрепавшиеся от удара волосы. Как будто это его ударили, а не он только что залепил пощечину. – До этих пор ты мог в любое время обратиться к нам, но теперь этот путь будет закрыт. Навсегда, ты понимаешь? И если мы встретимся на улице, то пройдем мимо, словно не знаем тебя. Мы были щедры и терпеливы, когда предложили тебе загладить вину, мы согласились забыть о существовании этого ребенка… – Я не просил об этом, – поднимаясь с пола и усаживаясь, сказал Энджи. – Можешь ударить меня еще раз. Сколько угодно бей, отец, мне все равно. Я не просил вас исправить мою ошибку, потому что это не ошибка вовсе. Я просто рассказал вам правду. – Правду, которой ты позорил нас десятилетиями! – ответил отец. – От одной только мысли, что все эти годы Такахаши-сан видел нас и внутренне надрывал живот от смеха, меня бросает в жар! Ты не мог совершить ничего более чудовищного. Обман! Подлог! Беременность вне брака – ты родил этого ублюдка Такахаши Рену на колени, а потом сбежал, поджав хвост! Ты просил помощи у чужого человека, будто твоя семья – никчемная кучка нищебродов. Каждый твой шаг покрывал нас позором, Энджи! Кого мы вырастили? Ты годами скрывал от нас своего ребенка – ребенка, которого родил от человека, от которого сам же и сбежал! Почему ты не мог родить его в браке?! Это было так сложно? Раз уж ты мог забеременеть от Ёшиды-куна, ты мог бы и замуж за него выйти? Что ты сделал с нами? – Со своими проблемами вы можете разобраться сами, – зная, что ему опять прилетит оплеуха, все-таки сказал Энджи. – Подло продавать своего маленького ребенка, чтобы он сделал за вас то, чего вы сами не можете. Второй удар был даже тяжелее первого, и он опять упал, но на этот раз подстраховался рукой и поэтому не ударился головой о пол. – Отец! – хватаясь за его руку, взмолилась мать, которая до этого момента молчала. – Довольно его наказывать! Ох, так было всегда. Отец поднимает руку – мать молчит. Удар повторяется – она в панике. Потом она тоже летит в сторону от удара, а Энджи получает еще парочку. Щеку можно заклеивать пластырем, чтобы она не растрескалась и не отвалилась к чертям собачьим. Все было и на этот раз по тому же сценарию – Энджи успел подняться, когда мама тоже упала на футон, только с другой стороны стола. – Вот этого ты для меня хочешь?! – вскакивая на ноги и удивляя сам себя, крикнул он. – Хочешь, чтобы я, точно как мама до шестидесяти лет сидел и сносил удары, как бессловесная кукла? Какой же ты отец после этого? И ты не можешь мне сказать, что я ничего не понимаю – с «этим ребенком», – Энджи презрительно сморщился, повторяя слова отца, – я бы никогда так не поступил, даже если бы Ран родился омегой! В этом доме только я настоящий родитель, а вы оба – я не знаю, кто вы. Я даже не знаю, люди ли вы. В этом доме вам больше не рады. Вам тут вообще никогда не были рады. Оказывается, он все-таки их ненавидел. Все-таки была эта ненависть, хотя он и пытался ее отрицать. Сейчас он ненавидел их просто до смерти, настолько, что говорил им самые отвратительные слова, и речь лилась так, словно он готовил ее заранее. Значит, все эти слова зрели в его уме уже давно – они были готовы прозвучать. – Я своего сына ни разу по лицу не ударил, потому что уважаю его. И я его ни за что не променяю на вашу благосклонность. Ничего ваша благосклонность для меня не значит. Удалите меня из реестра, вычерните из завещания. Давайте покончим со всем этим прямо сейчас. «У меня больше нет отца и матери». Если господь и существует, то это он, наверное, удержал Энджи от этих слов. Все-таки их не стоило произносить. Никогда. Отец ударил его в третий раз, и мать залилась слезами – она так и не поднялась с футона и теперь просто перевернулась лицом вниз, поджав под себя ноги и как будто находясь в молитвенной позе. Энджи опять не устоял на ногах, но в этот момент в комнату вбежал Ран. Вот кто рисковал – так это он. – Ран, стой, – попросил Энджи, пошатываясь и поднимаясь на ноги. – Оставь это мне. – Ты не получил никакого воспитания? Кто разрешил тебе прерывать беседу взрослых? – возмутился отец, доставший из кармана брюк платок и вытиравший ладонь так, словно чем-то испачкался. Ран ничего не ответил – он взял Энджи под локоть и потянул прочь из комнаты. Он был слишком сильным, и Энджи не мог ему сопротивляться. Впервые возникла вполне трезвая мысль, что его сын совсем уже вырос. Он довел Энджи до гардеробной всего в несколько шагов, втолкнул внутрь и протиснулся следом, а потом запер дверь. Отец пребывал в шоке всего пару секунд, но этого Рану было достаточно, чтобы провернуть все эти дела. Дверь сотряслась от удара ногой, и Энджи зажмурился. Хлипкая сдвижная дверца из дерева не могла долго выдерживать такие удары, но Ран прислонился к ней спиной, схватившись за края с обеих сторон. – Отец сказал, что его охрана будет здесь через пару минут, – сказал Ран, поднимая глаза с застывшими в них осколками слез. – В моем пальто есть платок. Возьми его, папа. – Зачем? Мне нужно что-нибудь холодное, а платок… – У тебя кровь. Энджи опустил взгляд на свои руки и увидел, что они были перемазаны красными разводами – все это время он вытирал основаниями запястий начавший кровоточить нос, но не замечал этого. Так вот почему отец вытирал руку. Охрана Шинтаро подоспела как раз в момент, когда от очередного удара Ран полетел внутрь гардеробной, и Энджи поймал его, пачкая своей кровью его волосы и воротник рубашки-поло. Отца оттащили от сломанной дверцы, и в пространство ворвался протяжный мамин плач. Энджи обнял Рана, крепко прижимая к себе этого огромного ребенка, которого теперь и ребенком-то назвать уже не получалось. – Папа? Папа! Сознание постепенно гасло, и Энджи отчаянно цеплялся за Рана, но не мог удержаться – он опускался на пол гардеробной, и сын подхватил его в последнее мгновение, не позволив удариться о стену или стоявшее позади зеркало. Мама продолжала плакать и кричать, ее голос доносился из гостиной, и это было последнее, что Энджи услышал перед тем, как окончательно отключиться. Это был худший расклад из всех возможных, потому что Энджи не хотелось оставлять ребенка в доме с бесновавшимся отцом и голосившей матерью, но присутствие охраны Шинтаро немного успокаивало. К счастью, он пришел в себя довольно скоро – ему даже показалось, что он просто моргнул и сразу же открыл глаза. Конечно, это было не так, но все-таки… Он лежал на диване, и рядом с ним сидел Рен, державший в руках щипцы с ватным тампоном. Шинтаро и Ран сидели за столом с другой стороны – там, где до этого лежала рыдавшая мать. Теперь родителей в комнате не было, и Энджи даже не хотел знать, насколько безобразно выглядела сцена их выдворения из дома. – Мне придется переехать, – сказал он, рассматривая Рена и чувствуя себя на удивление спокойно. – Родители меня опозорили перед соседями. – Они больше не вернутся, – пообещал Рен, откладывая щипцы и принимаясь вытирать его лицо салфеткой. – Жаль, что мое отделение скорой помощи откроется только в мае. Я бы с радостью отвез тебя туда, чтобы сделать первым пациентом. Энджи хотелось взять его руку и поцеловать пальцы, которые постоянно трудились над его ранами, но Шинтаро, наблюдавший за ними со своего места, явно такому бы не обрадовался. – Спасибо вам, – делая попытку усесться, прохрипел Энджи. Рен взял его за плечи и уложил обратно. – Вряд ли у тебя сотрясение, но полежать придется. Немного отлежишься, и поедем в клинику. Все-таки нужно провериться. – А мама… ей, наверное, тоже не помешало бы провериться… – Это уже не наши проблемы, – отрезал Шинтаро, обнимавший уже почти засыпавшего Рана. – Взрослые и состоятельные люди сами разберутся. Ран, хочешь, я отнесу тебя в кровать? – Я сам дойду, – буркнул Ран, поднимаясь на ноги. Энджи решил, что обнимет и как следует поблагодарит его, когда ему разрешат встать на ноги.