Физалис

Утром Рен нашел в гостиной несколько свертков с тканями. В основном там был индийский хлопок, который нравился Таро, потому что был и теплым, и приятным. Сам Таро возился в ванной комнате, поэтому Рен решил дождаться его, чтобы спросить, что это были за ткани. В десять часов утра должны были прийти специалисты по лучевой терапии, чтобы сделать маску поэтому Рену рекомендовали хорошо поесть и желательно выпить воды, чтобы слепок не получился слишком тесным. Оставшиеся опухоли находились довольно высоко, так что фиксация была обязательной, но Рен все равно очень не хотел думать о том, что ему придется подолгу лежать, будучи прибитым к столику. Он не был очень подвижным человеком, но ему все равно было страшно от мысли, что придется лежать совершенно спокойно, будучи зафиксированным армированной маской. – О чем задумался? – спросил Таро, который вышел из ванной и смотрел на него, стоя в проходе. – Да так… думаю, что это за свертки такие. – Это тебе на выбор. Посмотри, какие понравятся. Хочу, чтобы у тебя была домашняя одежда. Врач сказал, что когда установят порт, лучше носить распашное что-нибудь – рубашки, например. Я подумал, что лучше юкаты ничего нет. Она не зацепится за порт, не навредит тебе. Я тебя не очень часто в юкатах видел. – Ну, на Обон в прошлом году я в юкате пошел, – улыбнулся Рен, разворачивая первый отрез. – Очень красиво. – Посмотри все, потрогай их, – посоветовал Таро, подходя ближе и усаживаясь рядом. – Они теплые. Весной купим еще и тонкие. – Таро-сан, – все еще улыбаясь, обратился к нему Рен, – я давно хотел спросить. С тех пор, как мы стали жить вместе, меня мучает всего один вопрос. Ты не тоскуешь по жизни, в которой было больше прислуги? Конечно, мы нанимаем уборщиц, если это нужно, да и за двором присматривает специально нанятый человек, а еду заказываем из ресторана чаще всего, но ведь у нас все равно в доме почти нет посторонних. – С чего такие вопросы? – удивится Таро. – Просто хочу знать. Подумал, что с сегодняшнего дня у нас в доме будет полно посторонних, и я к этому не привык, а вот тебе, наверное, такое более или менее знакомо. – Посторонних здесь будет не так уж и много, – сказал Таро, усаживаясь на пол рядом с его ногами. – Медсестры, радиоспециалисты, онколог и терапевт иногда. Все остальное время мы будем вдвоем. Будет приходить парень, который возьмет на себя уборку и готовку, но он тоже не будет здесь целыми днями находиться. Я уже привык жить закрыто. Только поселившись с тобой, я понял, как это здорово, когда мои вещи могу трогать только я. И потом, до жизни с тобой я никогда… не нуждался в таком большом количестве времени, которое мог бы проводить наедине. Даже не могу представить, что мы с тобой сидели бы в гостиной или за чаем, решили бы поцеловаться, и тут на пороге появился бы кто-нибудь в переднике и с метлой в руках. Невозможно, совершенно невозможно. – Хорошо, что ты не тосковал по прежнему комфорту, – кивнул Рен, возвращаясь к тканям. – Я выбрал. – Покажи, – улыбнулся Таро. Рен сложил стопкой пять выбранных тканей, и Таро забрал их, чтобы потом отдать портному. * Радиоспециалисты приехали на десять минут раньше – они оказались улыбчивыми и спокойными ребятами. Наверное, их специально обучают, как правильно вести себя с теми, кто страдает онкологией. Шинтаро попросил позволить ему присутствовать при изготовлении маски, и ему разрешили, хотя обычно посторонних не допускали ко всем процедурам. Аппарат находился в специальной комнате, к которой также была пристроена кабинка для наблюдения – оператор настраивал аппарат, а потом удалялся за стенку, чтобы не отвлекать пациента. Да и вообще, находиться в одном помещении с работающим аппаратом было опасно, но Шинтаро хотел бы присутствовать даже там, чтобы Рену не было так страшно. Правда, этого ему уже не могли разрешить даже несмотря на то, что он был хозяином дома и самого аппарата. Приходилось довольствоваться малым – наблюдать за тем, как раздетого по пояс Рена укладывали на столик, а потом накрывали смоченной в теплой воде сеткой. Она была очень мягкой, и легко приняла форму тела Рена – она повторила очертания его плеч и верхней части туловища. Была и часть для лица, она имела общие черты, которые тоже подогнали под Рена так, чтобы она сидела плотно. Маска высохла и застыла, став полностью твердой. Ее сняли с Рена, проверили, потом подобрали для нее крепления и опять уложили Рена на столик. Уже твердую и сухую маску приложили к нему, после чего закрепили ее на столе так, чтобы она была неподвижной. Рен оказался в этой тонкой тюрьме, и Шинтаро сам чуть не закричал от страха. Только сейчас, видя, как все это происходило, он начинал в полной мере осознавать, как опасны были все эти процедуры, и что Рену предстояло проводить бесконечные часы в этом страхе, в совершенной неподвижности. – Маска нужна, чтобы Такахаши-сан случайно не пошевелился во время работы аппарата. Луч направляется точечно, и лучше, чтобы он попадал только на опухоль, задевая минимум здоровых тканей. Важен каждый миллиметр, – объяснил один из специалистов, когда Рен уже одевался. – Не переживайте, длительность назначенной вам процедуры составляет двадцать пять минут. К этому можно привыкнуть, к тому же, это не больно. – А чем мне можно двигать? – спросил Рен. – Сжимать кулаки, например… или сгибать ноги в коленях. Это можно? – Нежелательно двигать ногами, но сгибать и разгибать пальцы можно, – ответил парень. – С вами все будет в порядке. Аппарат новый, работает идеально. К тому же, вам не приходится ждать своей очереди в клинике, а это тоже очень важно. Нагнетание стресса ни к чему хорошему не приводит, но у вас лучшие условия для подержания здорового настроя. Первая процедура назначена на конец недели. До этого момента вы получите одну капельницу химиотерапии, но она будет вводной – не слишком сильной. Побочных эффектов быть не должно. Будьте осторожны и не простывайте. Им дали еще кучу разных указаний, и многие из них касались личной гигиены. Нельзя натираться жесткими мочалками. Нельзя использовать парфюмерию. Нельзя носить вещи из грубой ткани или тесную одежду. Место попадания луча лучше не смазывать косметическими средствами сразу после процедуры, а в идеале его нужно вообще оставить в покое. Никаких бань или горячих ванн, ничего такого, что критически расширяет поры. Спокойствие и комфорт. Жирную пищу исключить, оставить только сливочное масло. Сладкое тоже ограничить, но с этим проблем не будет – Рен вообще планировал отказаться от сладкого на время всего лечения. Шинтаро, конечно, следовал за ним. Он вообще не был большим поклонником десертов, поэтому не думал, что приносил какую-то жертву. Они оба отныне должны были есть только теплую пищу – не холодную и не горячую. Дробное питание, которое Шинтаро никогда не пробовал, должно было стать неотъемлемой частью их жизни. Рен постоянно говорил ему, чтобы он не ограничивал себя так жестко, но Шинтаро отвечал, что не собирался отказываться от жареной или соленой пищи, тогда как Рену все это было нельзя. Есть понемногу и часто – не такое уж и ограничение. Шинтаро даже не знал, чего он боялся больше – капельниц или облучения. Рен сказал, что технически капельницы вообще безопасны, просто если вены тонкие, как у него, то препарат может обжечь тело. – Если игла вставлена неправильно, а лекарство уже пущено, то такие ощущения появляются – их ни с чем не сравнить. Потом в этом месте что-то вроде ожога появляется, – объяснил тогда Рен. – После такого как-то уже не хочется никому доверять свои руки, но что поделать, выбирать не приходится. Порт они установили на следующий день, и после этого Рен сразу же вернулся домой, хотя ему предлагали полежать хотя бы часов двенадцать. Портом оказалась специальная гибкая трубка, которую вживили под кожу и подсоединили к вене под ключицей – она выпирала, и ее верхний край был виден. Через эту трубку теперь и должны были вводить химию, чему Рен был очень рад. К этому моменту юкаты были уже готовы, и Шинтаро старался радоваться хотя бы этому – хоть что-то приятное произошло в их жизни. Рен смеялся и говорил, что приятного будет больше, как только лечение превратится для них в рутину. – Перерывы между курсами позволят нам хотя бы иногда летать в Токио, – сказал он. – Правда, если я буду чувствовать себя плохо, мы туда наведываться не станем. – Энджи сказал, что Ран сейчас весь ушел в свои тренировки, ищет в них спасение, – поделился Шинтаро, взяв его за руку. Они лежали рядом, но он боялся обнимать Рена, поскольку порт был еще новеньким. Да и как вообще теперь к нему прикасаться? Можно ли брать его на руки, можно ли обнимать? Как Рену рукой двигать – этот порт не прорвет вену от неосторожного движения? Врач заверил их, что порт не помешает обычной жизни, но может быть, у них разные представления об обычной жизни? – Ран просто умница, – сказал Рен, сжав его руку в ответ. – Я очень им горжусь. Я немного расстроился летом прошлого года, когда мы не смогли посмотреть чемпионат мира по футболу, хотя он проходил у нас в Японии. Но зато я был горд, потому что Ран был занят своими тренировками. Всегда лучше творить жизнь, чем наблюдать за ней со стороны. Теперь, благодаря его упорству и дисциплине, у него есть перспектива попасть на Кошиен – и тогда уже на него люди будут смотреть, за него станут болеть. Когда своя жизнь бьет ключом, это прекрасно. – Кошиен в августе? – спросил Шинтаро. – Кажется, да. Ты можешь представить, какими мы будем в августе? – Нет. Но представлять и не нужно, мы сами все увидим. Шинтаро продолжал работать, и в их положении теперь было очень много преимуществ. Например, Рен попросил перенести кушетку и штатив для капельниц в его кабинет, чтобы было не так скучно. Медсестра установила систему и вышла из кабинета, а они остались вдвоем. Рен лежал и читал «Унесенных ветром», а Шинтаро общался с офисом через факс и телефон. Интернет здесь работал не так быстро, как в Токио, и ему было все еще проще пользоваться факсом. Оказалось, что даже на расстоянии можно решать много проблем. Единственным недостатком его положения была невозможность проводить переговоры и присутствовать на встречах, но с этим пока справлялись другие старшие менеджеры. Преимущество Шинтаро было в том, что его нельзя было подсидеть – он был слишком важен, поскольку приходился главе родным сыном. Так что он пользовался своими привилегиями и продолжал работать издалека. Рен слушал его разговоры и посмеивался – когда Шинтаро говорил по телефону, Рен опускал книгу и поворачивался к нему. Это было очень мило. – Первый курс пройдем с волосами, – сказал Рен, когда капельница закончилась, и медсестра удалилась. – Я не буду ничего сбривать, потому что сочетание лучевой и химии позволяет пока что оставить волосы. Второй курс будет без лучевой, так что там уже придется постричь волосы. Сделаешь это для меня? – Я могу побриться и сам, – ответил Шинтаро. – Будем двумя монахами, а дом превратим в храм. – Нет, тебе не обязательно сбривать волосы. К тому же, я не буду убирать волосы под корень. Просто очень-очень коротко постригу. Так обычно все и делается. – Понятно. Так ты доверишь мне свою голову? – Конечно. Кому, как не тебе? – Тогда я сделаю это. И буду делать каждый раз, когда это потребуется. В конце января приехал Кенджиро, причем не один, а с матерью Шинтаро. Это был очень неожиданный поворот, но Шинтаро почему-то даже не рассердился. Дела шли хорошо, и Рен чувствовал себя вполне терпимо. Он хорошо переносил первый курс, хотя у него все чаще кружилась голова, да и есть он мог совсем помалу. Посещавший их терапевт просил воздержаться от приема жаропонижающих средств, чтобы не нагружать печень лишний раз, и они обходились прохладными тряпочками на лбу. Шинтаро не нанимал сиделок и предпочитал со всем справляться сам – пока что ему не приходилось делать чего-то совсем уж сложного, да и температура поднималась у Рена не очень часто. В доме было светло и чисто, и мама, осмотревшись, улыбнулась и даже расправила плечи – она была очень довольна. – Мне кажется, что ты получаешь от этого какое-то не очень понятное удовольствие, – сказала она, когда Рен и Кенджиро говорили о своем в комнате со стеклянными панелями. – Так и есть, – не стал ничего отрицать Шинтаро. – Я стараюсь ценить это время, потому что провожу его с Реном. – С Энджи-куном ты бы не ужился, – улыбнулась мама. – Я не представляю, чтобы Энджи-кун позволял тебе все то, что позволяет Рен-кун. Рен-кун не устает постоянно находиться рядом с тобой? – Когда ему хочется побыть одному, я оставляю его. Но нам приятно быть вместе. У нас много общих тем для разговоров. – Это хорошо. Я очень рада за тебя. Кенджиро-кун тоже очень хороший, и он Энджи-куну очень подходит. Наверное, такой уступчивый альфа ему и нужен. Энджи-кун, как оказалось, буйный человек. Я недавно приехала к Рану, и застала их за спором. Энджи-кун настаивает, чтобы Ран-кун меньше занимался бейсболом, но наш внук очень упрям. И я подумала… Энджи-кун очень жесткий. Когда он был маленьким и почти никак не проявлялся, мне он казался очень нежным, но уже годам к восьми в нем проступили такие черты… иногда у него был очень злой взгляд. И я уже тогда думала, что… а что я буду делать с таким вот омегой в доме? Тем более, я понимала, что если бы вы поженились, ты бы постоянно вставал на его сторону, и мне бы даже рта открыть не давал. Не хотела я, чтобы вы женились, если честно. Потому что мы с Энджи-куном не совладали бы. А представь, что он бы вышел замуж, а потом сбежал с ребенком? – Так он почти что это и сделал. Без замужества. – Это все равно лучше. Ребенок все равно в нашей семье, и отец хочет представить его обществу, когда Ран-кун окончит старшую школу. Всех вас представили, когда вы были еще маленькими, а Ран-кун покажется уже взрослым. Если вы разрешите. – С Энджи об этом говорили? – спросил Шинтаро, почему-то совершенно не испытывая волнения. – Да. Он не возражает. Правда, он предупредил, чтобы Ран-куна держали подальше от семьи Токономе. Внешность Ран-куна и так вызовет вопросы, но что поделать. Формально к нему нет претензий, и мы все принимаем. К тому же, он с возрастом и на тебя очень похож становится. – Тогда вернемся к этому разговору, когда Рен вылечится, – ответил Шинтаро. – У нас ведь еще два года до того, как Ран закончит школу? Этого времени хватит. Отец пусть не спешит. Не думаю, что Ран так уж рвется быть представленным свету. – У него, видимо, событие поважнее намечается. Он так вцепился в этот чемпионат, что, кажется, это стало проблемой. Для Энжи-куна точно. – Ран еще не выпускник, так что пусть гуляет и играет в бейсбол как хочет, – засмеялся Шинтаро. – Это на последнем году можно нервничать, а не сейчас. – Вот и я так думаю. Они поболтали еще немного, а потом мама решила пойти на кухню, но Шинтаро сказал, что к одиннадцати придет парень, который отвечает за обеды и ужины. – Это студент. Неразговорчивый такой парень, – описал его Шинтаро. – Вежливый, исполнительный. С Реном почти не разговаривает. – Да, тебе это, наверное, больше всего нравится. – Иначе я бы это не упомянул. Для меня это большое преимущество – отсутствие попыток украсть моего мужа. – Понятно. Парень омега? – Да, омега. – И он себя безопасно здесь чувствует? Все-таки ты альфа. Я потому и спросила, какого он пола – ему здесь работать подолгу придется. – Он уже понял, что я занят только Реном. У меня с омегами проблем нет. Кенджиро-сан тоже омега. – Правда? – удивилась мама. – Это так странно. Я была уверена, что он альфа. У него очень низкий голос, да и ростом он высок. – Я тоже его за альфу принял, – признался Шинтаро. – Он всех нас обвел вокруг пальца, сам того не желая. Мама рассмеялась – ей почему-то стало очень весело. Через минуту стало ясно, что именно ее так позабавило. – Наконец-то вижу омегу, у которого размер ноги больше, чем у меня, – пояснила она. – Боже, как же я свои ноги ненавидела когда-то. У Рен-куна ножки изящнее, чем мои, а про Энджи-куна я вообще даже говорить не буду. И зачем мне бог такие ступни дал? Стыд один. В жизни не видела ни одну омегу с ногами такими же, как мои. Даже у парней они меньше! Но теперь есть Кенджиро-кун, у которого ступни даже покрупнее. Хотя бы в старости успокоюсь. Наверное, она не знала, что Шинтаро было известно об отцовских мучениях – о том, что глава семьи Ёшида всю жизнь домогался ног своей жены, но ни разу не смог их завоевать, и даже когда-то грозился их отрезать. Правда, он собирался сделать это, когда она умрет. Бедный глава семьи Ёшида до сих пор наверняка не знал, что его супруга стыдилась своих ног. Разумеется, она об этом ему не говорила. А ведь можно было просто поговорить. Отец мог бы не просто требовать и обижаться, а хотя бы спросить, в чем дело, и почему ему вечно отказывают. И мама могла бы тогда открыться. – Я вообще никогда не замечал, что у тебя большие ступни, – только и сказал Шинтаро. – Потому что ты мой сын, – ответила мама. – Ладно, пойду я к ребятам. Хоть посмотрю на Рен-куна. Шинтаро пообещал присоединиться чуть позже. Он только что разгадал одну из самых больших тайн своих родителей и теперь должен был свыкнуться к этим.