Физалис

Калибровка аппарата была завершена, все приготовления подошли к концу. Шинтаро и Рен ехали к дому вдвоем, без водителя. Охрана держалась на безопасном расстоянии. – Я до смерти не хочу опять через это проходить, – сказал Рен. Он никогда не жаловался, ему хватало сил скрывать свои страхи, но сейчас ему было очень тяжело. Шинтаро, пользуясь тем, что дорога была пустой, повернулся и посмотрел на него, дав себе пару секунд, чтобы полюбоваться. – Расскажи, как это было в первый раз, – попросил он. – Ты никогда в подробностях не описывал. – Считал, что это не нужно, – пожал плечами Рен. – Если вкратце – это очень больно и неприятно. Лучевая терапия на всех влияет по-разному, но гамма-излучение – это все равно вещь, которая убивает. Луч направляют прицельно на опухоль, я знаю, но он все равно проходит через здоровые ткани. Это очень сложная вещь. Говорят, может побаливать место попадания. У меня теперь таких мест два, так что еще повезло, можно сказать. А вот химия… это очень неприятная штука. Тошнота в любое время дня, постоянная вялость. Знаешь, очень похоже на пищевое отравление, которое ни черта никогда не заканчивается. Я даже не знаю, как это еще можно описать. Температура иногда повышается, голова кружится. Как он справлялся один все время, пока лечился в первый раз? Шинтаро вспоминал те дни и ужасался тому, что уже тогда был рядом с ним, но ничего не сделал, чтобы помочь. Он знал, что Рен был болен, он застал время последних курсов. У него была возможность что-то сделать, но он думал только о себе. Только о том, что у него украли ребенка, обманули, бросили. Он действительно жалел себя, и какое-то время даже думал, что мог бы разозлиться Рена. Было сложно поверить, что уже тогда можно было провести рядом с Реном хотя бы какое-то время, хоть как-то поучаствовать в его жизни, но он даже не рассматривал такую возможность. Что он был за человек? – Я знаю, о чем ты думаешь, – сказал Рен, улыбаясь. – Не нужно. Сейчас мы вместе. Тогда я… я не хотел чьей-то помощи. Мне легче самому справиться. Мне хотелось другого – чтобы моя работа была полезной, чтобы мне не досаждали пациенты и подчиненные. Вот этого хотелось страшно, а не помощи в лечении. Никто не заставлял меня работать, я знаю, что мог бы и отдохнуть, но без работы тоже жить не получалось. – А сейчас сможешь? – Сейчас мне назначили такие препараты, что я даже если очень захочу вернуться к работе, все равно не смогу этого сделать. Нельзя просто. Опасно для людей, с которыми я веду дела. Когда ты после химии, иногда делаешь странные вещи – можешь допустить какие-то смешные ошибки в документах. Даже наличные деньги посчитать тяжело. Поэтому я собираюсь пользоваться твоей добротой и целый год ничего не делать – только заботиться о себе в самом примитивном смысле. – Я очень надеюсь, что ты не будешь нагружаться и страдать, – сказал Шинтаро. – Я хочу, чтобы ты провел этот год, думая только о себе. Рен положил руку на его локоть и улыбнулся. – Мы ведь будем вдвоем. Я буду думать и о тебе. Шинтаро рассмеялся. Сейчас он понимал, что до сих пор был почти по-детски влюблен в Рена, но мать говорила ему, что такая легкая и несерьезная влюбленность обычно зарождалась при первом знакомстве. Она также добавила, что такое чувство может проснуться и после долгих лет знакомства, но такие случаи крайне редки. К тому же, эта влюбленность не проходила даже сейчас, спустя четыре полных года, проведенных вместе. Он смотрел на дорогу и вспоминал, как впервые подумал о Рене что-то действительно хорошее. В самом начале, когда они были еще детьми, Шинтаро вообще о нем не думал – только если Рен мелькал в его мыслях вместе со всеми остальными людьми, к которым он почти никак не относился. Потом его стала раздражать заумность Рена, которая очень часто проскакивала во время разговоров. Он долгое время считал Рена заучкой, с которым очень сложно находить общий язык, но постепенно его раздражение перерастало в нечто большее, потому что Рен был единственным, кто заступался за Энджи. В то время Шинтаро, полностью очарованный красотой и характером будущего мужа, злился на Рена, называвшего его сумасшедшим и требовавшего, чтобы он перестал делать всякое аморальное. Шинтаро вообще не понимал, почему Рен считал себя вправе вмешиваться в их дела, и от этого его возмущение иногда прорывалось наружу. Правда, до серьезных ссор никогда дело не доходило. Только когда они стали намного старше Шинтаро впервые поймал себя на том, что видел Рена как кого-то необычного. В первый раз это случилось на дне рождения отца Кея. В тот памятный вечер Шинтаро узнал, что Энджи готовился улететь на Тайвань, и это событие затмило почти все остальные впечатления, однако сейчас он возвращался еще к одному моменту. Тогда обиженный на Рена Мурата в последний раз попытался как-то его достать, начав разговор о том, что Рен пользовался возможностями своих родителей, чтобы открыть клинику. И тогда Шинтаро впервые подумал, что даже при самом неприятном развитии событий все равно ставил на победу Рена. Это была первая очень четкая положительная мысль, устремившаяся от него к Рену – Шинтаро подумал, что Рен был сильным, значительно сильнее Мураты. У него не было никаких сомнений в том, что Рен смог бы выйти из конфликта победителем, что потом и произошло. Конечно, Шинтаро и самому пришлось вмешаться, но сейчас это было уже не так важно. С тех пор в его голове образ Рена уже не ассоциировался с чем-то скучным и непонятным. С той поры Шинтаро начал относиться к Рену с уважением, а потом и вовсе с любопытством, поскольку его внимание занимал приемный сын, о котором периодически говорили другие люди. Через некоторое время Шинтаро обнаружил, что ему было приятно поддразнивать Рена, специально задавать ему вопросы, вызывавшие у того раздражение или даже гнев. Это был какой-то детский азарт, который побуждал его всякий раз подходить к Рену, когда они оказывались на общих мероприятиях. На этой почве было проще принять мысль, что теперь Рен станет частью его жизни вместе с Раном. Этот факт не расстроил Шинтаро и не пробудил в нем сожалений. Он понимал, что видеться с Реном будет приятно, даже с предвкушением ждал этих встреч. Ничто в Рене больше не вызывало в нем раздражения, даже когда этот засранец беззастенчиво выдал, что не даст разрешения на генетическую экспертизу и тем самым закроет путь к официальному усыновлению Рана. Почему Шинтаро не разозлился в тот момент? Если бы такое сказал любой другой человек, он бы, наверное, поспешил ответить равноценно, но с Реном ему спорить тогда не захотелось. Захотелось найти какой-то мирный путь. Он совершенно не сожалел, что Ран рос похожим на Рена – говорил как он, двигался как он, даже жестикулировал так же, как и его приемный папа. Шинтаро с большим любопытством отмечал все эти детали в манерах и поведении своего сына, понимая, что все это ему очень сильно нравилось. Он был рад, что его сын походил на такого приятного человека, имевшего хорошие манеры и здоровые привычки. Примерно в то же время, празднуя день рождения одного из руководителей на работе, Шинтаро услышал очень интересную мысль. Сидевший рядом с ним человек собирался развестись, и когда его спросили, почему он не хотел просто жить с супругом как сосед, он ответил, что сейчас нравы изменились, и можно воспользоваться своим правом. «Чувства угасли, а я такой человек… то, что я прощу и приму с восторгом у любимого, у нелюбимого просто не смогу терпеть. И у него это так же. Зачем нам мучить друг друга? Его во мне раздражает каждая мелочь, а ведь раньше все это казалось ему милым. И это взаимно. Я тоже многое больше терпеть в нем не могу, хотя раньше любил все это. Правда проявляется в мелочах. Лучше мы останемся добрыми друзьями, и именно для этого мы должны разлучиться». Мелочи. Мелочи, мелочи… Мелочи действительно в сумме дают полную картину, и именно эти мелочи привлекали Шинтаро в Рене – его привычка водить бровями, его молчаливость, любовь к поздним чаепитиям, его манера задавать вопросы. Ему нравилось в Рене все, и он с восторгом принимал это, когда видел отражение этих мелочей в Ране – в своем ребенке. И вот, пришел момент, когда ему захотелось сделать для Рена что-нибудь особенное. Что-нибудь такое, чего он не делал для других – пусть даже небольшое, какой-то пустяк. Купить цветы. Цветы, которые с большим опозданием прислал Рену Кей в благодарность за лечение Дайго-куга. Шинтаро успел подарить их первым. Он не дарил цветов матери, не покупал их для прежних партнеров – в этом не было нужды. Он и отец были воспитаны в других ценностях, они считали, что цветы – это бессмысленный подарок, который увянет и будет выброшен вон. Поэтому отец с детства наставлял его, говоря, что омегам не стоит дарить цветы, парфюмерию или косметику – все это увядает, испаряется и заканчивается. Драгоценности или что-то полезное – другое дело. Но для Рена захотелось купить цветы. И он сделал это. Это было лучшее решение, принятое им к тому моменту. Пока они праздновали официальное подтверждение ремиссии, Рен держал цветы рядом – в ресторане он сразу же попросил поставить их в вазу с водой, а потом, когда удавалось сделать это украдкой, прикасался к ним. Белые хризантемы выглядели празднично и ярко, они почти сияли, и Рен рядом с ними выглядел так трогательно, что Шинтаро хотелось просто скупить все цветы Японии и бросить к его ногам. Он, как и Кей, думал о лилиях, потому что они имели отношение к имени Рена, но потом все же решил купить хризантемы – императорские цветы, символ честности. Ему хотелось, чтобы та ремиссия, которую им подтвердили, чтобы она была такой – точной и честной. Наверное, она и была такой какое-то время. После этого пути назад уже не было. Шинтаро пропал, он уже не пытался сопротивляться и останавливать свои чувства, которые становились все сильнее. Он наблюдал за Реном, старался понять, о чем тот думал, в чем нуждался. Он хотел быть рядом с ним не только когда они летали к Рану, а вообще – каждый день видеть его, встречать его после работы, навещать по вечерам. Внутри совершенно бессовестно шевелилась радость от того, что Рен сам себя поймал в ловушку обязательств и пообещал выйти за него замуж. Шинтаро не собирался отпускать его, и он уже тогда понимал, что этот брак не мог стать фиктивным союзом. Этот брак не мог распасться через несколько лет. – Я не говорил тебе этого, – тихо начал Рен, сжимая рукава своего пальто. – Но должен сказать сейчас. При рецидиве шансы снижаются. В первый раз я был моложе, тело у меня было сильнее. Сейчас я уже не тот, что пять лет назад, да и опухоли посерьезнее. И рецидив сам по себе указывает на живучесть мутировавших клеток. Они спали несколько лет, но все равно проснулись. – А лечение вообще может их убить? – Может. Это будет долго, и мы оба это знаем, – сказал Рен. – Я просто не могу тебя обманывать. Поэтому я согласился провести эти месяцы с тобой. Не хочу ничего у нас отнимать. Шинтаро вспомнил, как буквально вчера вернулся домой после заключительной проверки аппарата и ремонта, и обнаружил, что Рен и Ран спали на диване в гостиной. Ран, который теперь явно был выше и больше своего папы Рена, лежал так, что его лоб был прижат к груди Рена. Они оба лежали на боку, и рука Рена покоилась на плече сына, и они выглядели так, словно с ними все было замечательно. Казалось, будто Рану было не шестнадцать, а десять. Все это Рен отдавал своему единственному ребенку, потому что понимал, что иного случая может и не представиться. – Я не готов проститься с тобой, – сказал Шинтаро, подъезжая к дому. – Нам с тобой еще многое нужно сделать. – Я и не собираюсь умирать, просто жизнь может сама как-то распорядиться, – сказал Рен. Он впервые видел дом, и потому с любопытством выглянул в окно, чтобы посмотреть, что это за место. Шинтаро понимал, что Рен был крайне неприхотливым и одобрил бы любой вариант, но здесь ему было очень важно, чтобы мужу понравилось место. – Вот это да, – выдохнул Рен, улыбаясь. – Ты купил целый особняк. – Тут всего один этаж, это не особняк, – смутился Шинтаро. – Но обещаю, особняки у нас обязательно будут. Они прошли внутрь, оставив машину во дворе. В доме были просторные комнаты, потому что Шинтаро знал, что при тяжелой химиотерапии некоторые люди страдали от недостатка воздуха, и тогда тесные помещения казались им совершенно невыносимыми, даже если они проветривались. К каждой комнате подводился свой санузел, что также было крайне важно. Одна из комнат имела застекленные панели, чтобы Рен мог смотреть на море. Чтобы они вместе могли смотреть на море в любую погоду. Еще была маленькая комната, чтобы в ней создавалось чувство безопасности. Пустота тоже не всегда нравится тем, кто страдает от болезней. Рен обошел все комнаты. Он ничего не говорил, но иногда оглядывался на Шинтаро с лукавой улыбкой, и было видно, что он все понимал – почему одни комнаты были расширены, а другие уменьшены, почему в проходах отсутствовали пороги, почему во всех санузлах унитазы были передвинуты ближе к дверям, и почему все сдвижные двери были заменены распашными. Чтобы они не заедали и не задерживали Рена. Чтобы Рен не запнулся о какой-нибудь порог, когда ему будет тяжело ходить. Чтобы ему было легче и удобнее. – Эй, Шинтаро-сан, – остановившись в комнате со стеклянными панелями, улыбнулся Рен. Он развернулся к Шинтаро и обнял его обеими руками за шею, немного подтянувшись наверх. – Ты знаешь, что я тебя люблю? Я говорил тебе это? – Я… Шинтаро растерялся. Рен не говорил этого, или он просто этого не помнил. Может быть… нет, не может. Рен этого не говорил. – Мой Таро, – прошептал Рен, будто одного признания было мало. Он привстал на цыпочки и поцеловал Шинтаро нежно, едва коснувшись губами. – Я выйду за тебя замуж, а потом буду носить твою метку. Твой ребенок у меня уже есть. Очень похожий на тебя. Безумно похожий. Красавец. Здоровый и сильный, как и ты. – Я люблю тебя, – сказал Шинтаро, обнимая его очень крепко и, возможно, мешая ему полноценно дышать. – Я так тебя люблю, ты просто не представляешь. И это все – это пустяки, я дам тебе гораздо больше. – Разве можно больше? У меня есть ты. Больше ничего и никого не нужно. Рен стеснялся своих шрамов, Шинтаро знал это. Он ненавидел шрам от удаления селезенки, а когда понял, что ему еще и предстоит резекция печени, то совсем расстроился. Мало того, что его тело не было способно принимать Шинтаро в полной мере, так оно еще и имело такие черты, которые казались ему изъянами. Может быть, поэтому он не спешил открывать свои чувства – считал, что свяжет этим Шинтаро. Но сейчас, когда они были только вдвоем в доме, который был почти перестроен ради него, Рен понял, что больше не мог ничего скрывать. Им предстояло отдохнуть три дня, а потом начиналось лечение.