Физалис

Ран пропускал весенний Кошиен, поэтому свою временную дисквалификацию пережил вполне нормально. Однако неудачи как будто следовали за ним, и в мае случилось то, что надолго вывело его из равновесия. Произошедшее было сложно описать, поскольку Джин-кун его не видел – он прибежал из клубной комнаты, когда услышал крики и шум. Ран получил травму. Энджи, конечно, сразу же снялся с работы и поехал в больницу, где встретился с тренером и куратором клуба. Эти двое выглядели совсем не так, как в прошлый раз, когда Ран был дисквалифицирован за «инцидент со сквернословием» – теперь они явно чувствовали свою вину. Дело в том, что когда Ран и другие участники основного состава покидали поле, запасных допустили к дополнительной тренировке, и один из них запустил мячом в голову Рана. Мальчик-третьегодка. Все понятно. Для него этот год – последний шанс попасть на Кошиен, а Ран первогодка, и его ввели в основной состав, оттеснив старших в запас. Тренер принял это решение, опираясь на результаты и физические данные Рана, поскольку он мог принести команде больше пользы, но мальчику из запаски все равно было больно. Этот мальчик тоже был в больнице, хотя его Энджи хотел бы не видеть никогда. Он был так зол, что, кажется, мог вообще сделать что-нибудь неадекватное – накричать на чужого ребенка, даже ударить его. Ран больше всего на свете хотел попасть на летний Кошиен. Сколько третьегодке? Восемнадцать. Отлично. В восемнадцать – примерно в этом же возрасте – Энджи уже был беременным и принял решение, которое изменило всю его жизнь. В эти годы уже вполне можно перестать жевать сопли и начать что-то делать со своей жизнью. Приняв все извинения, Энджи по форме заверил куратора и тренера, что все в порядке, а потом пошел говорить с мальчиком. Он даже не спросил его имени. – Можешь не беспокоиться о медицинских расходах – у меня достаточно денег, чтобы вылечить Рана, – сразу же начал Энджи. Нужно было успокоиться, но он никак не мог этого сделать, потому что слишком сильно злился. Он практически оглох, когда узнал, что Ран был в больнице с сотрясением средней тяжести, без сознания и с огромной шишкой на лбу. Его слух восстановился только по дороге, так что пришлось взять такси, чтобы не рисковать за рулем. – Тебе есть восемнадцать? – спросил Энджи, закладывая руки в карманы и глядя на мальчика снизу вверх. Тот кивнул и одновременно поклонился. – Ты участвуешь в весеннем Кошиене? Он вот-вот начнется, не так ли? – Нет, не участвую, – ответил мальчик. – Тогда какого хрена ты ударил Рана?! Ран не участвует в весенних играх, место питчера в основном составе вакантно, но ты даже при таких условиях его не занял. Ты настолько плохо играешь, что не прошел даже в весеннюю команду? И чего ты хочешь добиться, бросая мячи в тех, кто тебе не нравится? Играй лучше, занимайся без сна и отдыха, как Ран, и тогда тебя возьмут в основной состав. То, что ты сделал, тебе никак не поможет. А если ты не можешь играть и тренироваться так же, как Ран, тогда найди себе другую цель. Бейсбол – не единственная радость в жизни. У тебя какая-то травма, из-за которой ты не играешь так же хорошо, как Ран? – Нет. – Я не понимаю, чего ты хочешь. – Пожалуйста, простите меня. Я знаю, мой поступок не может быть прощен, но все же я должен принести извинения. – Я буду вынужден сообщить об этом Такахаши-сану, отцу Рана, – сказал Энджи. – Ожидайте последствий. Их может и не быть, главные решения принимаю не я, но на вашем месте я бы не расслаблялся. * Говорить об этом с Реном хотелось в последнюю очередь, но Шинтаро понимал, что выбора у него просто не оставалось. Что еще он мог сделать? Ему нужно было рассказать о произошедшем, хотя он и понимал, что за этим последует. Рен будет настаивать на том, чтобы он отправился в Токио и все уладил. – Что мы сделаем с этим стрелком? – спросил Рен. – Я не хочу ему вредить, но нужно позаботиться о том, чтобы подобное больше не повторялось. – Приставим охрану. – К кому? К Рану или к нему? Шинтаро посмотрел на Рена, чтобы понять, не шутил ли он, но тот был совершенно серьезен. – К Рану, конечно. Ты, конечно, думаешь, что мне лишь бы охрану приставить, но я тут выбираю между «убить» и «защитить», поэтому предлагаю только тот вариант, который тебе больше понравится. Рен, который теперь получал только химиотерапию, совсем ослаб – он лежал на своей кушетке целыми днями, и врач обсуждал с ним возможности перехода на парентеральное питание – чтобы хотя бы иногда делать ему питательные инъекции. Химиотерапия была такой жесткой, что Рена постоянно тошнило, он очень сильно похудел, и теперь почти просвечивал. Шинтаро стриг его через каждые десять дней, и понимал, как быстро выпадали у него волосы. Но при этом Рен много разговаривал и пребывал в хорошем настроении. Даже шутил. Однажды он спросил, почему они не занимались сексом, и Шинтаро молчал примерно минуту, прежде чем до него дошло, что это была шутка. – Поезжай в Токио, – ожидаемо сказал Рен. – Есть у нас один эпизод в жизни… когда Энджи и Ран уехали на Тайвань, Ран так переживал, что заболел. У него был жар, и Энджи пришлось лечь с ним больницу. Там Ран спросил, почему Энджи не сказал мне об этом, и почему я не приехал его навестить. Энджи ответил, что не может меня отвлекать. Сказал, что мне надо работать. Потом он очень жалел об этом, потому что… он подумал, что предал своего сына тогда. И сейчас он тоже мог бы нам ничего не рассказывать, но сделал это, потому что… появилась возможность исправить ту ошибку. Понимаешь? Я в таком состоянии вряд ли к Рану полечу, но ты вполне можешь это сделать. У них в истории было полно моментов, о которых Шинтаро слышал впервые, и это было даже обидно. Однако сейчас думать следовало о другом – о том, что теперь и вправду можно было навестить Рана, пока он лежал в больнице. – Доктор сказал, что Ран мог и память потерять на время, – продолжил Рен. – Нам повезло, что этого не случилось. Но восстанавливаться он будет несколько недель. Он говорил медленно и тихо, но не потому что не хватало сил – просто они были только вдвоем, и всегда находились рядом. Повышать голос не было причин. – Я… я знаю, что должен поехать к нему, – признался Шинтаро. – Но я не могу тебя оставить. Не могу. Я умру, если ты меня выгонишь. – Я тебя не выгоняю. Просто говорю, что было бы здорово поехать к нему. Сотрясение мозга – это не шутки. Тем более ему сейчас примерно месяц играть нельзя. На Кошиен он уже точно не попадает. Как врач я бы ему запретил категорически. Играть можно, только не с такими перегрузками, какие бывают у питчера во время пробежек. Он восстановится, у него все будет хорошо, и в следующем году выйдет на национальные с командой, но там мы уже вживую на него на стадионе посмотрим. А сейчас представь, как он разочарован. – Наш бедный мальчик, – вздохнул Шинтаро. И все-таки. – Я не могу от тебя отлипнуть. Не могу. – Я не умру, со мной здесь ничего сверхъестественного не происходит. – Как же. Тебя травят два раза в неделю, ты не ешь нормально второй месяц, я тебя одной рукой поднимаю. – Справлюсь. Пару дней можно. Поезжай. – Ты же спать не будешь, если не поеду, – сказал Шинтаро, прикладывая ладони к глазам и запрокидывая голову. – И лечение впрок не пойдет. На это время… Нужно нанять помощника на это время. Рену нужна помощь, когда внезапно накатывает тошнота, его нужно носить в туалет, если буксует кишечник, ему нужно помогать выходить из ванны, потому что он может поскользнуться. Что с этим делать? Кому его доверить? А кто будет ему воду подогревать, чтобы он холодное не пил? С кем он будет на море смотреть? – Я поеду, – наконец, сдался Шинтаро. – Но вернусь так быстро, как только смогу. – Спасибо, – взяв его за руку, прошептал Рен. – Я буду ждать тебя. * Эти дети только и могли, что доставлять проблемы и выдумывать что-нибудь такое, чтобы разозлить или распугать всех вокруг. Кохаку узнала о состоянии Рана от Энджи, и уже хотела сообщить Шинтаро, но тот, оказывается, был оповещен в первую очередь. Она приехала к Энджи сразу же, не заглядывая при этом в больницу – не очень прилично ходить толпами к больному, чьей жизни ничто не угрожает. Хотя навестить внука, конечно, очень хотелось. – Его выпишут через пару дней, сразу после томографии, – сказал Энджи. – Компьютерную уже сделали, а магнитно-резонансная завтра. Но чувствует он себя нормально. Всех узнает, себя тоже помнит. У него ничего не утрачено, он даже разозлился, когда я показал ему фотографии Рена и Шинтаро-сана, чтобы он сказал, кем они ему приходятся. Было весело, что он еще и злиться умеет в таком состоянии. Врач даже сказал мне больше никаких вопросов не задавать, чтобы у Рана давление не подскочило. Звучало это весело, но на деле Кохаку все еще не могла понять, как так произошло, что Ран получил такую травму. За чаем Энджи ей все объяснил, попутно признавшись, что не хотел вообще рассказывать Шинтаро и Рену о случившемся, но потом решил, что все же нужно это сделать. Скрывать от них эту ситуацию просто бессмысленно – они все равно узнают, что Ран пропускает чемпионат. Кохаку решила остаться у него до утра, предварительно отправив к мужу одного из телохранителей. Ей нравилось находиться в доме у Энджи, потому что здесь была совершенно новая обстановка, напоминавшая ей о годах юности. Она тоже родилась в богатой семье, но все же за ней не ходили телохранители, горничные и кухарки. Выйдя замуж, она погрузилась в совершенно другой мир, в котором и пребывала до сих пор без возможности возвращения к прежней более или менее простой жизни. Поэтому когда выдавалась возможность побыть в доме у Рена или Энджи, она всегда наслаждалась этими моментами и не упускала возможности остаться на ночь. Тем вечером в гости зашел еще и Кенджиро-кун, который тоже уже знал о том, что случилось с Раном. Он предположил, что Рана, наверное, раздражало такое внимание – его здоровье интересовало целую кучу взрослых людей, и каждый считал своим долгом как-то вмешаться или проявиться в его жизни. – В его возрасте уже хочется побольше приватности, – сказал Кенджиро-кун, вспоминая годы своей юности. – Но не когда в голову мячом запустили, – нахмурился Энджи. – Я бы этого гада своими руками убил. Кохаку его понимала, но с другой стороны она также была уверена в том, что потом Энджи начнет жалеть, что говорил с ребенком в резком тоне. Пусть этот ребенок навредил Рану, пусть он поступил подло – все равно не следовало так с ним обращаться. Никому не станет лучше от того, что боль умножилась еще и на него. Утром позвонил Шинтаро, и Кохаку заметила, что Энджи даже выдохнул. Наверное, он переживал, что те двое останутся в стороне и не навестят Рана, пока он в больнице. Ситуация была очень сложной, и Кохаку имела самое четкое предоставление о том, как выглядел и чувствовал себя Рен, но она также понимала, что Ран, вероятно, нуждался сейчас в поддержке не меньше. Сотрясение мозга не так важно, как разбитая мечта. Будет и другой Кошиен, будут и другие чемпионаты вообще, но именно в этом году Ран хотел попасть на межшкольные соревнования, чтобы как-то подбодрить Рена, находившегося так далеко. Чтобы Рен увидел его по телевизору и начал гордиться им чуточку сильнее. А теперь что? Теперь он лежит в больнице с отбитой головой. И вот, когда Шинтаро прилетел, он и Ран пришли к гениальному решению. Они постановили, что Ран должен был отправиться вместе с отцом к Рену. На целый месяц. Его собирались просто забрать из школы – временно перевести его в школу рядом с морем, чтобы он слушал уроки там. Все равно читать и писать ему запрещалось. Но кто им разрешил возить раненого ребенка на такие расстояния? Да, они выбрали поезд, да Ран обещал не подниматься с постели и ехать исключительно в горизонтальном положении, но разве этого достаточно? Кохаку хотелось дать Шинтаро хорошего пинка, чтобы он не выдумывал такие глупости, но тот был непреклонен. Кто знает, о чем они говорили с Раном, пока находились наедине. Энджи тоже было позволено навестить Рена. Шинтаро предложил ему воспользоваться частным самолетом, чтобы прибыть первым, но Энджи захотел ехать с ними поездом. Это было понятно – он не мог оставить сына, которому запрещалось подниматься с постели. – Не знаю, гордиться вами или просто запереть вас в подвале одного из наших домов, – проворчала она, впервые понимая, что ведет себя как сварливая старушка. – Как ты можешь позволять ребенку такое? Таро, смотри на меня! Шинтаро вздохнул – он явно научился этому у Рена – и ответил, что доктор разрешил им ехать поездом. – Период реабилитации затянется, но поскольку с Кошиеном мы в этом году пролетаем, это уже не столь важно. Ран погостит у нас примерно месяц, а потом вернется окрепшим и загорелым. Может быть, ему это сейчас нужнее, чем лежать здесь под полным надзором. К тому же, пусть он побудет вдали от этого раскидывающегося мячами сумасшедшего. У Шинтаро было огромное сердце, и Кохаку понимала, что должна была гордиться таким сыном. Она обещала приехать через две недели и провести с ними одну ночь – именно так она навещала Рена обычно. С ней также должен был прилететь Кенджиро-кун, с которым она всегда и путешествовала к морю. – Мне кажется, у меня очень много детей, – сказала она утром, провожая их на поезд. – Родила, вроде, одного. А детей много. Ран крепко обнял ее и поднялся по ступенькам в вагон. Он выглядел счастливым.