Физалис

Хорошая была жизнь. Рен редко впадал в отчаяние – скорее, он сердился, и внутри его тела начинал тлеть безумный огонек дурного предчувствия. В последний раз его захлестывали очень сильные чувства, когда он ждал Кея в кабинке ресторана, и на столике перед ним остывала кимпира. Тогда он, можно сказать, был в ярости. Он, вероятно, никогда не злился настолько сильно ни до того дня, ни после него. Сейчас было даже смешно вспоминать об этом. Зачем он потратил на Кея столько лет? Возможно, чтобы потом больше ценить то, что делал для него Таро. Пока Таро был рядом, Рен ни разу не задумался о смерти всерьез, потому что воспринимал химиотерапию не как убийцу опухолей, а как уничтожителя метки. Принимая жгучее лекарство, он мысленно обращался к нему и просил его как можно скорее свести метку, не оставив от нее ни следа. И когда проступили первые болезненные симптомы, указывавшие на отравление, он встретил их почти с облегчением. Началось. Реакция есть, значит, и метка начнет сходить. Он ненавидел метку тихой, но неизбывной ненавистью, никогда о ней не забывал, потому что она отнимала у него то, что ему принадлежало по праву – возможность быть с человеком, которого он любил. Рен не знал, как так случилось, что он полюбил Таро, он не пытался с этим разобраться, он просто принял это чувство и признал его как часть себя. Хорошая была жизнь. Он лежал в темноте и в пустой постели – впервые за последние несколько лет он и Шинтаро ночевали по отдельности. Когда-то они обещали друг другу, что всегда будут спать рядом, даже если поссорятся. Даже тогда они были еще молоды и глупы, хотя уже и не были детьми. Как они могли обещать такое? Жизнь наглядно показала, что могут быть и такие ситуации, при которых Таро будет вынужден уехать, оставив страдавшего от боли Рена. Они впервые проводили ночь не вместе. От химии поднималась температура, и Рен лежал, до последнего не поднимаясь с постели, потому что было слишком холодно. Под одеялом согреться не получалось, очень сильно болели колени, да и локти тоже в последнее время начали ныть. Дыхание сушило нос, казалось, что он мог вообще растрескаться и посыпаться осколками на подушку. В такие моменты он прижимался к Таро, и тот обнимал его, а потом просил подождать минутку, пока он сходит за лекарством. Конечно, Таро нанял для него сиделку, но будить эту девушку не хотелось. Рену вообще не хотелось никого видеть. Полежав еще немного, он все-таки отодвинул одеяло, а потом, сделав глубокий вдох, уселся на кровати. Это обычно так и происходило. Чтобы подняться с постели, нужно было немного подумать и собраться с силами. Опустив ноги на пол и сразу же надев тапочки, Рен схватился за край постели и наклонился вперед. Нужно досчитать до пяти, а потом сделать рывок и оторваться от кровати. Только не перестараться, чтобы не рухнуть вперед и не столкнуться с полом. Нужно было всегда рассчитывать силы. То, что раньше не требовало вообще никаких усилий, теперь превращалось в стратегическую задачу. Каждое действие теперь нужно было рассчитывать и выверять, понимая, как все это сложно. Подняться с постели, подняться со стула, склониться над раковиной, сходить в туалет. О том, чтобы присесть на корточки речи вообще не было, так что теперь все предметы находились только на уровне его рук. Таро убрал из дома все низкие столики, купил большие кресла на колесиках. Тогда же он купил кресло-качалку, и Рен полюбил этот предмет больше всего – он мог часами лежать и тихонько покачиваться в нем. Правда, выбраться из кресла без помощи Таро было невозможно. Таро обычно сразу брал его на руки, если было нужно сходить в туалет или вообще отлучиться. Рен и спал бы в этом кресле, но в нем было невозможно ворочаться, а поясница и копчик начинали ныть от долгого сидения – он похудел, и теперь ему казалось, что его задница вообще исчезла как вид. Казалось, что когда он опускался на твердую поверхность стула, его кости сразу же сталкивались с ней – между костями и поверхностью не было ни жира, ни мышц. Это было больно. И все-таки хорошая была жизнь. В ней так много любви, так много тепла. Рен понимал, что был любим сверх меры, незаслуженно, неоправданно и до крайности щедро. Его любили родители, Энджи и Ран всегда были рядом, а Таро – этот человек отдал Рену себя целиком. Без остатка, совершенно бесстрашно. Просто взял и отдал. И сказал, что Рен мог делать с ним, что хотел. Но Рен ничего не хотел делать, он хотел держать Таро в руках до своей смерти – держать и не отпускать. Только и всего. А получалось немного иначе. Приходилось держаться самому. Ради Таро опять же. Потому что Ран и Энджи продолжат жить без него, они даже смогут стать счастливыми, но что произойдет с Таро, если Рен исчезнет из этого мира? Сможет ли этот большой и удивительный человек хоть когда-то оправиться и прийти в равновесие? Будет ли спать по ночам, сможет ли еще хоть раз искренне улыбнуться? «Я не могу убить тебя, я ни за что этого не сделаю». Поэтому Рен верил, что мог выжить, но… Сейчас, оставшись наедине с собой и ожидая действия жаропонижающего, он все-таки позволил себе подумать о том, что мог и не справиться. Потому что они жили в реальном мире и все понимали, и потому что от правды было слишком сложно скрываться. Рен понимал, что он и Таро сейчас балансировали на краю пропасти, и ему очень хотелось, чтобы чаша весов качнулась в их сторону, чтобы они упали на твердую землю, а не в бездну, не имевшую конца. Что будет, если он не выживет? Как Таро жить дальше, чем ему заполнить себя? Они проводили вместе так много времени, особенно сейчас, когда жили в этом доме у моря, что Рен даже представить не мог, каково это – разлучиться навсегда. Таро делал для него все – чистил для него сваренные всмятку яйца на завтрак, подогревал для него воду, носил лекарства, стирал с его лба пот, гладил его по спине, когда он сидел, склонившись над унитазом. В самые плохие дни Таро относил его в наполовину заполненную ванну, сам купал, а потом приносил на руках и заворачивал в огромное полотенце. Он ни разу не пожаловался, он всегда был добр и терпелив. «Ты слишком добр ко мне, а со мной так тяжело», – говорил ему Рен. «Разве? Ты никогда не говоришь, что тебе больно», – отвечал Таро. Точно ли? Рен думал, что Таро все-таки немного лукавил. Когда накопительный процесс дал о себе знать, у него были просто дикие скачки температуры, и Рен без конца твердил: «Холодно, холодно, холодно». Таро включал отопление, поил его горячим чаем, укутывал в одеяла и обнимал руками и ногами. И они лежали так ночами напролет, а когда Рену было нужно в туалет, Таро всегда относил его сам. В этой прекрасной жизни не было ни дня неопределенности, страха перед безденежьем и безработицей, перед плохими оценками и потерей статуса – Рен просто не знал, что чувствуют люди, которым приходится жить, переживая о разных мелочах. Ему действительно повезло родиться в хорошей семье, получить образование, работать по призванию и не находиться под постоянным контролем – он открыл клинику, будучи еще молодым специалистом. Он любил и был любим. Успел поделиться хоть чем-то с сыном, отдал, что мог Энджи и провел с Таро так много времени, как это было возможно, не жалуясь на охрану и не устраивая сцен. Не стоит сожалеть. Самому уйти не так обидно, как оставлять человека, жизнь которого прекратится или надолго встанет на паузу, когда… если Рена не станет. Чего бы он хотел для Таро? Чтобы Таро жил. Чтобы все-таки улыбался, смеялся, чувствовал, любил. В этом человеке так много любви, и он готов отдавать ее просто так, не ожидая чего-то взамен. Пусть он остается таким, пусть не боится жить. Все-таки как же болит поясница, просто отваливается. И мышцы все непонятно… резиновые как будто. Рен сходил в туалет перед тем, как выпить жаропонижающее, и потом решил подольше не засыпать, чтобы успеть еще раз сходить перед сном. Чтобы не просыпаться и не настраиваться по три минуты перед каждым движением. * Ехать пришлось прилично, и Ран даже успел устать, но когда на горизонте показался дом, он вдруг почувствовал себя так, словно его не били по голове. – Папа Рен совсем нас не ждет, – прошептал он, поворачиваясь к отцу. – Да, мы ему ничего не сказали. Но я знаю, он будет рад нас видеть. – Ты уже успел соскучиться? – Конечно. Когда приедем, разрешу вам по паре раз его обнять, а потом унесу и запрусь с ним до вечера. Это мое право, я его муж. – А я его единственный сын, – напомнил Ран. – И я его дольше не видел. Он до смерти боялся, что папа Рен мог умереть. Жизнь без него представить просто не получалось. Как это вообще могло происходить? Нет. Ни в одной реальности такого быть не могло. Мир не мог существовать без папы Рена, это было неправильно. Глядя на отца, Ран вдруг подумал, что тому было, скорее всего, еще страшнее. Почувствовав его взгляд, отец повернулся к нему с легкой улыбкой: – Наш папа Рен очень сильный, – сказал он. – Ты не представляешь, какой он сильный. Он просыпается ради нас, хотя сейчас ему и это непросто. Представить папу Рена истощенным от химиотерапии тоже не получалось, но когда Ран увидел его своими глазами, это были просто невероятные ощущения – болезненные, как порез по живому, но светлые и теплые. Папа Рен встретил их в гостиной – он сидел на диване, рядом с креслом-качалкой. Его волосы были коротко пострижены, он был одет в красивую юкату с крупными цветами, и его лицо… оно было треугольным. Впалые щеки, синие круги под глазами, обозначившиеся скулы – все это выглядело… Ран сбросил кроссовки и побежал внутрь, и папа Рен не успел подняться с дивана, когда к его коленям прижалась большая голова его единственного сына. Ран прекрасно знал, что у него была большая голова – для нее даже пришлось специально заказывать форменную бейсболку, потому что стандартная не налезала. Его запах совсем пропал. Пусть папа Рен и был бетой, но Ран всегда знал его запах – он был теплым и мягким, ненавязчивым и легким, и именно этот запах всегда ассоциировался в его мыслях и воспоминаниях с домом и детством, но сейчас он ничего не мог почувствовать. Запах исчез. – Боже мой, мой малыш, – запустив пальцы в его волосы и склоняясь над ним, прошептал папа Рен. – Как ты доехал? Отец, наверное, уговаривал тебя остаться в Токио? – Да. Мы с ним немного поссорились, но мне нельзя нервничать. Моя взяла. – Шантажист, – засмеялся папа Рен. – Я соскучился. Были бы силы, я бы тебя очень крепко обнял. – А мне тебя можно крепко обнимать? Я тебя даже на руки поднять могу! – С сотрясением? Даже не думай. – У тебя нет сотрясения, – улыбнулся Ран, и только через секунду вспомнил, что сотрясение было у него самого. – А, понятно. Нельзя? – Даже прыгать нельзя, а уж тяжести поднимать. – Отец сказал, что он тебя одной рукой держит, а второй закрывает двери или делает что-нибудь еще. Шантажист и хвастун. Замечательная пара любимых и любящих людей. – Не тормоши его, у него порт вшит под кожу, – сказал отец, вошедший в комнату и остановившийся рядом с ними. – И отвернись на пять секунд, я буду целовать своего мужа. Ран потерся щекой о ладонь папы Рена и послушно спрятал лицо, прижавшись к красивой ткани юкаты. Он знал, что отец не шутил насчет поцелуя. – Раз, два, три, четыре, пять, – отсчитал он, а потом выждал еще пару секунд, чтобы эти двое уж точно закончили. Когда он поднял лицо и вернулся к ним, щеки папы Рена были слегка розовыми, и это было очень мило. Отец выглядел довольным, и его глаза буквально светились. – Больше мы с тобой не разлучимся, – сказал отец. – Что ты уложил рядом с собой прошлой ночью? – Журнал для начинающих хирургов и твой кардиган, – ответил папа Рен. Может быть, отец отреагировал бы как-нибудь на эти слова, но в этот момент в дом вошел папа, который специально подождал немного, чтобы Ран и отец смогли встретиться и наобниматься первыми. Папа очень устал, и Ран улыбнулся ему, поднимаясь с колен и освобождая дорогу к папе Рену. Отец помог папе Рену подняться с дивана, и они с папой обнялись. Впервые за все время, что Ран видел их, папа Рен казался меньше папы. Он был очень тоненьким, и папа заплакал, прижимая его к себе. – Все в порядке, это просто лечение, – прошептал папа Рен. – У нас все будет хорошо, – ответил папа. Папа выглядел так, словно был еще совсем маленьким ребенком, и Ран подумал, что если бы он не был таким суровым, то дедушка с бабушкой вполне могли выдать его замуж даже сейчас. * Энджи и Ран выбрали себе спальни, и после обеда все собрались в комнате со стеклянными панелями, чтобы выпить чаю. За это время они успели осмотреть аппарат для облучения, кабинет Шинтаро и места, в которых Рен и Шинтаро чаще всего проводили время. Ран обвел печальным взглядом книжные полки, и со вздохом сказал, что читать ему запретили. – Раньше были постоянные тренировки, и времени не хватало, а теперь оно есть, но нужно беречь зрение, – сказал он. – Что за несправедливость. Рен лежал в кресле-качалке, которое Шинтаро перетащил сюда сразу после возвращения. Пока его не было, Рен не садился в это кресло, хотя очень его любил – некому было его поднимать, а встать сам он не мог, потому что сидение было слишком глубоким. Конечно, у него была сиделка, но Рен решил ее не утруждать. Он вообще старался вести себя как можно тише и никогда не жаловался. – Как долго длятся инъекции? – спросил Энджи. – По три часа, – ответил Рен. – Сейчас лекарство очень агрессивное, его капают медленно. Мы купили кушетку-трансформер, она может превращаться в кресло, если это нужно. Так гораздо легче – можно менять положение тела, и тогда ноги и спина не так сильно затекают. Обычно я лежу, а Шинтаро-сан работает. Так и живем. После капельницы Рен обычно засыпал, и Шинтаро переносил его в спальню. Сам раздевал, сам укладывал и закрывал все окна, чтобы ничто не тревожило его сон. По горькому опыту он понял, что сон сразу после химиотерапии был почти единственным временем, когда Рен мог хорошо отдохнуть. Через пару часов после пробуждения он погружался в настоящий ад, и это было просто невозможно терпеть. Расписание капельниц было таким, что Энджи не успевал увидеть ни одну из них – у него было всего два дня, и потом он должен был вернуться к работе. Зато Ран мог застать еще целых два сеанса. Шинтаро не хотелось, чтобы Ран видел это, но этот упрямый ребенок просто застал его врасплох. Сейчас, когда они немного успокоились, набегали воспоминания о вчерашнем дне. Когда он вошел в палату к Рану, в глаза сразу же бросилась повязка, которую позволили снять только следующим утром. Ран явно был сердит на что-то, но при виде отца приободрился – поднялся с койки, чтобы обнять его, а потом поблагодарил за то, что он приехал. – Папа Рен остался один? – Он бы жить не смог, если бы я не уехал к тебе. – С бейсболом до конца лета у меня уже ничего не получится, – сказал тогда Ран. – И чем теперь заниматься… – Ты главное выздоравливай, остальное обязательно наладится, – заверил его Шинтаро. – Я хотел, чтобы ты и папа Рен на меня посмотрели. В этом был смысл. В следующем году будет уже не то, – пожаловался Ран, возвращаясь к кровати. – Очень обидно получается. Если честно, я сейчас этого сенпая бы просто убил к чертям. – Убивать не надо, – улыбнулся Шинтаро. – Если ты дойдешь до Кошиена в следующем году, мы будем гордиться тобой не меньше. – Я знаю. Но дело было не в этом. Дело было в том, что я мог прикоснуться к вам хотя бы так, а теперь буду куковать в Токио как бесполезный… – Нет. Ты будешь учиться. – А летние каникулы? Два месяца просто буду лежать без дела. Идиотство. – Не просто лежать, а восстанавливаться и копить силы. Как папа Рен. Он ведь там тоже не просто так находится – пусть и двигается он мало, но на самом деле за ним сейчас самое сложное дело, и он это понимает. – Тогда… можно мне его увидеть? Хотя бы на один день к вам поехать… Шинтаро уже тогда начал понимать, что против ребенка с побитой головой он точно бессилен, но все-таки постарался хоть как-то увести Рана от этой мысли. Однако Ран был непреклонен – он упорствовал и говорил, что хотел увидеть своего папу Рена. – Ты же знаешь, что он тоже хочет тебя видеть, – сказал Шинтаро, усаживаясь рядом с ним. – Он также сильно тоскует по тебе, как и ты по нему, но я боюсь, что он устанет. – Я буду сидеть в другой комнате, просто хоть раз в день видеть его – уже хорошо. Потому что я боюсь, отец! Я тоже очень боюсь, я не понимаю, как мне дальше быть! Мы с папой тут живем… ты хоть можешь представить, как мы живем? Я не говорю, что ты себе лучшее забрал, я знаю, что вам тяжело, но позволь мне увидеть его. «Ты ведешь себя как эгоист». Так следовало сказать? Нет. Шинтаро не знал, как Ран и Энджи жили в Токио, он даже не хотел себе это представлять, потому что понимал, что сейчас его положение все-таки было лучше, чем то, в каком оказались они. И Ран имел право побыть с родителем. «Ты хоть можешь представить, как мы живем?» Не только Рен и Шинтаро страдали. Рану и Энджи тоже было непросто. Родители Рена держались на почтительном расстоянии и не навещали сына чаще раза в месяц, потому что не хотели его утомлять – в их присутствии Рен неосознанно выпрямлял спину и держался из последних сил. Но ведь с Раном и Энджи его связывали другие отношения? С ними он все же мог чувствовать себя свободнее. – Папе Рену будет полезно увидеть тебя и проследить за тобой, пока ты будешь поправляться, – сказал Шинтаро, сдаваясь. Вместо ответа Ран обнял его так, что Шинтаро на секунду усомнился в серьезности его травмы. Может быть, Рану нельзя было так напрягаться, но останавливать его не хотелось. В конце концов, Ран не так уж часто его обнимал – все нежности доставались Рену и Энджи. Вечером к Рану пришел его друг Камида-кун, которого Энджи уже привык называть Джин-куном, и они обсудили эти новости. Камида-кун, который был очень серьезным и миловидным омегой, явно расстроился, но при этом сказал, что лучше Рану и вправду побыть где-то в другом месте. В коридоре он и Шинтаро поговорили еще немного, уже без Рана. – В школе начнут тренировать замену для Ран-куна, – сказал Камида-кун. – Лучше ему этого не видеть. Подготовка к Кошиену не отменяется, все идет дальше. Ран столько сил отдал, а теперь будет вынужден смотреть со стороны, если останется. Ему действительно лучше уехать. – Хочешь поехать с ним? – предложил Шинтаро. – Ничего невозможного нет. Я устрою дела со школой, оплачу для тебя дорогу и проживание. Такахаши-сан, отец Рана сейчас очень болеет, поэтому тебе лучше с ним не видеться, но я могу снять для тебя дом неподалеку. Если родители согласятся поехать с тобой, будет еще лучше. Станете с Раном в одну школу на лекции ходить. Камида-кун смутился – его щеки и даже уши залились краской. Он был очень милым мальчиком. – Благодарю, – сказал он. – Но я вынужден отказаться. Мы готовим группу поддержки, и я ставлю хореографию для девочек. Спасибо, что подумали обо мне. Итак, Камида-кун отказался, и Шинтаро не стал настаивать. Перед отъездом Ран еще раз поговорил с Камида-куном по телефону, но этой беседы Шинтаро не слышал – решил, что молодые люди должны обсудить свои дела в приватной обстановке. Было удивительно, что у Рана уже развивалась своя личная жизнь, но когда они ехали в поезде, в одном из долгих разговоров выяснилось, что почти все одноклассники Рана уже имели опыт в сексе. А Ран еще был девственником. – Тебя не задирают? – спросил Шинтаро. – Не дразнят? – Нет. Я просто не говорю об этом. Не думаю, что будут задирать, даже если кто-то узнает что я еще не… ни с кем этого не делал. А во сколько лет ты это сделал? – Я… я ждал твоего папу до девятнадцати, но после расторжения помолвки через полгодика попробовал, что это такое – близость с омегой. Не могу сказать, что был сильно впечатлен, но и не разочаровался. Обычное дело. – Ты покинул школу девственником? – удивился Ран. – Да, – кивнул Шинтаро. – Тогда были немного другие нравы. Никто не осуждал тех, кто уже познал прелести секса в старшей школе, но все равно таких смельчаков было меньше половины. Было немного неловко вести такие разговоры с Раном, и Шинтаро с содроганием думал о том, как Рен вообще все объяснял этому ребенку. Когда-то Рен сказал, что подавился собственной слюной, когда объяснял, как выделяется смазка при сексе, и зачем она нужна – Ран слушал его так внимательно, и так пристально смотрел на него, что не смутиться было невозможно. Укладываясь спать, Шинтаро вспомнил об этом – он рассказал Рену, что впервые говорил с ребенком на тему секса, и по его спине пробегали табуны мурашек. Рен улыбнулся и приложил ладонь к его щеке. – Я горжусь тобой, – сказал он. – И я очень-очень скучал. – Ты представить не можешь, насколько сильно скучал я, – ответил Шинтаро, наклоняясь за поцелуем. Рен улыбнулся и притянул его к себе. Он был все таким же прекрасным, как и прежде, и Шинтаро совершенно не видел в нем никаких изъянов, хотя и понимал, что Рен сильно потерял в весе, а его кожа стала бледной и хрупкой. Шинтаро любил Рена без памяти, и эта мысль билась в голове каждый раз, возникая в самые странные моменты – когда они сидели на полу рядом с унитазом, когда он менял мокрые салфетки на его лбу поздней ночью, когда убирал осколки от стаканов, которые Рен ронял из-за слабости. Было бы разумнее заменить посуду, купить пластиковые наборы, но Шинтаро хотел, чтобы Рена окружали вещи, которые не кричали бы ему своим видом о том, как изменилась жизнь. Он любил переодевать Рена, стричь и брить его по утрам, целовать его горячие губы и чувствовать в них жизнь. – Я хочу, чтобы наш Ран тоже так полюбил кого-то в своей жизни, – сказал он, погасив свет и укладываясь на подушку. – Потому что это счастье. Рен нашел его руку в темноте под одеялом и очень мягко сжал ее. И вновь в мозгу вспыхнула та самая мысль. «Я тебя люблю».