Глава 17. По дороге к башне
1 августа 2024 г., 10:14
– Да что же вы такое творите на нашей кухне? Колдуете?
Танька вздрогнула, испуганно повернулась. Тут же встретилась взглядом с Моникой – и прочла в ее широко раскрытых глазах недоумение и тревогу.
Поспешно мотнула головой.
– Что ты! Это для коллекции.
Чуть подумав, Моника кивнула в ответ. Но брови у нее так и остались удивленно приподнятыми.
– Ну... для Университета, – решила пояснить Танька. – Знаешь, что это такое?
По правде говоря, особо на то, что ее поймут, она не надеялась: где Кер-Сиди с Университетом, а где Мавретания! Но Моника неожиданно снова кивнула – на сей раз вполне уверенно.
– Знаю. У меня там брат учился.
Теперь уже опешила сама Танька.
– В Университете?.. – пробормотала она. – В Кер-Сиди?
– Кажется, да, – чуть подумав, подтвердила Моника. – Точно где-то у вас – на Оловянных островах.
– На каком факультете? – внезапно вмешался Олаф.
Моника тут же повернулась к нему.
– На факультете?.. – удивленно повторила она. – Не знаю... Он чиновник сейчас – на таможне служит.
– Ясно... – уныло протянул Олаф.
А Танька, наоборот, оживленно встрепенулась. Неожиданная догадка вспыхнула у нее в голове. Ливиец – таможенный чиновник, выпускник Университета... Вряд ли таких найдется много в маленьком городке!
– А скажи, любезная домина Моника, – осторожно поинтересовалась Танька. – Твоего брата зовут, случайно, не Мичипса?
Брови Моники поднялись еще выше, а щеки сделались белыми, как мрамор.
– Откуда ты знаешь? – быстро проговорила она и бросила на Таньку подозрительный взгляд.
– Так леди Эм... – принялась было объяснять та – но тут же осеклась. Леди Эмлин явно не хотела, чтобы о ее путешествии в Африку знали посторонние.
– В общем... – продолжила наконец Танька, стараясь говорить как можно безмятежнее. – Мои друзья случайно познакомились с ним в порту, потом представили мне.
Щеки Моники чуть порозовели. Взгляд ее, однако, остался прежним – колючим, недоверчивым.
– Друзья? – задумчиво пробормотала она. – Случайно познакомились? Удивительное совпадение...
«Ну вот... – хмуро подумала Танька. – Теперь я точно колдунья. Не отмоюсь».
Странное дело: дома, в Глентуи, ее совершенно не смущала привычка камбрийцев называть студентов и выпускников Университета – всех без разбору: инженеров, исследователей, врачей, учителей – ведьмами и колдунами. Здесь же Танька, наоборот, опасалась такой репутации. Исподволь она ощущала, что на Придайне и за его пределами в одни и те же слова вкладывались разные смыслы.
Вслух она, правда, сказала совсем другое – и не о себе, а о Мичипсе:
– Он очень славный молодой человек.
– Славный, – кивнув, повторила Моника. – Да, это точно...
– Он так обрадовался, когда узнал, что мы приплыли с Придайна! – поспешно продолжила Танька. Почему-то ей казалось, что эти слова должны если не сблизить их с Моникой, то хотя бы немного растопить лед недоверия.
Увы, надежда ее, похоже, не оправдалась. Моника не проявила к Танькиным словам никакого интереса, лишь изобразила вежливую улыбку и чуть заметно пожала плечами. Это равнодушие оказалось настолько неожиданным, что Танька растерялась – в который раз уже за время их недолгого знакомства.
– Ты не подумай, Мичипса и правда хороший, – неожиданно заговорила Моника. – Просто мы с ним почти не видимся: у меня дети и таверна, у него служба. Да и вообще... Он на учебу уезжал – я сопливой девчонкой была, а когда вернулся – я уже овдоветь успела. Он, поди, меня нынешнюю и не знает-то, да и я его тоже.
«Вдова с детьми?.. – мысленно удивилась Танька, украдкой рассматривая совсем юное лицо Моники. – Когда же она всё это успела? И сколько ей вообще лет – шестнадцать, семнадцать?»
И опять вслух она заговорила совсем о другом – больше для того, чтобы отогнать неуместные мысли:
– Твой брат нам сейчас помочь пытается – вместе с моими друзьями к комесу порта пошел. Мы ведь к вам в город случайно попали, а вообще-то нас в Карфагене ждут.
– В гости? – неожиданно спросила Моника. – У тебя есть родня в нашей столице?
Не задумываясь, Танька кивнула. Затем на всякий случай попыталась уточнить:
– Ну у нас в Утике практика... А в гости – это заодно...
Моника как-то странно посмотрела на нее и вдруг тихо охнула. А у Таньки, и без того чувствовавшей себя очень неуютно, сердце провалилось в пятки. Похоже, ей предстояло пережить еще одно неприятное недоразумение – только вот какое?
– Что случилось, любезная домина Моника? – спросила она, тщетно пытаясь скрыть тревогу.
Щеки Моники, только что мраморно-белые, вдруг заалели.
– Прости, пожалуйста, меня за любопытство... – пряча глаза, вымолвила она. – Но правда ли, что у правительницы вашего острова уши... очень необычные?
Ответить Танька не успела. Внезапно напомнил о себе неприметный человек, вошедший на кухню вместе с Моникой и Олафом, – немолодой бородатый мужчина в местном, похожем на монашескую рясу балахоне с откинутым на спину остроконечным капюшоном. Сорвавшись с места, он стремительно подлетел к Таньке, а затем низко склонился перед ней и торжественно произнес приторно-почтительным голосом:
– Добро пожаловать в наш город, великолепная!
* * *
От того, что в Таньке признали племянницу Анастасии, совершенно предсказуемым образом ничего страшного не случилось. Более того, Моника, вопреки Танькиным опасениям, после этого не только не оробела, но даже приободрилась. Определенно, дочь заморской императрицы была в ее глазах куда лучше подозрительной чужестранки не совсем человеческого облика. Зато теперь у Таньки появилась надежда очень быстро отправить о себе весточку в Карфаген. И помощь в этом ей предложил не кто-нибудь, а сам ее «разоблачитель» – человек в ливийском балахоне, у которого оказались звучное римское имя Сервилий Афр и почтенная должность кентуриона городской стражи. Впрочем, Танька сильно подозревала, что к ее опознанию приложил руку еще и Олаф: очень уж загадочно тот улыбался, да еще и украдкой на нее поглядывал. На Олафа она почти обиделась – хотя, конечно, понимала правильность его решения. Разумеется, после предложения Сервилия Танька задерживаться в таверне не стала. Сервилий уверенно повел их с Олафом вверх – прямиком к возвышавшейся над городом башне гелиографа. Танька, и без того умаявшаяся за время своих бестолковых метаний, едва поспевала за ним. Олаф, похоже, тоже быстро устал. Виду он не подавал, однако крупные капли пота, катившиеся по его лбу, говорили сами за себя. Впрочем, Танька ему даже завидовала: сама-то она не потела, но от этого переносить жару было только труднее. Остальные ее спутники чувствовали себя под африканским солнцем значительно увереннее. Впрочем, это было и неудивительно: все они были местными уроженцами, привыкшими к здешнему климату. Тем не менее Вибий и Сервилий на улице все-таки прикрыли головы капюшонами, сразу же вновь сделавшись похожими на призраков-кольценосцев. А Моника, тоже отправившаяся к башне, и без того не снимала с головы накидки. Моника, по правде сказать, Таньку в очередной раз удивила. Стоило мимоходом упомянуть в разговоре сэра Эвина, как она забеспокоилась. Щеки ее вдруг раскраснелись, в глазах появился странный блеск. – Так Эвин служил на твоем корабле? – торопливо спросила она, как только Танька закончила фразу. – Ну да, – недоуменно подтвердила Танька. – Только почему на моем? Просто военный корабль, который шел в Александрию и на которым нас должны были заодно довезти до Карфагена. – Он хороший... моряк? – тут же продолжила Моника, странно запнувшись. Танька в ответ пожала плечами. Кто она была такая, чтобы судить о профессиональных качествах моряков? – Ну... Вряд ли бы плохого моряка назначили старшим офицером... – чуть подумав, произнесла она неуверенно. По правде сказать, продолжать этот разговор Таньке не хотелось совершенно. Воспоминания о сэре Эвине у нее остались сумбурные и не слишком приятные, к тому же не отпускало странное, совершенно нелогичное чувство вины перед ним. Моника еще больше покраснела и спрятала глаза под длинными густыми ресницами. – Зря ты с непокрытой головой ходишь, великолепная, – сказала она ни с того ни с сего. – Ты северянка, тебе наша жара непривычна. Вздохнув, Танька нащупала рукой откинутую на спину шляпу, покорно нахлобучила ее себе на голову. Шляпа, взятая в дорогу по маминому настоянию, казалась ей некрасивой и вообще нелепой, в Камбрии таких не носили. Но голову под ней напекало и правда меньше. – Спасибо, домина Моника, – честно поблагодарила Танька. Та молча улыбнулась ей в ответ. Некоторое время они медленно взбирались к вершине холма по узкой улочке. Подъем делался всё круче, с непривычки у Таньки стали побаливать ноги. И все-таки она старалась не отставать. Не только потому, что спешила подать весточку знакомой лишь по чужим рассказам тетке. «Как я могу быть слабой? – неотступно сидело в ее голове. – Мне же в поле работать надо!» Сервилий вдруг замедлил шаг. Обернулся. – Тебе помочь, великолепная? – Нет-нет... – вскинулась Танька. – Я сама! Покладисто кивнув, Сервилий вновь ускорился. Быстро нагнав Вибия, он что-то шепнул тому, и оба остановились. Танька и Моника, не сговариваясь, остановились тоже, оказавшись шагах в пяти позади мужчин. Олаф прошел еще немного, а затем с недоумением обернулся и нахмурился. – Скажи, великолепная, а из-за чего Эвин оставил корабль? – вдруг шепнула Моника. Танька опешила. Ей-то казалось, что разговор о сэре Эвине закончен. И, разумеется, ни о противостоянии между сэром Эвином и сэром Гарваном, ни о причине их ссоры рассказывать она не хотела. Неведомая судьба Родри, из-за которого всё это произошло, была еще одной ее головной болью. Пришлось выкручиваться – подбирать общие фразы, правдивые, но ничего толком не объясняющие. – Ну... – неуверенно протянула Танька. – Насколько я знаю, он не нашел общего языка с капитаном, и... Моника кивнула, грустно вздохнула. – Понятно. Да, такое иногда случается – мне муж рассказывал. Танька настороженно посмотрела на нее. Странная догадка пришла ей в голову: а ведь Моника, похоже, присоединилась к ней только для того, чтобы расспросить об Эвине! Но зачем? Неужели влюбилась – в этого не слишком приятного человека, высокомерного и мстительного? Разумеется, она промолчала – и не только из опасения обидеть Монику. Все-таки в сердечных делах она ничего не смыслила – да и вообще, могла ли она, сида, судить о чувствах человеческой женщины? А в том, что ее собственные чувства были не как у людей, Танька знала с малолетства. «Ты тоже человек», – убеждала ее в детстве мама – но при этом сама же приучала всё время управлять собой и сдерживать неуместные порывы. Порывы, которые даже в голову не пришли бы никому из ее знакомых! Моника тоже замолчала. Пару мгновений они смотрели друг на друга: Танька – щурясь от яркого солнечного света, Моника – смущенно опустив ресницы. Взгляд Таньки помимо ее воли сосредоточился на темных точках и линиях, окружавших глаза ливийки. «Эх, расспросить бы про узоры на ее лице... – вдруг пришла ей в голову неожиданная и явно неуместная мысль. – Интересно, это знак клана, как у пиктов, или что-то другое?» А еще через мгновение их безмолвное переглядывание прервал Вибий. Развернувшись, он сделал шаг Таньке навстречу, а затем неспешно протянул руку и разжал ладонь. С удивлением Танька увидела на ней свои потерянные очки – вернее, изрядно покореженную оправу без стекол. – Совсем забыл сказать... – неуверенно произнес Вибий. – Эр кентурион нашел эту вещь на мостовой возле таверны. Это твое, великолепная? Танька едва сдержала вздох облегчения. Чувство благодарности к этому едва знакомому человеку – судя по всему, тоже офицеру городской стражи – захлестнуло ее, пусть даже очки, лишившись стекол, превратились в бесполезную скрученную проволочку. Зато теперь можно было попытаться переменить разговор и больше не касаться неприятных, болезненных тем. – Да, это мои очки, доминэ Вибий, – поспешно подтвердила она и, заметив недоумение у того на лице, тут же принялась объяснять: – Солнцезащитные очки – это такая защита для глаз – они у меня не любят яркого света. Увы, в очках разбились стекла, и теперь они сделалась бесполезными... Вибий задумчиво посмотрел на помятую оправу и сочувственно кивнул. – Насколько мне известно, на гелиографической станции есть умелый оптик, – вдруг вмешался в разговор Сервилий. – Я полагаю, великолепная, он смог бы привести вашу вещь в порядок. – А и в самом деле, – сразу же согласился с ним Вибий. И мужчины принялись обсуждать искусность здешнего мастера-оптика, как оказалось, не только поддерживавшего в исправности большое зеркало гелиографа, но и умевшего изготавливать всевозможные увеличительные стекла и подзорные трубы. А Моника, к Танькиному облегчению, явно заинтересовалась их разговором и теперь внимательно вслушивалась в него, вроде бы совсем позабыв про Эвина. Сама Танька тот разговор тоже выслушала – от начала до конца. И ничего полезного для себя из него не вынесла, только огорчилась. Оказалось, Сервилий и Вибий имели весьма смутное представление об очках – не только о солнцезащитных, но и об обычных. Хуже того, и телескопы, и микроскопы они считали устройствами чуть ли не волшебными, шлифовку стекол – загадочным, почти магическим обрядом, а к местному оптику относились как к самому настоящему колдуну – не зловредному, но далеко не безобидному. Это невежество двух офицеров казалось удивительным для страны, старательно державшейся римских обычаев. Ведь римлянам свойства стеклянных линз были хорошо известны: о них писали и Сенека, и Клавдий Птолемей, и всё тот же Плиний. Неприятная догадка внезапно пришла Таньке в голову: неужели за звучными именами местных жителей, за римскими названиями здешних учреждений и чиновничьих должностей, за живой, почти не испорченной латынью здесь совсем не осталось римских знаний? Разумеется, верить в такое не хотелось. Чуть подумав, Танька вроде бы нашла объяснение этой несуразице. Ликсус ведь всего лишь крохотный городок на окраине огромной страны! Разве можно судить по нему обо всей Африканской империи, в которой есть и величественный Карфаген, и Большой Лептис, неспроста зовущийся Африканским Римом, и древняя Утика, оправившаяся от многовековой дремоты после появления в ней университетской исследовательской станции? К тому же правит Африкой базилисса Анастасия – не только сестра мамы по крови, но и ее ученица... Что ж, такое объяснение выглядело вполне логичным. Вот только до конца убедить себя в его правильности Танька так и не сумела. Неприятное предчувствие ее не оставило, лишь немного притихло. И разумеется, ни тревогу за Родри, ни чувство вины перед сэром Эвином оно не заглушило.* * *
Сервилий и Вибий торопить «великолепную», конечно же, не посмели – терпеливо дождались, пока она переведет дух. Впрочем, опомнилась Танька довольно быстро. Совсем отдохнувшей после подъема она себя не ощущала, но потакать своей слабости не собиралась категорически. Сердце успокоилось, дыхание выровнялось – и ладно! Первым делом она повернулась к Монике. Спросила на всякий случай: – Ты уже пришла в себя? Сможешь идти? – Конечно, смогу, – не раздумывая, кивнула та в ответ. – Я же к нашим холмам привычная, каждый день вверх-вниз бегаю. Внезапно Танька ощутила укол досады: Моника – и та ее сильнее! Тут же осадила себя: а с какой, собственно, стати Моника – молодая, здоровая, привычная к труду – должна была быть слабой? А затем, собравшись с силами, она решительно шагнула вверх по тропе. Мужчины тотчас же оживились. Сервилий посмотрел на Таньку с явным сомнением на лице, но затем покладисто кивнул и тоже двинулся с места. Вибий последовал его примеру. Олаф замешкался. Он склонился над небольшим придорожным кустом и сосредоточенно рассматривал его вытянутые овальные листочки. Поравнявшись с Олафом, Танька не утерпела – полюбопытствовала: – Что-то интересное? Олаф рассеянно кивнул, затем покачал головой, затем чуть подумал и снова кивнул. – Пока не уверен, но похоже, – пробормотал он задумчиво. – Да вы идите, я догоню. На мгновение Танька заколебалась: не задержаться ли, не порасспрашивать ли Олафа о его находке? Рассказывать о растениях тот умел – и каждый раз Таньку чем-нибудь удивлял. И ведь вроде бы учились они на одном и том же факультете, в одной и той же группе, у одних и тех же преподавателей! В итоге она все-таки отложила расспросы на потом. Сейчас нужно было как можно скорее добраться до гелиографа и послать весточку. Ко всему прочему, гелиограф вроде бы нуждался в ярком дневном свете, а солнце уже явно перевалило далеко за полдень. Сколько времени требовалось для подготовки и отправки сообщения, Танька не знала и рисковать не хотела. Потом они впятером – впереди Сервилий и Вибий, за ними Танька и Моника, а позади всех Олаф с веточкой в руке – еще долго поднимались к вершине холма. Дома́ и заборы давно остались позади, улица превратилась просто в дорогу – узкую и немощеную. По сторонам от нее тут и там среди камней виднелись чахлые растения. После недавнего разговора с Олафом Танька невольно всматривалась в них в надежде заметить что-нибудь интересное. Но, как назло, все попадавшиеся ей на глаза растения оказывались на удивление знакомыми еще по Придайну: то это были буроватые кустики вереска, то ощетинившаяся колючими листочками иглица, то самая обычная полынь с глубоко рассеченными листьями, темно-зелеными сверху и словно посеребренными с нижней стороны. Не лучше дело обстояло и с насекомыми: то ли они попрятались от дневной жары, то ли их распугали Вибий и Сервилий, но за весь подъем Таньке так и не встретилось ни жука, ни бабочки, ни кузнечика. Только наверху, уже поднявшись на холм, на бледно-голубом цветке дикого цикория она наконец заметила одинокого жука – маленького, рыжего с черными пятнышками, окраской похожего на божью коровку, но большеголового и длинноусого. Жук показался ей незнакомым – а значит, его следовало взять с собой. Ни пинцета, ни пробирок у Таньки с собой не было – заблаговременно не позаботилась, а выпрашивать у Олафа постеснялась. Пришлось снять жука с растения пальцами и зажать в кулаке. Шедшая рядом Моника удивленно покосилась на нее, затем неуверенно спросила: – Это тоже для Университета? – Ага, – подтвердила Танька. – Для коллекции. Моника чуть задумалась, затем покладисто кивнула. На лице у нее так и осталось выражение недоумения. А спустя пару мгновений их нагнал Олаф – и сразу же деловито спросил: – Тебе пробирка нужна? Пришлось соглашаться: не таскать же жука в руке всё время! – Там внизу на полыни такие тоже были, – внезапно сообщил Олаф, опуская Танькину добычу в пробирку. – Ну или похожие. Танька растерянно моргнула, затем тихонько охнула. – Я собрал штук пять, – Олаф подмигнул ей, улыбнулся. – Все уже здесь. – И он похлопал ладонью по своей холщовой суме. Мгновение Танька осознавала услышанное – а потом просияла. Не надо было бежать назад, лихорадочно отыскивать и собирать образцы, потом догонять ушедших вперед спутников!.. – Олле, миленький... – только и смогла она вымолвить. – А можно я спрошу?.. – вдруг осторожно подала голос Моника. Танька удивилась, но кивнула. Краем глазом она заметила, что Олаф тоже кивнул, причем как-то очень уж энергично. – Объясни мне, великолепная... – тут же приободрилась Моника... – Ну вот моего брата в Университете научили законам, и теперь он смог стать чиновником. А никаким букашкам и травам его там вроде бы не обучали. Ну так а зачем чиновнику всякие сороконожки?.. Ответить Танька не успела. По правде говоря, она даже не вполне поняла, к чему Моника клонит. Зато Олаф, похоже, понял ее сразу и вроде бы правильно. – Травы и деревья используются в медицине, любезная домина Моника, – уверенно начал он. – Поэтому надо изучать и их свойства, и их разнообразие – не чиновникам, а врачам, конечно. А сороконожки... Неожиданно Олаф запнулся. Брови его сдвинулись к переносице. Некоторое время он задумчиво молчал, затем тяжело вздохнул. – Ну, в общем, их тоже надо изучать... – произнес он наконец неуверенно. Моника, отвлекшаяся было на Олафа, снова посмотрела на Таньку. Та пожала плечами. Искать ответы на непростые вопросы, поднимаясь на жаре по крутому склону, ей было явно не по силам. – Я потом отвечу тебе – когда со всем разберусь, – ответила Танька наконец. Получилось, конечно, двусмысленно: то ли это означало «когда она отправит весточку по гелиографу», то ли «когда сама себе ответит на вопрос». По счастью, Моника переспрашивать не стала, лишь почтительно склонила голову. Вскоре подъем закончился. Тропа внезапно оборвалась. Танька обнаружила себя стоящей на ровной, усыпанной щебнем площадке. Совсем неподалеку виднелась башня гелиографа – сложенная из больших неотесанных камней, в нижней четверти угольно-черная, а выше рыжевато-серая. Танька отчетливо разглядела на ее верху окруженную перилами площадку, а на площадке обнаружила странное сооружение – не то будку, не то большой ящик – и фигуру в белом балахоне рядом. Солнце сейчас находилось у Таньки за спиной, и от нее и ее спутников по щебню протянулись к башне длинные причудливые тени. «И в самом деле скоро закат, – подумалось Таньке. – Успеть бы!» И тотчас же в голову ей хлынули вопросы один другого тревожнее и неприятнее. Нашлись ли наконец леди Эмлин и Гундульф? Как-то там «инженерные девушки» – а вдруг они, не дождавшись возвращения «мэтрессы Зои», ударились в панику? Что сейчас с Брид, оправилась ли она после перегрева? И, самое скверное: вдруг обещанный корабль уже пришел, а они с Олафом бродят в другом конце города?! За такими мыслями Танька даже не заметила, как оказалась возле самой башни. А опомнилась она, когда Сервилий остановился перед дверью и тихим приторно-вкрадчивым голосом произнес: – Ты доверишь мне переговорить со стражей, великолепная? Или желаешь сама? Не задумываясь, Танька кивнула в ответ. Тотчас же она заметила устремленный на нее недоуменный взгляд Сервилия. – Э-э-э... великолепная? – переспросил тот растерянно. – Пожалуй, лучше ты, почтенный Сервилий... – поспешно проговорила Танька. Недавний испуг Моники был еще свеж в ее памяти. А вооруженные стражники – это совсем не то, что миролюбивая трактирщица! Сервилию она ничего объяснять, конечно же, не стала. Но свою прическу на всякий случай поправила. А потом еще и опустила поля шляпы пониже – для пущей надежности.* * *
Времени Сервилий терять не стал – кивнул Таньке и тотчас же ухватился за привешенное к дверной доске бронзовое кольцо-молоток. Один за другим раздалось три гулких удара. Вскоре за дверью послышались шаги. Спустя немного времени дверь приоткрылась, и в проем выглянул высокий худощавый солдат с темно-коричневым, как спелая сосновая шишка, лицом и угольно-черными курчавыми волосами – явный уроженец дальнего юга. Пару мгновений он, щурясь, всматривался в лицо Сервилия, а затем вскинул руку в военном приветствии. Потом Сервилий довольно долго разговаривал с солдатом – втолковывал ему, кто такая «великолепная» и зачем ей понадобился гелиограф. Разговор этот шел, разумеется, на латыни, но солдата Танька понимала с трудом – из-за его странного акцента, непохожего ни на ливийский, ни вообще на какой-либо знакомый. Сама же она всё это время украдкой разглядывала его, изумляясь и оттенку его кожи, и непривычным, но по-своему красивым чертам его лица. О том, что на Африканском континенте, кроме узкой полосы между Средиземным морем и Великой пустыней, живут чернокожие племена и народы, Танька, разумеется, знала, но видеть их представителей ей прежде доводилось только на рисунках. И все-таки одно дело – судить о чем-то по картинкам или книжкам, и совсем другое – увидеть наяву. «А ведь он совсем как я – тоже не такой, как все!» – вспыхнула в голове у Таньки внезапная мысль. Солдат, впрочем, своей необычной внешностью явно не тяготился. Более того, он определенно знал себе цену! Даже на Сервилия – ни много ни мало кентуриона – он смотрел с плохо скрываемым пренебрежением: видимо, в глазах легионера служить в городской страже даже офицером было чем-то несто́ящим, не заслуживающим уважения. Когда речь зашла о «великолепной», солдат несколько оживился. Правда, особого почтения к Таньке он поначалу не проявил, а лишь смерил ее взглядом с головы до ног, покачал головой и удивленно цокнул языком. Затем в разговор вмешался до сих пор молчавший Вибий. Его грозный тон возымел действие. – Я доложу кентуриону, – торжественно объявил солдат. – Ждите. С этими словами он захлопнул дверь. Танька и ее спутники остались на улице, на только-только начавшей спадать дневной жаре. Томительно потянулось время. Первым нарушил молчание Сервилий. – Должно быть, он не понял, с кем имеет дело, – буркнул он недовольно. – Понабирали в легионы варваров, которые даже языка толком не знают! Попробовали бы они такое во времена Юлия Цезаря! По правде сказать, слова Сервилия Таньку изрядно покоробили. В памяти у нее тут же всплыли образы пиктских воинов – Талорка, Кинге, Фиба, Морлео – гордых, отважных и великодушных, как лучшие из римлян, несмотря на свои причудливые татуировки и странные «варварские» одеяния. Затем ей вдруг вспомнилось, что африканские горожане называют варварами ливийцев. Не удержавшись, Танька украдкой бросила взгляд на Монику. Та на Сервилия, похоже, тоже обиделась. Опустив голову, она угрюмо рассматривала лежавшую перед дверью каменную плиту, и щеки у нее были ярко-пунцовыми. Видимо, почувствовав на себе Танькин взгляд, Моника вздрогнула и выпрямила спину. Глаза ее ярко сверкнули – и тут же снова спрятались за опущенными ресницами. Не придумав ничего лучше, Танька ободряюще улыбнулась ливийке. Моника ответила тем же – но улыбка у нее получилась грустной и неискренней, отчего сразу сделалось неловко. Смутившись, Танька вновь повернулась к Сервилию. Невольно задержала взгляд на его откинутом капюшоне, походившем сейчас на причудливый бесформенный воротник. «Что же ты сам тогда одеваешься, как ливиец?» – завертелась на языке колкая, насмешливая фраза. Но промолчала, сдержалась. Кто знает, зачем двум офицерам городской стражи понадобилось надеть на себя эти странные балахоны: вдруг это требовалось им по службе? Выдавала же леди Эмлин себя до недавнего времени за гречанку Зои! Впрочем, почему «выдавала», а не «выдает»? «Инженерные девушки» вроде бы до сих пор ее так и называют... Не удержавшись, Танька вздохнула. Странные повороты судьбы леди Эмлин удивляли ее, не давали покоя, а недавнее загадочное исчезновение тревожило. – Думаю, долго ждать не придется, великолепная, – с угодливой почтительностью произнес Сервилий, явно истолковав ее вздох по-своему. – Но если прикажешь... – Я подожду, ничего страшного, – откликнулась Танька, с усилием изобразив на губах любезную улыбку. Как ни боролась она с собой, Сервилий раздражал ее всё сильнее. Однако сейчас он помогал ей и ее друзьям – а значит, следовало быть благодарной. Ждать и в самом деле пришлось недолго. За дверью снова послышались шаги. На этот раз явно шли двое – Танькин слух в таких случаях не подводил. Дверь распахнулась тоже иначе: резко, с громким хлопком. И на пороге показался не прежний чернокожий солдат-южанин, а полноватый, но крепкий мужчина в добротной красной тунике. Его выпяченный живот был украшен широким узорчатым поясом, блестевшим желтым металлом. Маленькие глазки под густыми черными бровями и совсем не по-римски вздернутый нос придавали мужчине странное сходство с барсуком. Мужчина окинул всех пятерых подозрительным взглядом, затем вновь остановил его на Таньке. – Это ты называешь себя дочерью британской базилиссы? – с насмешкой в голосе произнес он. Танька опешила. К такой встрече с кентурионом подразделения, обслуживающего гелиограф, – а это был, несомненно, именно он – она была решительно не готова. – Но почтенный Куриан... – робко заговорила Моника, однако под суровым взглядом кентуриона тут же запнулась и замолчала. Кентурион брезгливо поморщился, махнул рукой. – Помолчи, женщина, – буркнул он. – И вообще, почему ты здесь, а не в Исуловой таверне? – Выслушай меня, Куриан, – вдруг вмешался Сервилий. – Я говорил с этой девушкой – и у меня нет сомнений, что она говорит правду. Лицо кентуриона посуровело. – Не говори глупостей, Афр, – жестко произнес он. – Базилисса Августина ни за что не доверила бы свою дочь варвару-готу, способному поднять руку на лицо, облеченное властью. – Что? – изумленно переспросил Сервилий. А Танька тихо ахнула: – Гундульф!.. Кентурион вновь повернулся к ней. – Так вот, значит, как его зовут... – протянул он удовлетворенно, а затем сделал приглашающий знак рукой: – А ну-ка зайди! Выбора не было: так или иначе, а в башню надо было попасть – теперь уже не только ради гелиографа, но еще и из-за Гундульфа. Танька покорно кивнула. Кентурион посторонился, открывая проход. – Заходи-заходи, не смущайся. Глубоко вдохнув, Танька зажмурилась и решительно переступила через порог. «Словно в омут ныряю», – мелькнуло у нее в голове. – Милости прошу и вас, господа, – раздался за ее спиной голос кентуриона. Следом послышались шаги – четкие, уверенные – Сервилия, чуть пришаркивающие – Вибия, неровные – Олафа. – А ты, трактирщица, обожди, – снова подал голос кентурион. – Не до тебя тут. Сердце у Таньки вдруг упало. Вроде и не одна она вошла в башню, и даже не только с полузнакомыми Сервилием и Вибием, но еще и с верным другом Олафом, столько раз ее выручавшим, а все равно равно сейчас ею овладело неприятное предчувствие. Ко всему прочему, стало неспокойно еще и за Монику, брошенную в одиночестве на площадке перед башней. Нет, все-таки сейчас происходило что-то подозрительное и явно нехорошее! Сделав пару шагов и миновав уже знакомого чернокожего солдата, Танька остановилась, затем обернулась. – Эрэ офицер... – решительно начала она. – Иди вон туда, – хмуро перебил ее кентурион, указав на низенькую дощатую дверь. Машинально Танька кивнула, но так и не двинулась с места. Как наяву перед ее глазами встала тесная каморка со щелястыми стенами – чулан в доме батского шерифа Кудды.Тут же вспомнились волосатые ручищи неопрятного, пахнущего по́том англского кэрла – ее тогдашнего тюремщика, грубого и беспощадного. «Неужели и тут измена?!» – вспыхнула вдруг в голове пугающая догадка. – Куриан, что ты задумал? – словно услышав ее мысли, обеспокоенно произнес Сервилий. – Ничего особенного, – усмехнулся кентурион в ответ. – Хочу ее кое о чем расспросить. – Я пойду с ней! – вдруг громко произнес стоявший позади него Олаф. Кентурион неторопливо повернулся к нему. Пожал плечами: – Да пожалуйста. И тогда, сразу почувствовав себя увереннее, Танька шагнула к двери.
