Глава 32. Песня в ночи
2 мая 2025 г., 12:00
Мальчишки носились по часовне как угорелые. Они громко топали, смеялись, непрестанно выкрикивали непонятные, странно звучащие слова. Эвин, давно отвыкший от детей и никогда особо их не любивший, едва сдерживал раздражение. В конце концов, здесь было место для молитв, а не для беснований!
Но раздражаться ему не хотелось. Тем более – в присутствии Моники. А та и не думала утихомиривать расшалившихся сыновей. Устроившись прямо под иконой неведомой Эвину святой, она сидела на полу и умиленно любовалась ими – по крайней мере, так это выглядело со стороны. И, конечно, до Эвина Монике больше не было никакого дела. «Что ж, – мрачно размышлял тот. – Матери всегда любят своих детей – и никто другой им не нужен. А я исполнил, что обещал, и теперь могу убираться на все четыре стороны!» Что сын Моники отыскался, в общем-то, без его помощи, в голову Эвину почему-то не приходило.
Но если перемена, случившаяся в Монике после обретения потерянного сына, вызывала в душе Эвина всего лишь мрачную печаль, то поведение старой гречанки раздражало его, пожалуй, даже сильнее, чем детские крики и беготня. Нет, та вроде бы не совершала ничего дурного, ничего предосудительного. Фула всего лишь молилась. Она подползала на четвереньках то к одной иконе, то к другой, жалобно всхлипывала, подвывала, а затем торопливо, глотая слова, бормотала греческую молитву, исступленно крестилась и с силой билась лбом о твердый земляной пол. Всё это выглядело так убедительно и так благочестиво... Вот только Эвин прекрасно помнил и недавние взывания Фулы к Четверым, и знак «колёсников», криво намалеванный ею на кухонной стене. И это внезапное обращение столь ревностной «колёсницы» в христианство бесило его, пожалуй, еще больше, чем то, что Фула даже не попыталась попросить прощения у Моники за похищение ее сына.
– Давно ли ты, старая, христианкой заделалась? – не утерпев, произнес он вполголоса по-гречески.
– Оставь ее в покое, – тихо попросила Моника. – Разве ты не видишь: ей и без того плохо!
Эвин поморщился, но промолчал. Спорить с этой по-прежнему притягательной для него женщиной у него не хватало духу.
А Моника, перейдя на совсем тихий шепот, продолжила:
– Не суди Фулу строго. Она ведь Рруза от смерти спасла... правда, сама же его чуть не погубила.
В ответ Эвин растерянно кивнул, хотя толком так ничего и не понял.
– Ты не знаешь ливийского языка, – пояснила Моника. – А она мне всё рассказала. И про Исула, и про Монтиколу, и про жертвоприношение... Я надеюсь, Господь простит ее за содеянное – она ведь вовремя опомнилась!
В тот же миг за окнами на миг посветлело – словно молния полыхнула в ночном небе. Дети и гречанка разом замерли и замолчали. Удара грома, однако, за вспышкой не последовало.
– Ну вот! – воодушевленно произнесла Моника и перекрестилась. – Я же говорила!
* * *
– Обожди! – внезапно послышался за спиной у Брид негромкий шепот. От неожиданности Брид едва не выронила нож. Резко остановившись, она замерла примерно в полушаге от угла сарая – по крайней мере, так показалось ей в темноте. Еще через мгновение Брид сообразила: да это же Фи! А та снова подала голос: – Не спеши. Не видно же ничего! Брид обернулась. Фыркнула с досадой: – Фиона? Ты зачем за мной увязалась? В ответ подруга тихо хмыкнула: – Думаешь, я тебя одну отпущу? Брид испуганно приложила палец к губам. Тут же она опомнилась: в темноте же ничего не видно! – Тс-с-с... – прошипела она, обернувшись. – Тут эти... Кого она имела в виду, Брид пояснить не успела. Кто-то тяжелый и сильный вдавил ее в стену, и тотчас же невидимая ладонь грубо сжала ей грудь. – О! – раздался над ее головой незнакомый мужской голос. – Та́кшишт! От неожиданности, испуга и боли Брид громко взвизгнула. Затем, не раздумывая, она вслепую лягнула незнакомца, отчаянно надеясь попасть тому в пах. Но колено ее угодило в пустоту, а сама она едва не рухнула на землю. Жалобно зазвенел упавший на землю нож. А схвативший Брид незнакомец лишь громко расхохотался прямо над ее ухом. – Ах ты скотина, чтоб тебя пёс сожрал! – где-то совсем рядом отчаянно, но беспомощно выкрикнула Фи. Конечно, лучше от этого Брид не стало: наоборот, мужчина еще крепче прижал ее к стене. Брид изо всех сил дернулась, пытаясь высвободиться, а потом закричала – просто от отчаяния, не надеясь ни на чью помощь. Но помощь все-таки пришла – нежданная и загадочная. Яркая вспышка внезапно озарила окрестности, высветив разбросанные по земле камни и чахлые кустики бурьяна. Мужчина резко отпрянул, железная хватка его ослабла. Его рука, только сжимавшая грудь Брид, оказалась прямо перед ее лицом. И тогда Брид, не раздумывая, вцепилась зубами в эту волосатую, остро пахнущую по́том руку, тут же ощутив во рту солоноватую, отдающую железом влагу. Непроизвольно Брид разжала челюсти – и в тот же миг ощутила, как к ее горлу неодолимо подступает тошнота. Зарычав, мужчина отшатнулся. В следующее мгновение что-то темное мелькнуло над его головой и послышался тяжелый звук удара. Мужчина мешком повалился на землю, напоследок едва не подмяв Брид под себя. – Вот тебе! – раздался звонкий голос Фи. – Получай! Еще через мгновение таинственный свет померк, и в окрестности сарая вновь вернулась ночная тьма. А Брид, только что едва увернувшаяся от падавшего на нее тела, скорчилась рядом с ним в мучительном приступе рвоты.* * *
– Ладно. Пошли! – подавив в себе страх, решительно произнесла Илет. – Пошли! – твердо повторила Серен. И они вдвоем двинулись вперед по дороге. Сначала Илет по привычке вырвалась вперед, но быстро опомнилась. Обернувшись, она протянула руку Серен. – Держись за меня! Та вдруг растерялась. Пролепетала неуверенно: – Но ведь я платье придерживаю... – Мне твои голые коленки не интересны, – хмыкнула Илет в ответ. – А мужчин здесь нет. Да и темно к тому же – все равно ничего не рассмотреть! – И правда не рассмотреть... – покорно согласилась Серен и тут же ухватилась за ее пальцы. Так, держась за руки, словно две близкие подружки, они и продолжили путь. Поначалу, несмотря на темноту, девушки довольно быстро продвигались вперед, взбираясь всё выше и выше по пологому склону. В слабом свете звезд Илет все-таки различала у себя под ногами ровную, лишенную растительности поверхность дороги, и это придавало ей уверенность. Вскоре, однако, на пути девушек начали попадаться торчащие из земли упругие прутики – где поодиночке, а где целыми пучками. Сначала Илет не придавала им значения: это ведь были не кусты и не деревья, которым уж точно не полагалось расти на дороге. Однако постепенно прутиков становилось всё больше, они делались всё гуще и всё сильнее били ее по ногам. Спохватилась Илет, лишь когда у нее под ногами оказался сплошной ковер из жестких колючих побегов. В растерянности она замедлила шаг, а затем и вовсе остановилась. – Илет, миленькая... – вдруг встревоженно проговорила Серен. – Мы ведь куда-то не туда забрались! «Не туда – это уж точно!» – мысленно вздохнула Илет, наступив на очередной куст бурьяна. Вслух она, разумеется, этого не произнесла. Не хватало еще, чтобы Серен переполошилась и заревела! – Мы немножко в сторону свернули, – сказала она, старательно изобразив спокойствие и уверенность. А потом еще добавила для верности: – Ты, главное, не бойся! – Я и не боюсь, – неожиданно откликнулась Серен. – Кого мне бояться? Пиратов-то тут нет! По правде сказать, голос у нее по-прежнему дрожал. Впрочем, Илет решила сделать вид, что она этого не заметила. – Вот именно! – поспешила согласиться она. – Сейчас разберусь, куда идти дальше. И тут Серен ее изрядно удивила. – Хочешь, я тебе помогу? – вдруг предложила она. – Ты?! – Ну да... – сбивчиво заговорила Серен. – Я знаю, как найти по звездам север – нас ведь этому учили... Сначала отыскиваешь в небе Плуг – ну Большую Медведицу. Потом отсчитываешь вверх от переда Плуга пять высот его лемеха – и попадаешь прямо в кончик хвоста Малой Медведицы. Там-то Полярная звезда и есть! – Хм-м... – задумчиво произнесла Илет. Вообще-то ничего нового для себя она сейчас не услышала – вот только ей самой было под силу найти на небе разве что Луну. Последние лет семь звездное небо казалось ей не россыпью светящихся точек, а мутным, расплывчатым маревом. – Я уже и Плуг нашла, и Малую Медведицу тоже! – гордо сообщила между тем Серен. – А вот и Полярная звезда! Нам ведь на юг надо – значит, она должна остаться у нас за спиной... Илет, миленькая, я, кажется, поняла, куда нам идти! Ну пойдем же! – Ну пойдем, – неуверенно согласилась Илет. Хотя до конца сомнения ее так и не оставили, кажется, впервые она почувствовала к Серен нечто вроде доверия. А еще через мгновение впереди вспыхнул яркий свет. Взору опешившей Илет предстала Булгарская башня, внезапно уподобившаяся исполинской свече, увенчанной языком белого огня. Сейчас, на фоне ночного неба, она казалась и ближе, и гораздо выше, чем выглядела до заката, а пылавший на ее вершине огонь был невероятно ярким. За короткое время, пока он горел в полную силу, Илет успела рассмотреть и усеянную каменными глыбами пустошь, и заросший густым кустарником овраг, и тянущуюся вдоль оврага ленту дороги, и совсем близкую коробку сарая, и копошащиеся возле нее темные фигуры не то людей, не то животных. Затем пламя потускнело и сильно уменьшилось, но до конца все-таки не погасло. Обломки скал, кусты и даже дорога снова исчезли, но крыша и стены сарая по-прежнему темнели на фоне подсвеченного с башни серого склона холма. – Илет! – вдруг снова подала голос Серен. – Ты видела, там у сарая дрались? – Не-ет... – неуверенно протянула Илет в ответ. – То есть кто-то там вроде бы был, но... – Там дрались! – настойчиво повторила Серен. – Я это точно видела! И по-моему, там был Родри! Про себя Илет горестно вздохнула. Похоже, пора было признать очевидную вещь: зрение у нее с некоторых пор никуда не годилось.* * *
Серен обозналась: Родри в той драке не участвовал. Когда на верхушке башни полыхнуло пламя, ему и Ятти – как выяснилось, так звали перепуганного африканца – оставалось до сарая еще с полсотни шагов. Шли они медленно и осторожно: в темноте дорога была едва различима. В первый миг Родри принял вспышку за молнию – даже несмотря на то, что небо было ясным и на нем сверкали по-южному яркие звезды. Непроизвольно он повернул голову на свет – и тотчас же увидел белый факел над серой громадой нависшего над городом холма. А еще через мгновение Ятти громко выкрикнул на исковерканной латыни: – Смотри, Булгар-башня пожар! Большой-большой огонь! И тут Родри пришел в ужас. Оцепенев, он уставился на рвущийся в небо язык пламени. Там в башне, прямо под этим жутким огнем, остались гречанка и ее бородатый, похожий на сакса ухажер! Остались, несмотря на все его, Родри, увещевания бежать! И ведь была у них такая возможность – но нет же, не воспользовались ею... – Смотри, у амбара колотят! – снова закричал Ятти. – Ой как сильно колотят! Пару мгновений Родри сосредоточенно размышлял, силясь понять услышанное. Наконец, с трудом оторвав взгляд от огня на башне, он повернулся к сараю. И тихо присвистнул. У сарая – или и в самом деле у амбара: поди разбери, для каких нужд был построен этот приземистый дом с низкой двускатной крышей, – действительно «колотили». И, вопреки ожиданиям Родри, это была никакая не драка: происходившее куда больше походило на избиение беспомощных жертв. Высокий человек в светлой рубахе, похожей на гаэльскую лейне, заломил руку низенькому, отчего тот скрючился в три погибели. Еще один человек беспомощно распростерся на земле у самой стены. Над ним, чуть согнувшись, навис кто-то высокий и сутулый – и, судя по легко узнаваемым движениям, от одного вида которых у Родри противно заныли ребра, вдохновенно пинал лежащего. В небольшом отдалении от этих двоих длиннобородый мужчина прижимал к стене девушку с распущенными длинными волосами. Еще одна девушка – темноволосая, одетая в светлое платье – замерла за его спиной с длинной палкой в руках. Не успел Родри толком осмыслить увиденное, как события у сарая внезапно приняли новый оборот. Прижатая к стене девушка вскрикнула и задергалась. Мужчина отшатнулся от нее и отчаянно затряс рукой. До ушей Родри донеслось его громкое свирепое рычание. В тот же миг девушка – не та, что закричала, а другая, темноволосая, – лихо взмахнула палкой и от души огрела мужчину ею по голове. Тот сразу же рухнул на землю как подкошенный. «Ну вот что я там забыл? – уныло подумал Родри. – Мало меня на Придайне лупасили?» И, вопреки этой вроде бы разумной мысли, все-таки продолжил путь к сараю. Как бы то ни было, оставлять свою госпожу в опасности он не мог себе и помыслить. Между тем огонь на башне стал быстро ослабевать. До конца он не погас, но сильно уменьшился и сделался совсем нестрашным. «Вроде бы потушили! – облегченно подумал Родри. – Авось гречанка не успела сгореть, жива осталась». О ее бородатом спутнике он даже не вспомнил. И конечно же, стоило потускнеть огню на башне, как немедленно вернулась ночная тьма, накрыв собой и сарай, и людей возле него. А те, судя по всему, так и продолжали драться: до слуха Родри отчетливо доносились их крики – и мужские, и женские. На мгновение ему даже почудился в этом гомоне голос сиды, – впрочем, он очень быстро понял, что обознался. Ну не могла же сида так грязно ругаться по-ирландски, да еще и с выговором думнонских гаэлов! А затем неожиданно напомнил о себе Ятти. – Торопись надо, доминэ! – обеспокоенно проговорил он. – Чужой бабы амази совсем колотят! – Сам знаю, – с досадой отмахнулся от него Родри. – И без того тороплюсь!* * *
Прислонившись к окружавшей площадку балюстраде, Иосиф стоял с опущенной головой, угрюмо уставившись в пол, и напряженно пытался осмыслить случившееся. Получалось это с трудом: мысли мешались, то внезапно обрываясь, то причудливо переплетаясь друг с другом. Раз за разом Иосиф задавал себе вопрос о причине происшествия, едва не погубившего Этайн, и никак не находил ответа. Ну не должна была светильная смесь полыхнуть до небес – однако полыхнула же! И в любом случае виноват в случившемся был именно он – инженер-оптик, без должных знаний полезший в такую сложную науку, как химия. На травозная, обозвавшего его болваном, Иосиф не обижался: поделом! Более того, от еще недавно мучившего его чувства ревности не осталось и следа – словно дурман выветрился из головы. Наоборот, теперь ему казалось, что более удачного поклонника, чем травознай, у Этайн и быть не могло. Вот и сейчас, пока Иосиф пребывал в бесплодном самоедстве, тот занимался действительно нужным делом – хлопотал над ней, успокаивал, о чем-то расспрашивал. Правда, из долетавшего до его ушей разговора Иосиф не понял ни слова: он ведь не владел языком Оловянных островов.* * *
Едва переведя дух, Олаф тотчас же поспешил к Танни. Та по-прежнему неподвижно сидела на скамейке, плотно зажмурив глаза. В свете злополучного фонаря лицо у нее казалось мертвенно-бледным, и только на щеке виднелось темное пятно – то ли ожог, то ли просто сажа. Пятно на щеке выглядело подозрительно – во всяком случае, Олафу оно определенно не понравилось. – Как ты, сестренка? – спросил он у Танни, осторожно дотронувшись до ее плеча. – А ну-ка покажи щеку! Танни встрепенулась. Мотнула головой. – Нет-нет, не беспокойся, Олле! – быстро проговорила она, так и не открыв глаз. – Всё в порядке, жива я, даже не обожглась. Волосы, по-моему, немножко опалила – но это же пустяк! На всякий случай Олаф щеку Танни все-таки осмотрел – и облегченно вздохнул. Пятно оказалось даже не сажей, а всего лишь падавшей на лицо тенью от какого-то прибора. Однако настораживало другое: Танни никак не желала открывать глаза. Вот только еще не хватало, чтобы она их обожгла! – Глаза у тебя как? – спросил он. – В порядке? – Вроде бы в порядке, – неуверенно откликнулась Танни. – По крайней мере, не болят – правда, цветные пятна плавают... А ты как, Олле? – А со мной-то что сделается? – хмыкнул Олаф. – Я ведь осторожный. – Угу, – уныло согласилась Танни. – Не то что некоторые. Внезапно Олаф смутился. По правде сказать, он примерно это и имел в виду – только не стал произносить вслух: не хотел обижать и без того пострадавшую подругу. А та словно подслушала его мысли! – Ты прав, конечно же, – продолжила между тем Танни. – Но мне показалось, что это совершенно безопасно. Он ведь был так уверен в своем изобретении – и уж точно не хотел ничего дурного! В ответ Олаф пожал плечами и тяжело вздохнул.* * *
Вот чего не ожидала от себя Фиона – так это такой безрассудной смелости. Конечно, совсем уж удивительным для ирландки ее поступок не был. В гаэльском народе во все времена находились женщины-воительницы – от жившей в седой древности Скатах с острова Скинах, выучившей боевому искусству самого Кухулина, до предводительницы диведских рыбаков Этайн Ни-Деши по прозвищу Сто Куррахов, сложившей голову в Рождественской битве. Но разве сме́ла Фиона, дочь небогатого думнонского скотовода, равнять себя с великими героинями прошлого? Это ведь было бы все равно что уподобить корявую дубину, подобранную ею возле сарая, Гэ Болгу – смертоносному копью Скатах! Однако когда в опасности оказалась ее подруга, Фиона раздумывать не стала – пустила в ход ту самую дубину. Конечно, ей сильно повезло: напавший на Брид громила-африканец то ли оказался очень неопытным воином, то ли не вовремя отвлекся на вспышку огня. Но так или иначе, а опасности сзади африканец не заметил, и Фиона сбила его с ног одним ударом. Убить, может, и не убила, но лишила сознания уж точно. А самое главное – вызволила подругу из беды! Радости от своей победы, впрочем, Фиона не ощутила ничуть. Даже спасение Брид – и то поначалу восприняла почти равнодушно. Всё это оказалось вытесненным из ее сознания жутким воспоминанием об ударе, который она нанесла африканцу. Руки ее еще помнили отчаянный взмах дубиной, а в ушах как наяву стоял зловещий глухой звук, с которым та обрушилась на голову несчастного. Фиона ведь была совсем не Скатах и не Этайн Сто Куррахов. Ей не то что убивать человека – даже курицу резать, и то до сих пор не доводилось. И теперь в ее голове упорно вертелась одна и та же навязчивая мысль: «Только бы он остался жив!» Впрочем, никакой помощи упавшему Фиона так и не оказала – более того, даже не стала выяснять, что случилось у того с головой после удара. Ну не могла же она бросить подругу ради того, чтобы спасать ее обидчика! А Брид в это время было очень плохо: прислонившись к стене сарая, она скрючилась в приступе мучительной рвоты. Увы, на помощь Брид Фиона пришла тоже не сразу. Некоторое время она пребывала в растерянности, самым позорным образом боясь испачкаться. Справиться с собой ей удалось, лишь когда рвота у подруги совсем прекратилась. Тогда-то Фиона наконец и бросилась к ней. – Как ты, Брид? Очень плохо? Та в ответ пробормотала что-то совсем невнятное – даже вроде бы не по-гаэльски. Более того, произнесенное ею короткое слово не походило ни на камбрийское, ни на латинское: столь зубодробительных сочетаний звуков ни в одном из этих языков не бывало отродясь. – Что? – переспросила Фиона с недоумением. – Здравко... – настойчиво повторила Брид. – Ну славянин... – Так это же не он был, – еще с бо́льшим удивлением откликнулась Фиона. – Тебя силач держал высоченный, а славянин... – Да нет же... – В голосе подруги, по-прежнему слабом и дрожащем, внезапно прорезались нотки досады. – Здравко, наоборот, с ними дрался... И с ним, по-моему, беда...* * *
Сразу вырваться на свободу не удалось: верзила, сваливший Здравко с ног, сначала придавил его к земле, а затем сноровисто связал ему руки веревкой – скорее всего, его же собственной пращой. А пока пленник брыкался, стараясь столкнуть с себя усевшегося сверху верзилу, закатилось солнце, и всё вокруг погрузилось во мрак. Некоторое время Здравко еще пытался сопротивляться вслепую, но вскоре убедился в тщетности своих усилий. Похоже, всё, что ему оставалось, – это на время затихнуть и терпеливо дожидаться удобного момента для новой попытки освободиться. Увы, для того чтобы поступить таким образом, требовались терпение и хладнокровие. Здравко же, сколько себя помнил, никогда не отличался ни тем ни другим – и сам это понимал. А сейчас его и вовсе обуревала досада, лишая остатков рассудка. Мало того, что он, вопреки обещанию, данному сэру Владимиру и его сестре, не смог защитить девушек, так еще и потерял из виду Уфрина! Более того, не просто потерял, а именно тогда, когда тот оказался в плену. И никакой надежды на то, что несчастный инженер самостоятельно сумеет выпутаться из беды, похоже, не было. Сам-то Здравко считал себя пусть и неопытным, но воином – пока еще не сразившим ни одного врага, но все равно побывавшим в настоящем боевом походе и успевшим вволю насмотреться и смертей, и увечий. А инженер показался ему человеком совсем другой породы – из тех, кого так ценил сэр Владимир: книгочеев, умников, колдунов. Для того, чтобы это понять, Здравко даже не требовалось видеть созданные Уфрином чудесные машины: достаточно было всего лишь услышать, как он говорит. В очередной раз вспомнив о печальной судьбе Уфрина, Здравко стиснул зубы от отчаяния и непроизвольно мотнул головой. – А ну не дергайся! – зло буркнул восседавший на нем верзила. – А то по башке огрею – сразу присмиреешь! Хотя говорил верзила по-ливийски, да еще и на какой-то местной разновидности языка, отличающейся от более восточных наречий, понять его для бывшего раба, не раз торговавшегося на карфагенском базаре, не составило труда. – Сам не дергайся! – бросил Здравко в ответ первое пришедшее в голову. Разумеется, тоже по-ливийски: уж на эти-то несколько слов его скудных познаний в языке хватило! – Ишь ты, – удивленно хмыкнул верзила. – Надо же, по-человечески заговорил! В тот же миг, словно в подтверждение невероятности случившегося чуда, небо озарила яркая вспышка. Еще через мгновение верзила вскочил на ноги и испуганно забормотал молитву. А Здравко, почувствовав свободу, тотчас же покатился прочь от сарая – не выбирая направление, а просто куда получалось. Краем глаза он успел заметить длинный язык белого пламени, взметнувшийся над башней гелиографа, но даже не особо ему удивился. Далеко откатиться Здравко не успел. Внезапно верзила опомнился. – А ну стой! – завопил он, оборвав молитву на полуслове. – Ах ты ублюдок! – Сам ублюдок! – непроизвольно выкрикнул Здравко в ответ, и тотчас же на его ребра один за одним обрушились тяжелые удары.* * *
Яркую вспышку над башней Уфрин увидел тоже. А увидев – мысленно схватился за голову. «Неужели Йоси все-таки зажег горелку? – мелькнула у него в голове ужасная догадка. – Я же его предупреждал! Или, может быть, эта дьявольская смесь воспламенилась сама собой?» Сомнения в безопасности злополучной светильной смеси у Уфрина были с самого начала – даже несмотря на его собственное участие в ее создании и на вроде бы удачные ее испытания. Все-таки они с Йоси поджигали только что приготовленное зелье, а с того времени успело пройти несколько недель. И кто знает, какие химические превращения могли произойти со смесью за такое время. Хорошо хоть, она всего лишь вспыхнула, а не взорвалась! Впрочем, обдумать эту мысль как следует Уфрину не удалось – да он и не пытался. Разве кто-нибудь сможет размышлять над химическими реакциями, когда ему вывернут руку и поведут невесть куда? А с Уфрином приключилось именно такое. Мало того, могучий быкообразный гигант, захвативший его в плен, еще и не скупился на пинки и подзатыльники. Даже раненная ножом Здравко левая рука, казалось, не убавила его сил, а, наоборот, лишь прибавила ярости. И орудовал ею гигант, судя по всему, ничуть не хуже, чем здоровой правой. Во всяком случае, оплеухи Уфрину он отвешивал именно ею. На вспышку гигант не отреагировал никак – лишь влепил пленнику очередной подзатыльник. Правда, влепил от души, так что Уфрин едва удержался на ногах. И хорошо, что удержался: иначе бы он вывихнул себе заломленную руку. Пожалуй, даже не просто вывихнул бы, а выломал из сустава. Осознал свое везение Уфрин сразу же. И возликовал, даже несмотря на бедственное свое положение. А следующая пришедшая ему в голову мысль оказалась совсем неожиданной: «Хорошо хоть Илет в эту передрягу не попала!» И стоило Уфрину вспомнить об Илет, как вокруг него стали происходить странные вещи. Сначала неподалеку закричал диким голосом кто-то из разбойников, а затем послышался тяжелый звук падения, и крик сразу же оборвался. Еще через мгновение гигант, подталкивавший в спину Уфрина, резко замедлил шаг и недоуменно пробормотал с шепелявым горским выговором: – Это еще что за хрень... Вовремя остановиться Уфрин не успел – машинально сделал еще один крошечный шажок. Но и его хватило, чтобы плечо пронзила резкая боль. Не сдержавшись, Уфрин жалобно вскрикнул. – Заткнись, ублюдок! – прошипел гигант. – Слышишь, вроде баба поет? И Уфрин услышал. Снизу, со стороны океана, неслась песня. Сначала совсем тихая, она быстро набирала силу, становясь всё громче и всё звонче. Высокий чистый девичий голос выводил протяжную мелодию – диковинную, не походившую ни на одну из слышанных прежде. Слов песни Уфрину разобрать никак не удавалось, но голос – неземной, чарующий – показался ему удивительно знакомым.* * *
Пламя над башней почти совсем померкло, и вокруг опять стемнело. Тише от этого, однако, не сделалось. Драка возле сарая явно продолжалась: оттуда по-прежнему доносились взбудораженные голоса и звуки ударов. Правда, прекратился отчаянный рык, только что сильно напугавший Серен. Зато теперь громко кричала девушка. Серен почти сразу же узнала голос Фи и очень удивилась. Вот уж никогда бы она не догадалась, что эта молчаливая и вроде бы весьма благовоспитанная ирландка знает так много ужасных гаэльских ругательств! А тем временем Илет стояла на большом валуне и пела – не только красиво и проникновенно, но еще и очень громко. – Меня, о Лиза, не забудь, Ты проводить в последний путь, – старательно выводила она нежным голосом к ужасу опешившей Серен. – Я на одно надеюсь лишь: Что ты могилку навестишь... Наконец допев последний куплет, Илет шумно выдохнула и закашлялась. – Ну вот и всё... – объявила она чуть погодя с облегчением в голосе. – Теперь посмотрим, что из этого выйдет! Серен, к тому времени уже немного опомнившаяся, испуганно повернулась к ней и перекрестилась. – Илет, ты с ума сошла – такое петь... – запинаясь, проговорила она. – Накличешь еще беду! – Куда уж больше-то? – буркнула Илет в ответ. – И вообще, отстань: я знаю что делаю! Вздохнув про себя, Серен покорно кивнула. Ну так а что ей еще оставалось: не спорить же с дочерью аннонской ведьмы! Однако зачем той понадобилось петь посреди ночной пустоши, да еще и столь неподходящую песню, так и осталось для нее загадкой. Вот если бы Илет, подобно Немайн-Хранительнице, пропела боевой гимн, вселяющий ужас в сердца врагов, – это было бы понятно. А «Прекрасная Лиза» – она-то тут при чем? Что толку от этой песни, очень печальной и очень мирной, во время жуткого побоища, происходящего сейчас совсем рядом? Ну не надеется же Илет растопить ею жестокие сердца пиратов! Между тем в ночи что-то неуловимо изменилось. Серен почувствовала это сразу, но сначала никак не могла сообразить, в чем дело. А когда сообразила – аж приоткрыла рот от удивления. Оказалось, замолчала не только Илет. Возле сарая тоже наступила тишина. Никто больше не кричал, не рычал и не сквернословил. Теперь только ветер шелестел листьями здешних странных ив, да еще со всех сторон однообразно чирикала какая-то живность – то ли птицы, то ли кузнечики. – Илет... – пробормотала Серен ошеломленно. – Как ты это сделала? – Аннонская волшба, – невозмутимо хмыкнула та в ответ.* * *
Знал бы кто-нибудь, каких усилий стоила Илет эта ее невозмутимость! На самом деле она и сама была изумлена тем, с какой легкостью ее «Прекрасная Лиза» угомонила яростную драку. То есть действовала-то Илет, конечно же, не совсем по наитию, но и никакой аннонской волшбой тоже не пользовалась. План, наскоро придуманный ею, был невероятно прост: удивить врагов песней, отвлечь их от Уфрина и от девушек – а там уж будь что будет. Авось хотя бы кто-нибудь воспользуется случаем и если не победит, то хотя бы сбежит! Ну а над выбором песни Илет и вовсе не размышляла: что на язык пришло, то и затянула. И, похоже, не прогадала: остановила побоище. Вот только надолго ли? И что ей делать дальше – еще одну песню запевать? – Илет, миленькая!.. Они что, теперь совсем успокоились? – долетел до ее сознания восторженный голосок Серен. – Какая же ты умница! Опомнившись, Илет обернулась. Отыскала Серен глазами. Увидела расплывчатое пятно белого платья, но лица в темноте, разумеется, не разглядела. Однако воображение со внезапной легкостью нарисовало ей и округленные от изумления глаза с длинными распахнутыми ресницами, и разрумянившиеся щечки с ямочками, и чуть приоткрытый рот с пухлыми, как у младенца, губами. И образ этот оказался настолько нелепым и неуместным именно сейчас, посреди ночной пустоши, что Илет не удержалась и негромко хихикнула. Тотчас же, смутившись, она испуганно прикрыла рот рукой. «Я же совсем тихо, – попыталась она себя успокоить. – Наверное, она и не услышала!» Но Серен услышала. И немедленно откликнулась. – Ты что, миленькая?.. – растерянно пролепетала она. – Да я так, – поспешно отведя руку ото рта, невозмутимым голосом откликнулась Илет. – Не бери в голову!* * *
– Хорошо поет, – произнес Уфрин дрогнувшим голосом. – А то!.. – рассеянно откликнулся гигант. И, тут же опомнившись, яростно рявкнул: – А ну цыц! В тот же миг он рывком заломил пленнику руку еще сильнее. «Цыц», конечно, не сработало: наоборот, Уфрин жалобно вскрикнул. – Заткнись, подхвостье Иблисова слона, – буркнул в ответ гигант со злостью. И тут Уфрин оторопел. Меньше всего он ожидал услышать такое от полудикого атласского горца! Нет, ругаться жители гор, конечно же, умели и любили – уж в этом-то Уфрин за свою жизнь успел убедиться не раз. Но чтобы они при этом поминали Иблисова слона, хтоническую нечисть последователей нечестивой Саджах, – такого на его памяти не бывало еще никогда! – Ты что, «колёсник?» – вырвалось у него непроизвольно. Пожалел о своем вопросе Уфрин сразу же. Гигант снова рванул ему руку вверх, на сей раз едва не достав до самого затылка. Непроизвольно Уфрин скрючился – и взвыл от острой боли, словно острым копьем пронзившей его плечо. Что-то противно хрустнуло, и тотчас же перед его глазами полыхнули белые искры – пожалуй, даже еще более яркие, чем недавняя вспышка на башне. А еще через мгновение гигант отпустил руку Уфрина, и тот, не устояв на ногах, беспомощно рухнул на колени.* * *
Немного постояв рядом со скорчившимся на земле щуплым бородатым парнем, Идигер брезгливо поморщился и побрел прочь. Окажись тот чужеземцем – скорее всего, он повел бы себя иначе – как учили в общине свидетелей Четверых. Но парень оказался из «маслоголовых». Таким позорным именем – «маслоголовыми» – Идигер называл тех своих соплеменников, кто изо всех сил старался быть римлянином: изменил себе имя, носил неудобную городскую одежду, стриг волосы на чужой лад и даже невесть зачем пачкал их пахучими зельями. Были все эти занятия, конечно же, глупыми, унизительными и недостойными истинного амазига: римлянами «маслоголовые» все равно не становились, а от своего народа отпадали. Этот-то парень хотя бы не сбрил себе бороды и еще помнил свой язык, а в прибрежных городах Идигеру не раз попадались и такие, с позволения сказать, амазиги, что вообще позабыли и род свой, и обычаи. А ведь сказано Всевышним через уста Реуила, величайшего из Четверых: «Храните обычай матерей своих и отцов!» Так что никакой помощи парень, разумеется, не дождалcя – ну так какое отношение к себе заслужил, такое и получил. К тому же Идигеру и самому не помешала бы помощь: проклятый мальчишка все-таки зацепил его руку ножом! Впрочем, царапина на его запястье была, конечно же, сущим пустяком по сравнению с перебитой рукой Амекрана. Перебитой не чем-нибудь, а камнем, пущенным из пращи всё тем же мальчишкой! Вот с мальчишкой-то Идигер сейчас и намеревался расквитаться – за все его провинности разом. А в том, что тот никуда не денется, он не сомневался. Попробуй-ка сбеги, когда у тебя руки и ноги связаны крепкой веревкой! Оставив «маслоголового» лежать среди колючек и полыни, Идигер уверенно направился к сараю. В темноте он и без того всегда видел хорошо – недаром имел среди приятелей прозвище Сова, – а сейчас ему еще и подсвечивал дорогу огонь на башне. Мальчишка и в самом деле по-прежнему валялся возле стены сарая. А вот Гвафа по прозвищу Бык, совсем недавно пинавший его по ребрам, куда-то исчез. Впрочем, Идигера это не слишком обеспокоило. Мужчин, так некстати объявившихся возле сарая, его компания вроде бы совсем утихомирила – а значит, настало время приступить к тому, ради чего они все сюда и явились, – к приятному общению с молодыми чужестранками. Ну а Бык, видимо, уже не терял времени! Сам Идигер сейчас к чужестранкам не спешил. Не потому, что не хотел. Просто его одолела злость – настолько, что оказалась сильнее похоти. «Отпинаю мальчишку как следует – по ребрам, по почкам, по печенке – а там и к девкам можно!» – предвкушал он, подходя к распростертому на земле телу. Между тем мальчишка продолжал безмятежно лежать, выводя Идигера из себя своей отчаянной невозмутимостью. – Ну что? – прошипел Идигер, остановившись от тела в полушаге. – Валяешься? Сейчас ты у меня запрыгаешь! Окажись на месте мальчишки он сам – уже молил бы о пощаде. Но тот даже не шевельнулся, так и остался лежать овечьей тушей. И не издал ни звука. Тут Идигер насторожился. – Эй! – окликнул он мальчишку. – Ты глухой, что ли? И снова не дождался ничего в ответ. «Неужто сдох?» – поморщился он с досадой. Не хватало еще, чтобы ублюдок таким простым способом избежал заслуженной кары! Чуть подумав, Идигер осторожно дотронулся до тела ногой. И тут же испуганно отскочил. Тела под его ногой не оказалось. Была лишь пустая одежда, никчемный ворох тряпья. Идигер выругался. Затем от души пнул тряпку, вложив в нее всю нерастраченную злость. И внезапно уловил за спиной тихий, но отчетливый шорох. А еще через мгновение на его голову обрушилось что-то очень тяжелое и очень твердое. Последнее, что услышал Идигер, теряя сознание, был испуганный, дрожащий девчоночий голосок: – Ой!..* * *
– Фи, что там?.. – Брид приподнялась на локте, задрала голову. Как ни странно, даже слабенького огонька, всё еще светившего на верхушке башни, Фионе сейчас хватило, чтобы разглядеть лицо подруги – бледное, как у покойницы, с синяками под глазами. А может быть, ее зрение просто успело привыкнуть к темноте. Впрочем, какое это имело сейчас значение? – Что со Здравко? – настойчиво продолжила Брид. – Этот... туземец его всё еще бьет? На этот раз Фиона поняла вопрос сразу. – Унялся вроде бы, – ответила она, не раздумывая. – Торчит, как менгир посреди пустоши. – Слушает, наверное, – откликнулась Брид загадочной фразой. Сначала Фиона не поняла. Переспросила недоуменно: – Что слушает? – Песню, – пояснила Брид. – Слышишь? Илет «Лизу» поет. Всё еще недоумевая, Фиона прислушалась. И не поверила своим ушам. Со стороны моря и в самом деле доносился знакомый голос, старательно, словно на опостылевших к концу морского путешествия посиделках, выпевавший хорошо знакомые слова: Брожу-гуляю день-деньской, А сердце полнится тоской, И, слыша трели соловья, Грущу по милой Лизе я... – Угу, – произнесла она наконец. – Сейчас, здесь – зачем?.. – Надо Здравко вытаскивать, – вместо ответа объявила Брид. Чуть подумав, Фиона неуверенно кивнула. – Надо. Она и в самом деле была согласна с подругой – правда, решительно не представляла себе, как это осуществить. – А я не могу, – продолжила Брид. – Меня ноги не держат. Наверно, я крови наглоталась и опьянела... Запнувшись, она вдруг икнула, а затем жалобно простонала: – У-у-у... Опять тошнит!.. Фиона бросилась к подруге – но, вновь почувствовав запах рвоты, так и не решилась до нее дотронуться. – Потерпи, миленькая... – пролепетала она беспомощно. – Сейчас пройдет... – Иди, Фи... – с трудом проговорила Брид в ответ. – Вытащи его...* * *
Ухватив славянина за руку, Фиона медленно пятилась на четвереньках. Подол платья она предусмотрительно высоко задрала и теперь скребла голыми коленями по острым камням и здешней непривычно колючей и жесткой траве. Со стороны это, наверное, выглядело чудовищно неприлично, но иначе она попросту не сдвинулась бы с места. Да и за грех свой Фиона сейчас расплачивались сполна: колени у нее ободрались уже настолько, что даже перестали болеть. К тому же славянин, даром что прежде казался ей щуплым и легким в кости, оказался на удивление тяжелым, и тащить его было очень непросто. Безвольно, как мешок, он волочился по земле, никак не реагируя ни на камни, ни на колючки и не издавая не единого звука. Но рука его была теплой – и это давало Фионе надежду на осмысленность того, что она сейчас делала. Наверное, только эта надежда и помогала ей находить силы и даже немного заглушала не отпускавшее ее всё это время чувство страха. И это при том, что не далее как вчера Фиона не испытывала к этому мальчишке ни малейшей симпатии, он касался ей непрошеным гостем, чуть ли не обузой! Уже у самого входа в сарай славянин наконец-то подал признаки жизни – слабо, едва слышно простонал. – Уфф... – облегченно выдохнула Фиона. – Живой! – Живой... – тихо, словно далекое эхо, откликнулась невесть откуда взявшаяся Брид. – Давай я помогу... – Не надо, я справлюсь, – мотнула головой Фиона, из последних сил подтаскивая славянина ко входу. Брид сейчас едва держалась на ногах – ну какая была бы из нее помощница! Похоже, Брид и сама это поняла – во всяком случае, спорить не стала. А Фиона, наконец поднявшись на ноги, ухватила славянина за плечи и волоком втащила его внутрь сарая. По счастью, в дверном проеме не было порога – иначе бы ей пришлось совсем туго. Но и без того Фиона невероятно, чудовищно устала. Сердце ее билось, как после быстрого бега, голова кружилась, и, в довершение всего, жгучей болью напоминали о себе ободранные колени. Тяжело дыша, она привалилась к стене и устало прикрыла глаза. – Фиона... – вдруг тихо позвал славянин. Вздрогнув, Фиона изумленно повернулась к нему. Этот паренек не только пришел в сознание, но еще и узнал ее в темноте и даже сумел назвать правильным именем – а ведь все вокруг, даже Брид, звали ее просто Фи! Сразу сделалось неловко: она-то сложного славянского имени так и не запомнила. Между тем славянин снова подал голос. И удивил Фиону еще больше. – Что есть с девочкам? – произнес он пусть и на ломаном, но на самом настоящем гаэльском языке, не на латыни. – С ними всё хорошо, – поспешно ответила Фи, радуясь про себя, что в темноте не видно ее лица. Затем, подумав, добавила: – Вот и Брид тут. Славянин тихо вздохнул. Как показалось Фионе – облегченно. – Ты полежи, отдохни... – пробормотала она, как будто славянин был в состоянии делать что-либо другое. Впрочем, она и сама мечтала как можно скорее добраться до набросанной в углу кучи одежды и рухнуть на нее. Правда, это было ложе Брид, и как бы ни была Фиона привязана к подруге, о том, чтобы устроиться сейчас рядом с нею – пахнущей мерзкой кислятиной, перепачканной извергнутым содержимым желудка – она не могла даже подумать без содрогания. «О святая Ия, хоть бы ее там не оказалось!» – невольно взмолилась она про себя – и тут же устыдилась своих позорных мыслей. Да разве несчастная Брид виновата в том, что с ней случилось! – Брид! – тихо позвала она. – Ты тут? Подруга, однако, не откликнулась. – Брид?.. – растерянно повторила Фиона. И снова не дождалась ответа.* * *
Держась левой рукой за шероховатые грубо отесанные камни, Брид неуверенно двигалась вдоль стены. Правой рукой она прижимала к себе ворох одежды, прихваченной из сарая: несколько платьев и что-то похожее на плед. Во всяком случае, именно так определила для себя Брид этот большой кусок грубой колючей ткани. И платья, и плед были тяжелыми, они волочились по земле, цеплялись за чахлые, но упругие, как пружинки, кустики бурьяна. Но приподнять ношу не хватало сил. Брид спешила. Идти быстро у нее не получалось: подкашивались ноги. Но задуманное все равно нужно было исполнить. И сделать это как можно быстрее – пока Илет не допела «Лизу», пока заслушавшийся песней разбойник не опомнился! Место, где недавно лежал Здравко, Брид примерно помнила – и это ей казалось достаточным. Еще шага три вдоль стены, потом пара шагов в сторону – и она на месте. Только бы не привлечь внимание разбойника! – Ой! – послышался совсем рядом тихий голос. – Ты кто? Голос Брид узнала сразу: кто-то из близняшек! Обернувшись, разглядела в слабом свете звезд невысокую фигурку и светлые, как у саксонки, волосы. Ну да, точно: то ли Дэл, то ли Ллио! Пожалуй, скорее Ллио: робкая Дэлит вряд ли осмелилась бы выйти сейчас из сарая. Ответ нашелся немедленно: огонек на башне чуть усилился и высветил темное пятнышко на щеке девушки. – Дэл?.. – удивленно пробормотала Брид. – Ты? Та в ответ снова ойкнула. Мысленно Брид жалобно простонала. Вот только Дэл ей тут и не хватало – именно сейчас, когда времени почти не оставалось, когда Илет уже вовсю пела последний куплет. Вот-вот песня кончится, разбойник опомнится... – Это я – Брид. Не бойся! – торопливо шепнула она. И, спохватившись, тотчас же добавила: – Только не шуми, пожалуйста! – А, это ты... – оживилась Дэл. – А уж подумала... Брид лихорадочно прижала палец к губам. Не хватало еще, чтобы разбойник услышал их разговор и обернулся! – Тс-с-с... – прошипела она испуганно. – Услышит же! В ответ Дэл промямлила что-то совсем невнятное: – А как же... Я же... – Иди обратно! – шикнула на нее Брид. Дэл что-то едва слышно пробормотала – кажется, опять попыталась возразить. Но Брид ее уже не слушала. Опустившись на колени, она торопливо скатывала платья в продолговатые свертки, потом раскладывала их по земле, потом прикрывала пледом – и всё это время напевала про себя слова «Милой Лизы» – первый куплет, второй, третий... Как ни странно, Илет тоже продолжала петь – похоже, она раз разом повторяла один и тот же куплет, словно нарочно давала Брид возможность доделать задуманное. Наконец, сложив из тряпичных свертков некое подобие человеческой фигуры, Брид поднялась на ноги. Тотчас же у нее закружилась голова, сдавило виски, перед глазами закружился целый рой ослепительно-белых огоньков... Но не могла же она отступиться от задуманного! Пошатываясь, Брид двинулась обратно к сараю. Там, у самого угла, ее должна была ждать оставленная Фи толстая палка – почти настоящая шалейла! Этой палкой Фи уже уложила одного из разбойников – того мерзкого верзилу, который ухватил Брид за грудь и у которого оказалась противная солоноватая, пахнущая железом кровь... Теперь Брид намеревалась сокрушить ею же и второго разбойника – если, конечно, у нее достанет сил ударить... А если не достанет? Ох, лучше об этом и не думать! С трудом подавив новый приступ тошноты, Брид привалилась к стене. Затем, переведя дух, она на ощупь поискала палку. Однако не нашла – ни с первого раза, ни со второго, ни с третьего. Чуть подумав, Брид медленно двинулась вдоль стены, ощупывая ногой почву в надежде все-таки наткнуться на пропавшую палку. А в голове у нее всё это время неотступно крутились и крутились одни и те же слова: – Меня, о Лиза, не забудь, Ты проводить в последний путь... Брид уже успела сделать шагов семь, когда за ее спиной с грохотом рухнуло на землю что-то тяжелое. И в тот же миг совсем неподалеку громко вскрикнула Дэл: – Ой!* * *
Вывернутое плечо не просто болело – горело огнем. Пока Уфрин не шевелился, боль еще как-то можно было терпеть, но при малейшей попытке переменить позу или, не дай бог, шевельнуть поврежденной рукой она вспыхивала с новой силой. Чтобы как-то отвлечься, Уфрин в таких случаях каждый раз стискивал зубы и даже прикусывал язык. Это и в самом деле помогало, но только до следующего неосторожного движения. Но еще сильнее, чем боль, Уфрина терзала досада. Теперь он ощущал себя никаким не защитником прекрасной Илет и ее подруг, а непрошеной обузой – не только для девушек, но и для отважного юного чужестранца. «Угораздило же прозевать этого горца! – сокрушался Уфрин про себя. – Теперь, чего доброго, рука высохнет – и как мне потом строить машины?» А память тем временем услужливо рисовала ему сгорбленную фигуру старого Зеггана – колченогого и сухорукого калеки, из года в год просившего подаяние рядом с базиликой святого Августина, что примостилась на окраине Старого города возле самого ипподрома. Должно быть, это-то воспоминание о несчастном Зеггане и подстегнуло Уфрина к действию. Валяться среди камней под невеселые мысли о будущем стало для него совсем невмоготу. Помогая себе здоровой рукой и с трудом сдерживая рвавшийся из горла стон, он все-таки сумел подняться на ноги. Придерживая поврежденную руку, Уфрин медленно двинулся в сторону сарая. Голова у него кружилась, ноги заплетались, вывихнутое плечо отзывалось на каждый шаг острой болью. А в памяти Уфрина, вопреки и головокружению, и боли, всё звучала и звучала странная песня с непривычной мелодией и непонятными словами – та самая, что совсем недавно разносилась над ночной пустошью. Как ни странно, песня эта Уфрина совершенно не раздражала. Наоборот, она, пожалуй, даже помогала держаться на ногах, придавала силы. «Главное – дойти до девушек, а потом видно будет, – убеждал себя Уфрин. – Может быть, они чем-нибудь да помогут: там же есть целых две лекарки!» О том, что девушки вполне могли сами нуждаться в помощи, он сейчас уже не думал: приступы острой боли в плече отшибли всякую способность к размышлениям. Когда до стены сарая осталось совсем ничего – шагов шесть-семь, не больше, – Уфрина подстерегла новая неприятность. Что-то округлое и твердое внезапно подвернулось ему под ногу, заставив вскрикнуть и резко остановиться. Тотчас же его многострадальное плечо пронзил новый приступ острой, мучительной боли. Не удержавшись, Уфрин громко выругался. В выкрикнутой им длинной заковыристой фразе собрались вместе и рай, и ад, и кости святого Киприана, и женские стати Танит, древней богини амазигов. Ругательство было скверным – уж точно не делавшим чести христианину. А Уфрин, пусть и не появлялся в базилике годами, все-таки в глубине души считал себя сыном Святой Церкви. И потому уже в следующее мгновение его бросило в жар. Нет, за голову Уфрин не схватился. И не перекрестился: сейчас он был не в состоянии сделать ни того ни другого из-за покалеченной руки. Более того, даже молитвы все напрочь повылетали из его головы – то ли от напряжения, то ли от стыда, то ли от не утихавшей ноющей боли в плече. Уфрину оставалось только одно – мысленно посыпа́ть голову пеплом и каяться. Но вместо покаянных слов в голову ему упорно лезли всё новые и новые ругательства – словно сам нечистый их нашептывал! Мысленно Уфрин пытался противостоять этому грязному потоку, однако всё было тщетно. А затем случилось неожиданное. «Подхвостье Иблисова слона», – внезапно всплыло в памяти у Уфрина. И разом стало ему и не до стыда, и не до покаяния. Нападение атласских горцев на девушек внезапно предстало перед ним совсем в другом свете. А что, если это была не просто выходка необузданных дикарей? Что, если горцы намеревались совершить жертвоприношение – так, как это делали аксумские «колёсники» в Нубии и Египте? Мысленно Уфрин содрогнулся: слишком уж правдоподобной выглядела его жутковатая догадка! Иблисом звали зловещего демона далеких восточных пустынь, подозрительно похожего на Сатану христианских преданий. Однако такого имени дьявола в Африке никто не знал, пока в Левант и Египет не вторглись арабские кочевники. Это у них, у последователей мекканского проповедника и воителя Мухаммеда, Иблис считался источником всякого зла и всякой беды. И пусть воины императора Кубера и его союзники с Оловянных островов спустя всего несколько лет прогнали захватчиков обратно в Пустынную Аравию – в памяти у египтян и африканцев среди множества принесенных арабами слов осталось и это тоже. Но не один лишь Мухаммед и даже не только мусульмане называли Иблисом врага рода человеческого. Где-то в Атласских горах в кочевом племени имошагов с некоторых пор поселилась старая Саджах. Если Мухаммед называл себя Последним пророком, то Саджах, словно передразнивая его, назвалась Последней пророчицей. Говорили, что в разные времена она то противостояла Мухаммеду, то, наоборот, служила ему. Но так или иначе, а в мавретанские земли Саджах явилась уж точно не мусульманкой. Она принесла кочевникам и жителям горных селений совсем другую веру – в Небесную колесницу и в Четверых подле нее. Вера эта Уфрину очень не нравилась, и на то были веские причины. Сама Саджах называла учение, которое она проповедовала, Благим Путем, а бога, которому поклонялась, – Рахманом – по-арабски, «Милосердным». Однако восточные приверженцы той же самой веры, ведомые неким Гэбрэ Гэргэлом, милосердием вовсе не отличались. Десятки оскверненных храмов, сотни вырезанных деревень, тысячи обезображенных мертвецов – вот что оставили они после себя в Аксуме и в Алве, в Макурии и в Нобатии, в персидском Химьяре и на южных окраинах африканского Египта. При других обстоятельствах Уфрин смог бы, пожалуй, вспомнить о «колесной» вере гораздо больше, благо они с Йоси немало ее обсуждали. Но и того, что сейчас всплыло в его памяти, оказалось достаточно, чтобы на время позабыть о боли в вывихнутом плече. «Надо срочно предупредить!..» – встрепенулся было Уфрин – и тут же озадаченно нахмурился. Вот кого ему сейчас было предупреждать? Девушек-инженеров? Но девушкам и без того пришлось несладко – так зачем же пугать их еще больше? Парнишку-чужестранца? Знать бы, где он сейчас и в каком состоянии! Принцессу Оловянных островов? Но она сейчас в башне, далеко отсюда... Невольно Уфрин повернул голову к Булгарской башне. Снова увидел огонек на ее вершине – сейчас тот выглядел совсем мирно, совсем безобидно. Это было добрым знаком: судя по всему, Йоси справился с бедой, усмирил пламя. Пару мгновений Уфрин с облегчением всматривался в ровный, похожий на крупную звезду огонек. А затем внезапная мысль озарила его, снова лишив покоя. Да, Йоси, как не раз уже бывало, проявил себя молодцом: сумел исправить опасную ошибку. А что же он, Уфрин? Неужели так и сдастся перед болью и бросит девушек на произвол судьбы?! Разумеется, сдаваться Уфрин не пожелал. Собрав волю в кулак, он решительно шагнул в сторону сарая. И, видимо, сделал какое-то неудачное движение. Плечо у него внезапно полыхнуло острой, обжигающей болью. В тот же миг перед глазами у Уфрина заплясали уже знакомые белые искры. Непроизвольно он зажмурился, но искры и не подумали исчезать – наоборот, они сделались только ярче. Не помня себя, Уфрин сделал еще несколько шагов – и вдруг ткнулся рукой – по счастью, левой, здоровой – во что-то твердое и, как ему показалось, горячее. – Ой!.. – тотчас же раздался испуганный голос, явно принадлежащий молодой девушке. – Ты кто? Выговор у девушки оказался странным и в то же время очень знакомым. А лица ее Уфрин не увидел: глаза его были по-прежнему плотно зажмурены. Впрочем, в ночной темноте он вряд ли разглядел бы его и с открытыми глазами. – А ты кто? – спросил Уфрин, поспешно отведя руку от девушки. И внезапно для себя продолжил: – Илет? Конечно же, он сказал сейчас несусветную глупость. Голос Илет, нежный и звонкий, как горный ручей, было невозможно перепутать ни с чьим другим – разве что с тем, который спел загадочную песню среди ночной пустоши. Но уж точно не с этим – тоже звонким, но заметно более глубоким и словно бы чуть надтреснутым. Смутившись, Уфрин невольно мотнул головой – и тут же почувствовал, как земля уплывает из-под его ног. – То есть... это самое... – с трудом удержав равновесие, пробормотал он и растерянно замолчал. – Илет? – удивленно повторила девушка. – Ты ее знаешь? – Ну... – едва ворочая языком, пробормотал Уфрин. – Немножко... – Нет, я Фиона, – после короткой паузы откликнулась девушка. – Но Илет я знаю, конечно же. А ты новый знакомый нашего славянина? – У меня... плечо сломано... – помимо воли произнес Уфрин вместо ответа, едва выговорив внезапно сделавшиеся невероятно трудными латинские слова. На мгновение сделалось совсем тихо – одни лишь полевые сверчки продолжали петь под камнями свои однообразные унылые песни. Затем Фиона нарушила молчание. – Поняла, – сказала она на всё той же странной латыни. – Подожди тут. Я сейчас с Брид разберусь – и пойдем вместе. «Да пустяки это всё», – попытался было сказать Уфрин, но с губ его сорвался только тихий нечленораздельный стон. – Хм... – тут же задумчиво пробормотала Фиона. – Ниль шэй шё го ма... А еще через мгновение она продолжила, вновь перейдя на латынь: – Ладно, тогда идем до стены. Посиди там немного! Пришлось подчиниться. Придерживая здоровой рукой поврежденное плечо, Уфрин медленно двинулся в сторону сарая. Десяток шагов, что надо было пройти до ближайшей стены, дался ему огромными усилиями – даже несмотря на помощь Фионы. А добравшись до цели, Уфрин первым же делом прислонился к стене спиной. Чуть отдышавшись, он осторожно, стараясь не делать резких движений, сполз на землю. Плечо у него вроде бы немного притихло, но голова все равно кружилась. – Я скоро, – быстро проговорила Фиона напоследок. – Извини, некогда мне! Уфрин ей уже не ответил. Силы его окончательно иссякли. Прикрыв глаза и обхватив поврежденную руку здоровой, он неподвижно замер у стены в состоянии, близком к забытью.
