Большое путешествие Этайн. Часть 2. Знак Колеса

      «О господи! Мало мне Брид, мало славянина, так теперь еще и туземец!»       Примерно с такими мыслями Фиона оставила своего нового знакомого сидеть у стены и осторожно, ощупывая перед собой дорогу ногой, двинулась прочь от сарая – туда, где ее должна была дожидаться несчастная, измученная недавними приключениями Брид.       Будь у Фионы возможность – она неслась бы сейчас к подруге сломя голову. Но в темноте особо не побегаешь – особенно среди рытвин и крупных камней. А о том, чтобы подсветить себе дорогу, она не смела и думать.       Вообще-то в кошеле, привязанном к ее поясу, лежало огниво. Обычный набор думнонских рудознатцев и шахтеров: кусок «золота дураков», похожее на коровий рогатый лоб железное кресало и комок сушеного мха. Но поджигать им все равно было нечего. Фонарь Фиона оставила близняшкам, а для факела у нее не было ни смолы, ни даже подходящей палки. А самое главное: сейчас в темноте Фиона чувствовала себя увереннее, чем при свете. По крайней мере, она не видела разбойников – а значит, те ее, скорее всего, тоже не замечали.       Вот только темнота на сей раз оказалась коварной. Может быть, она и в самом деле укрыла Фиону от непрошеных глаз – но и подвела тоже. Слабого света звезд хватало лишь на то, чтобы различать смутные очертания разбросанных по земле камней – да и то не всех, а только самых светлых. Кусты, деревья, очертания окрестных холмов и даже вымощенная серым песчаником дорога – всё словно растворилось в ночи. Обойдя несколько крупных валунов и пару раз споткнувшись о рытвины, Фиона сама не заметила, как сбилась с пути. Спохватилась она, лишь когда обнаружила, что огонек Булгарской башни горит теперь не по ее правую руку, а точно впереди.       Охнув, Фиона поспешно свернула влево и прибавила шаг. Теперь она уже не думала ни о ямах, ни о валунах, а шла напролом. «Два... четыре... шесть... восемь... – машинально считала она шаги, сминая подошвами упругие стебельки пряно пахнущей южной травы. – Двадцать... двадцать четыре... тридцать два... Ну где же эта Брид, в конце концов?!»       Вообще-то геометрию в Университете будущим инженерам преподавали. Более того, Фиона считала ее чуть ли не самым любимым своим предметом. И, конечно, при других обстоятельствах она легко поняла бы свою ошибку. Но сейчас мысли у нее путались. И Фиона растерянно остановилась.       – Брид!.. – неуверенно позвала она. – Ты где?       Но никто не отозвался на ее голос, лишь где-то вдалеке пару раз жалобно вскрикнула ночная птица: «Сплю-у-у! Сплю-у-у!»       – Брид! – позвала Фиона чуть громче – и тут же испуганно прикрыла себе рот ладонью. А вдруг вместо Брид сейчас ей откликнется кто-нибудь из разбойников!       Как ни странно, она всё еще удерживала в памяти, что по меньшей мере двоих из нападавших уже утихомирили: одного – славянин, другого – Брид. Но сколько разбойников еще бродило по окрестностям? Этого Фиона не знала и знать не могла. Еще недавно ей казалось, что их совсем немного – ну двое-трое, не больше. Но донесшийся издалека тоскливый, заунывный птичий крик произвел на нее гнетущее впечатление. К тому же Фиона, пусть и не бывала никогда на Эйре, пусть и проучилась целых шесть лет у университетских мэтров, была до мозга костей ирландкой, с материнским молоком впитавшей бесчисленные поверья гаэльского народа. И если в обычной обстановке у нее хватало здравого смысла относиться к этим суевериям с большими сомнениями, то в эту жуткую ночь старинные предания пробудились в ее голове во всей своей первобытной силе. И в голосе незнакомой, никогда не слышанной прежде ею птицы Фиона вдруг услышала всхлипывания зловещей прачки-банши – вестницы смерти из потустороннего мира.       Нет, Фиона вовсе не была трусихой: ведь на помощь Брид она отправилась не раздумывая. Но теперь, после раздавшихся в ночи жутких стенаний, в ней что-то словно надломилось. Обычная каменистая пустошь, зажатая между морем и городом, вмиг наполнилась в ее воображении не только десятками затаившихся в невидимых кустах разбойников, но и сотнями еще более опасных существ – волшебных обитателей здешних холмов.       Непроизвольно Фиона громко ойкнула. Тотчас же что-то хрустнуло у нее за спиной, затем послышался приглушенный кашель. Вздрогнув, Фиона напряженно замерла.       – Эй, постой! – вдруг окликнули ее на ломаной латыни. – Не бойся!       Фиона неуверенно обернулась. И замерла.       – Ой! – снова вырвалось у нее.       Что ж, Фионе было чего испугаться! Взору ее внезапно предстали две расплывчатые белесые фигуры: одна низенькая, другая чуть повыше. И на кого они походили меньше всего – так это на людей. Нет, роста фигуры были более или менее человеческого, и одеты они были тоже по-человечески: во что-то светлое и короткополое. Но ни голов, ни ног Фиона у них не обнаружила. И выше плеч, и ниже колен у обеих фигур клубилась непроглядная тьма. Казалось, они пари́ли над землей, словно сгустки тумана.       – Святая Ия... – пролепетала Фиона. – Во имя Отца и Сына, и Святого Духа...       – Дочь моя, ныне нужно не Троим молиться, а Четверым – тем, что подле Колесницы Господней! – назидательно произнесла одна из фигур. Голос у нее был вовсе не призрачным, а самым обычным мужским – низким и грубым.       – Воистину так, абуна! – шепеляво подхватила другая фигура. – Да славятся Господь и Четверо у колесницы его!       – Амэ́н! – торжественно провозгласила в ответ первая, а затем обе фигуры медленно двинулись к Фионе. И хотя они по-прежнему плыли локтях в полутора над землей, та вдруг услышала явственный звук шагов, даже различила хруст камешков под подошвами. И этот вполне земной звук, издаваемый бесплотными фигурами, показался Фионе настолько зловещим, что самообладание окончательно ее оставило.       – Мамочки... – жалобно пробормотала она, чувствуя, как земля уходит из-под ее ног.

* * *

      Мысленно Тафари уже давно проклинал себя – причем разом за всё. За то, что повелся на россказни рыжего чужестранца – и за то, что не пошел с ним дальше, а решился проповедовать сам по себе. За то, что покинул ставшие уже привычными лагерь и казарму – и за то, что вообще оставил свою родную уютную Йеху и перебрался на другой конец земли. Но случившееся было уже непоправимо. О том, какое наказание ждет беглецов, хорошо знали все ауксиларии. Не только знали, но и видели. А некоторые не только видели, но и сами приводили в исполнение приговоры. Тафари не участвовал хотя бы в этом – но рассказы старых солдат слышал. Очень подробные и красочные рассказы.       Вот и его новый спутник, судя по всему, тоже был беглецом. Толком поговорить с ним Тафари еще не успел, однако в своей догадке был более чем уверен. Ну а как бы еще мог оказаться одинокий перепуганный солдат посреди ночной пустоши?       Но так или иначе, а эта неожиданная встреча показалась Тафари поистине даром Всевышнего. Настоящему проповеднику явно стоило иметь при себе ученика и помощника. Скажем, при пророке Масайесе был Арон, при Элья́се – Эльса́а... Ну а при расе Тафари пусть будет Йоро!       Увы, сам Йоро, похоже, плохо понимал, что́ именно от него требовалось. Восхвалял Четверых он добросовестно, но в ответ на попытки завести более основательный разговор о вере каждый раз принимался нести полную околесицу. Мало того, Йоро еще и поминал при этом через слово каких-то загадочных Исула и Монтиколу. Человека с именем Исул Тафари знал только одного – трактирщика из портового квартала, никакого отношения ни к Саджах, ни к Четверым определенно не имевшего. А ни о каком Монтиколе он и подавно не слыхивал.       И все-таки, слушая нелепые разглагольствования Йоро, Тафари добросовестно ему поддакивал. Спугнуть возможного сподвижника, да еще и столь подходящего, он не хотел. А в том, что помощник из Йоро получился бы замечательный, Тафари не сомневался. Мало того, что Йоро все-таки имел некоторые представления о «колесной» вере, – он еще и был темнокожим! А это означало, что, выучив хотя бы пару дюжин слов на геэзе, он вполне сошел бы в глазах несведущих людей за аксумца, за еще одного посланца Гэбрэ Гэргэла. Дело было лишь за малым: чтобы Йоро не заартачился. Но как избежать такого оборота событий, Тафари не знал. И никаких удачных идей в его голове не появлялось.       А потом ему и вовсе стало не до размышлений.       Сначала где-то впереди, совсем неподалеку – шагах в ста, вряд ли больше, – послышались громкие крики и звуки ударов. Кричали не только мужчины, но и женщины, словно во время семейной ссоры или деревенской драки.       «Не мое это дело, – тотчас же решил для себя Тафари. – Пускай сами разбираются». Влезать в чужие свары и вообще привлекать к себе внимание ему не хотелось совершенно.       А чуть погодя Тафари услышал еще один голос. Высокий, звонкий и очень нежный, он доносился со стороны моря. Неведомая женщина не кричала истошно, как те драчуны: она пела протяжную, печальную песню со странной, незнакомой мелодией. И была ее песня столь чарующей, что Тафари, уже совсем было собравшийся убраться прочь из этого беспокойного места, оцепенел. Как завороженный вслушивался он в голос таинственной певуньи, тщетно силясь разобрать слова. А песня всё звучала и звучала, не прерываясь, и казалась она Тафари то преисполненной ангельской чистоты молитвой, то колдовским заклинанием, лишающим рассудка. И даже когда ночная певунья замолчала, он еще долго сидел неподвижно, охваченный сразу и благочестивым восторгом, и мистическим ужасом. Теперь ему казалось, что это было знамение свыше, божественное повеление следовать избранным путем.       – Эй! – внезапно вернул его в чувство Йоро. – Гляди!       Опомнившись, Тафари медленно повернул к нему голову. Краем глаза заметил неподалеку что-то белое. Успел подумать: «Привиделось, что ли?» И тут же услышал хруст сухой ветки.       – Девку видишь? – громко шепнул Йоро.       – Угу, – рассеянно пробормотал Тафари в ответ, сосредоточенно разглядывая стоявшую шагах в десяти от него фигуру в длинном светлом платье. Девушка, конечно же, была никаким не призраком, а самой настоящей, из плоти и крови: иначе бы она двигалась бесшумно, а не хрустела валежником.       «Должно быть, от драчунов убежала, – сообразил он наконец и немного успокоился. А затем его осенила новая, совсем неожиданная мысль: – А что, если попробовать поговорить с ней о Боге? Один помощник – это, конечно, хорошо, но двое-то еще лучше!»       Его попытка заговорить с беглянкой, впрочем, оказалась не особенно удачной. Девушка оказалась чересчур пугливой и немедленно лишилась чувств. Не подоспей к ней вовремя Йоро, она бы точно шлепнулась на землю – прямо в колючие кусты головой.       Когда замешкавшийся Тафари наконец подбежал к ним, Йоро держал обмякшую девушку на руках, словно охотник подбитую цаплю, и сосредоточенно ее рассматривал.       – Что с ней? – на всякий случай спросил Тафари. – В обморок хлопнулась?       – Хорошая девка, – пробормотал Йоро себе под нос вместо ответа. – Ишь ты какая ладненькая...       Хмыкнув, Тафари пожал плечами. Не то что особой красоты – даже черт лица девушки он не мог сейчас разглядеть. Видел лишь, что она белокожая. А белая кожа всегда казалась ему нездоровой и даже отталкивающей.       – А кожа у нее гладенькая, беленькая... – сладострастно продолжил Йоро. – Я такой никогда даже и не касался... – Голос его, и прежде неприятно шепелявый, сделался теперь совсем зловещим, похожим на змеиное шипение.       И тут Тафари стало не по себе. В памяти его внезапно всплыло, что южнее Аксума, в непроходимых лесах Бале, испокон веков жили дикие племена, у которых не считалось зазорным поедать человеческую плоть. А что, если этот Йоро, даром что знает и о Христе, и о Четверых, на самом деле принадлежит к таким вот язычникам-людоедам?       – Эй! – встревоженно воскликнул он. – Что это ты задумал?       Йоро, однако, ему не ответил, лишь пакостно хихикнул. И это оказалось последней каплей. Волна гнева нахлынула на Тафари, с силой ударила ему в голову, кровью забилась в висках.       – Вот как? – прошипел он, зло стиснув зубы и непроизвольно перейдя с латыни на геэз. – А ну отпусти ее!       С гневом Тафари сумел справиться довольно легко: армия неплохо учит держать себя в руках. Но куда сильнее гнева оказалось разочарование. В сущности, не имело особого значения, какие именно виды имел этот Йоро на несчастную девушку. Одно Тафари понял точно: с таким помощником ему не по пути! С тем же успехом можно было сразу присоединиться к воинству настоящего Гэбрэ Гэргэла.       – Что ты говоришь? – между тем безмятежно откликнулся Йоро. – Я не понимаю тебя, абуна!       И снова Тафари едва подавил закипевшую в нем ярость. А справившись с собой, глубоко выдохнул и ровным голосом произнес:       – Пошел вон. Девчонку оставь – и убирайся.       Йоро икнул. Затем растерянно пролепетал:       – Совсем?.. Но как же так, абуна?..       – Совсем! – подтвердил Тафари.       И уже в следующий миг обомлел.       – Обожди-ка, дружище! – внезапно раздался возле самого его уха громкий шепот с хорошо знакомым чужеземным акцентом. – Этот парень нам еще пригодится.

* * *

      Прислонившись к бугристой, сложенной из грубо отесанных камней стене, Эвин сидел на земляном полу часовни и угрюмо разглядывал иконы. В тусклом свете лампады он едва различал потемневшие от копоти лики святых. Более или менее отчетливо угадывались лишь два женских лица, изображенные почему-то на одной и той же доске. Нарисованные в непривычной для жителя Придайна манере, они казались Эвину мрачными и чем-то очень недовольными. «Должно быть, это те самые Фелицитата и Перпетуя, – равнодушно думал Эвин. – Чужие, неведомые святые».       Вообще-то, конечно, сейчас следовало бы радоваться: как-никак история с пропажей ребенка закончилась благополучно. Вот Моника – та именно что радовалась. Нет, она не танцевала, не пела песен, а просто сидела, прижимая к себе притихших сыновей, улыбалась и молчала. Но улыбка ее, такая светлая, такая счастливая, предназначалась вовсе не Эвину. Собственно говоря, именно это-то его и угнетало.       Однако признаваться себе в истинной причине своей хандры Эвину не хотелось. Ну разве пристало вдовцу на пятом десятке лет страдать из-за безразличия едва знакомой ему женщины, какой бы красивой она ни была! И очень быстро он нашел другую виновницу своего дурного настроения. Нужно ли говорить, что ею оказалась старая Фула!       В сущности, Эвин перед собой не так уж сильно и лукавил. Он совершенно искренне полагал, что именно Фула была виновницей злоключений несчастного Рруза, и столь же искренне недоумевал, почему Моника так легко ее простила. Будь его воля, эта свихнувшаяся «колёсница» давно бы уже валялась посреди пустоши обезглавленной – и уж точно не находилась бы сейчас в Божьем доме!       Но как раз «воли»-то у Эвина и не было. Чужая страна, чужие законы, чужие обычаи... Даже язык – и то чужой: с Фулой Моника общалась на дикой смеси греческого с ливийским. Слыша их разговор, Эвин понимал в лучшем случае одно слово из десяти – не помогало даже свободное владение местным морским жаргоном. А сам он ощущал себя здесь даже не гостем – так, приблудным псом. Получил толику объедков из милости – и сиди, помалкивай!       Он и помалкивал. Фула, кстати, молчала тоже. Повыла перед распятием, поскребла себе лицо корявыми узловатыми пальцами, подергала себя за выбившиеся из-под платка седые космы – и угомонилась. А раскаялась она по-настоящему или нет – поди разберись. Впрочем, разбираться с тем, что творилось сейчас в голове у выжившей из ума старухи, совсем недавно едва не погубившей ребенка, Эвину совершенно не хотелось. Он и без того едва сдерживал гнев, из последних сил стараясь выглядеть спокойным и невозмутимым. Одно лишь хорошо и было: вопреки его ожиданиям, оба сына Моники быстро угомонились и задремали. Похоже, их и в самом деле приучили рано ложиться спать.       – Надо бы святых мучениц отблагодарить, а у меня даже свечки нет, – внезапно нарушила тишину Моника. Немного помолчав, она добавила: – И денег при себе тоже ни асса.       И тотчас же снова оживилась Фула – казалось, она только и ждала повода лишний раз напомнить о своем существовании.       – Я сейчас всё найду, госпожа... – торопливо пробормотала она по-гречески. – У меня... – Продолжила Фула уже по-ливийски, и Эвин опять перестал ее понимать. Но даже того, что он смог разобрать, хватило, чтобы потерять последние остатки самообладания. Не хватало еще, чтобы эта гнусная еретичка поставила христианским святым свою поганую свечку!       Не помня себя, Эвин вскочил на ноги – и со всей силы врезался теменем в низкий сводчатый потолок. Не помянул нечистого он лишь чудом: вовремя сообразил, что находится в часовне, перед образами Христа и святых. Однако стона сдержать не сумел.       Моника ойкнула, вскинула голову.       – Эрэ Эвин?.. – испуганно воскликнула она. Голос ее оказался, разумеется, всё тем же – чарующим, сводящим с ума. Но сейчас это показалось Эвину настолько неуместным, что его прорвало.       – Послушай, Моника!.. – рявкнул он. – Почему ты ее терпишь? Поганую «колёсницу», укравшую твоего сына! Да была б моя воля...       Моника вздрогнула, выпрямила спину. Один из мальчиков – то ли Рруз, то ли Вул, Эвин так и не понял, как их различать, – тотчас же шевельнулся и громко захныкал.       – Эрэ Эвин! – ровным, холодным голосом произнесла Моника. – По счастью, не ты решаешь, как мне с кем поступать!       Горько усмехнувшись, Эвин стиснул зубы. Спорить с Моникой сейчас было бесполезно, соглашаться – невозможно. Оставалось молчать.       Усмешку его Моника, должно быть, заметила. Но не возмутилась, не рассердилась еще больше. Или не подала виду.       – Ты просто многого не знаешь, – произнесла она мягко. – Сядь, остынь.       Эвин мрачно кивнул в ответ. И, словно упрямый, непослушный ребенок, остался стоять – с наклоненной головой, почти касаясь потолка ушибленным теменем.       А затем снова заговорила Фула – только теперь уже не с Моникой, а с Эвином.       – Я уйду, господин... – пробормотала она, испуганно глядя на него снизу вверх. – Сейчас уйду, не буду тебя сердить...       – Не надо, Фула, – вдруг вмешалась Моника. – Ну куда ты пойдешь сейчас?       И она бросила быстрый взгляд на Эвина. А тот в неверном свете лампады так и не разглядел, мольба это была или упрек.       Поморщившись и вздохнув про себя, Эвин нерешительно кивнул. Затем буркнул старухе через силу по-гречески:       – Сиди уж...       И, несмотря на всё вложенное в эти слова презрение, почувствовал себя потерпевшим поражение. Противостоять Монике он все-таки был не в состоянии.       Старуха, конечно же, тотчас бухнулась перед ним на колени, забормотала, глотая слова, что-то благодарственное. А потом отползла, словно огромная неуклюжая жаба, обратно в свой угол, и усевшись у стены, угрюмо уставилась в плотную, хорошо утоптанную землю.       – Ну вот... – проговорила Моника с облегчением. – Куда бы она пошла среди ночи? Тут же хоть и город рядом, а дикие звери все-таки наведываются. Говорят, недавно даже льва видели!       Ухмылку Эвин вроде бы сдержал, хотя и с трудом. Смерть в зубах у льва была бы, по его мнению, вполне заслуженным наказанием для этой гнусной изуверки.       И все-таки Моника определенно что-то прочла на его лице. Ну или просто так совпало – сейчас Эвин не был уверен ни в чем.       – Зря ты так, – вздохнула она. – Фула нам столько доброго сделала за эти годы! А Колесо... Как будто это что-нибудь новое? Мне матушка говорила, аланы про него испокон веков знали – да только выбрали-то в конце концов Святую Троицу. Так и сейчас будет – вот увидишь!       Эвин неопределенно пожал плечами. Затем с усилием выдавил из себя:       – Дай бог, чтобы ты оказалась права.       У него, конечно, было что сказать Монике в ответ. Например, он мог бы поведать ей об убийствах александрийских священников безумцами с медными кружка́ми на шеях. Или о чудовищной резне, устроенной блеммиями-«колёсниками» на юге Египта. Но разве стала бы его слушать эта упрямица!