Большое путешествие Этайн. Часть 2. Знак Колеса

      До самого преториума с сэром Эвином не удалось перемолвиться ни словом. Стражники теперь никого не подпускали близко к пленникам, и даже благоволивший Таньке смуглый вигил вежливо, но настойчиво оттеснял ее в сторону при каждой попытке приблизиться. Так и плелась она в нескольких шагах от сэра Эвина и Ятти, беспрестанно ловя на себе взгляды зевак – у кого-то просто любопытные, а у кого-то липко-сальные. Танька страдала от этих взглядов, но терпела. В конце концов, и сэру Эвину, и несчастному Ятти приходилось сейчас куда хуже.       Вели себя пленники по-разному. Сэр Эвин шел с гордо вздернутым подбородком, по-военному чеканя шаг. Пузатый «колёсник», имя которого Танька никак не могла вспомнить, похоже, пытался ему подражать. Получалось плохо: шагая, он пыхтел, как паровая машина, и то и дело спотыкался. А Ятти всю дорогу вертел головой, жалобно смотрел на вигилов и что-то бормотал себе под нос. Танька отчетливо видела на его глазах крупные слезы.       В городские ворота, вопреки своим опасениям, Танька прошла беспрепятственно. Стоявший при них стражник в серой тунике посмотрел на нее с явным любопытством, но не сказал ни слова и не подал никакого знака. И все-таки, миновав его, Танька невольно приободрилась. На какое-то время ей даже показалось, что самое трудное уже позади.       Миновав ворота, процессия перетекла на узкую, совершенно прямую улицу, застроенную солидного вида каменными зданиями. Судя по всему, здания эти были нежилыми: во всяком случае, из них не доносилось ни детских голосов, ни запахов готовящейся еды. «Присутственные места», – вдруг всплыло у Таньки в памяти выражение, не раз слышанное от мамы. И почти сразу же пришла догадка: значит, и преториум где-то здесь, совсем рядом!       Догадка эта вскоре подтвердилась. Поднявшись на вершину холма, процессия остановилась у серого двухэтажного здания с низким портиком и нелепыми, несоразмерно толстыми колоннами. Смуглый вигил повернулся к пленникам, затем махнул рукой в сторону портика.       – Заходите. Пришли.       Тотчас же двое его сослуживцев встали по бокам от Ятти и толстого «колёсника». Третий – низенький широкоплечий крепыш в сбитой набекрень войлочной шляпе – деловито подошел к сэру Эвину.       – Что стоишь? Шагай вон туда!       Тот в ответ поморщился. Хмыкнул презрительно:       – Что я, сам не вижу, куда идти? – и решительно двинулся к портику. Вигил растерянно посмотрел на сэра Эвина, но тут же опомнился и последовал за ним.       На пороге здания сэр Эвин обернулся. Отыскав глазами Таньку, он чуть ободряюще улыбнулся ей и поклонился.       – Давай иди, не застревай в двери, – раздраженно буркнул на него вигил. Сэр Эвин брезгливо поморщился, но повиновался.       Следующим в преториум увели растерянно озиравшегося Ятти. Тот не сопротивлялся, лишь жалобно вскрикивал, когда вигилы подталкивали его в спину. Но Таньке все равно было боязно за него: а ну как что-нибудь натворит с перепугу!       А вот толстяк в последний момент заартачился: закричал что-то по-ливийски, замахал на вигилов здоровой рукой – вторая, распухшая и посиневшая, висела у него плетью. Вигилы церемониться с ним не стали – скрутили буяна тотчас же. Сочувствия к нему Танька почти не испытала – разве что шевельнулось что-то в самой глубине души. Ну так а как можно было жалеть того, кто устроил ночное нападение на мирных девушек-чужестранок!       Когда толстяк скрылся за дверью, Танька не сразу последовала за ним. Некоторое время она продолжала стоять перед зданием, ожидая, когда позовут свидетелей. Но стражник – высокий мужчина в темной тунике с блестящим медным поясом – продолжал невозмутимо стоять возле прохода, устремив взор вдаль.       Наконец, убедившись в напрасности своих ожиданий, Танька сама направилась ко входу. Однако стоило ей подняться по ступенькам и миновать колоннаду, как стражник, только что стоявший неподвижной статуей, немедленно ожил. Сделав широкий шаг, он преградил Таньке дорогу.       – А ну стой! Нечего тебе на суде делать!       Что ж, к такому Танька была уже готова: спасибо сэру Эвину!       – Я свидетельница! – твердо произнесла она. – При мне был арестован сэр Эвин ап Никлас, офицер с британского военного корабля, мой соотечественник. Я видела всё, что этому предшествовало.       Стражник смерил ее презрительным взглядом.       – И что? Не велено!       Сердце у Таньки упало.       – Но... – заговорила она неуверенно. – Есть ведь судебная процедура...       – Ишь какая умная, – хмыкнул стражник и вдруг, грозно сдвинув брови, шагнул ей навстречу. – Говорю: не велено!       Стражник оказался прямо перед Танькой, его острый, заросший густой щетиной подбородок чуть не врезался ей в нос. Невольно Танька отвела взгляд в сторону. Но не отступила, осталась стоять на месте.       – Эй, Тенакс. – вдруг послышался из глубины здания знакомый голос смуглого вигила. – Лучше пусти домину, а то потом пожалеешь. Знаешь, кто она такая?       Стражник сделал шаг назад. Затем оценивающе посмотрел на Таньку. И наконец неохотно буркнул.       – Ладно, иди.       Напоследок Танька обернулась. Толпа и не думала расходиться. Люди стояли, сбившись в кучу, переговаривались друг с другом и явно чего-то ждали.

* * *

      Преториум встретил Таньку неласково: духотой и запахом горелого растительного масла. Под стать запаху было и помещение – крохотный вестибюль без окон, с оштукатуренными стенами и низким сводчатым потолком. В двух светильниках, привешенных к стене по бокам от двустворчатой внутренней двери, горели, потрескивая и подрагивая, желтые огоньки. По человеческим меркам, в столь скудно освещенном помещении наверняка стоял полумрак. Таньке, однако, света вполне хватило, чтобы разглядеть и струйки дыма над лампами, и каменную кладку среди облупившейся штукатурки. Тут и там на стенах виднелись грубо выцарапанные надписи и рисунки. Невольно Танька поискала среди них круг с двумя спиралями – зловещий знак Колеса, – но не нашла. Впрочем, здешние граффити все равно оказались ей неприятны. «Булгарин Сатлай – вор и мздоимец» – такая надпись, сделанная неровным размашистым почерком, красовалась на боковой стене прямо на уровне Танькиных глаз. Возле самой двери кто-то нарисовал скорченного человечка в военном шлеме, нанизанного на кол. А еще на штукатурке было немало непристойных картинок и латинских ругательств, Таньке в основном незнакомых и едва понятных.       – Тебе сюда, великолепная, – внезапно послышался из-за спины знакомый голос смуглого вигила. – В большую дверь.       Благодарно кивнув, Танька шагнула к двери, затем осторожно приоткрыла створку. И из образовавшейся щели в глаза ей ударил яркий свет.

* * *

      Первое, что пришло Таньке в голову, когда она вошла в зал, было «Церковь!» И в самом деле, помещение, в котором она оказалась, изрядно походило на внутренность храма: мозаичный пол, высокий сводчатый потолок, узкие окна высоко над головой. Даже место под алтарь – и то имелось: глубокая ниша как раз напротив входа. Только в нише этой не было ни каменного стола, ни навеса, ни дароносицы, а лишь возвышение со стоявшим на нем креслом с боковинами, но без спинки. Кресла такие Танька видывала и прежде – в Малом Сенате Республики Глентуи, куда в детстве изредка брала ее с собой мама. А перед нишей от высокой перекладины спускались к полу две тяжелые темно-бордовые шторы. Сомкнутые сверху, они тяжелыми складками расходились к боковым колоннам, открывая вид на кресло и на кусок стены за ним – ровный, ослепительно-белый, с золотистой хризмой посередине.       А вот что оказалось ей в диковинку – так это ослепительные солнечные лучи, могучим потоком лившиеся в зал из-под потолка. Свет был настолько ярок, что Танька невольно зажмурилась.       И тогда в ее сознание ворвались звуки: шарканье ног, позвякивание железа, шелест перелистываемых страниц – и, конечно же, человеческие голоса. «Новелла сто тридцать первая... – бубнил где-то впереди дребезжащий старческий фальцет. – Не забудь, совершеннейший: сослаться на нее нужно непременно...» Фальцету вторило сухое покашливание. Голос был совсем негромким, кашель – и того тише. «Не началось еще, выходит», – облегченно подумала Танька. И, переведя дух, осторожно разомкнула веки.       Режущая боль в глазах тотчас же заставила ее вновь зажмуриться. Тогда, немного подождав, Танька осторожно приоткрыла один глаз. Это оказалось более или менее терпимо.       А потом ей пришлось долго и сосредоточенно крутить головой. Увы, острый сидовский слух в поисках говоривших ничуть не помог: волосы, прикрывавшие уши, не только приглушали звуки, но и мешали определять направление. Так что небольшую группу людей, собравшихся чуть в стороне от пустого кресла, Танька отыскала лишь со второй попытки.       В центре длинной скамьи в напряженной позе восседал мужчина в бордовом плаще. Танька видела его со спины и могла рассмотреть только коротко остриженную седоватую макушку, крепкую красную шею и большой четырехугольный лоскут золотистой парчи, нашитый на темную ткань плаща чуть ниже плеч. Вокруг мужчины сгрудились еще двое: сухонький белоголовый старичок в мятой темно-синей хламиде и худощавый горбоносый монах в черном паллии, с серой от седых волос бородой. Темя у монаха было голым и блестящим: то ли он выбривал себе тонзуру по римскому обычаю, то ли сама природа наградила его плешью.       Внезапно у Таньки похолодело в груди. «Как тогда в Мерсии – у Кудды, у Альхфлед!» – мелькнуло у нее в голове. А потом в памяти всплыло и имя монаха, выпытывавшего у нее на допросе секрет зелья бессмертия. «Отец Хризостом! Неужели он?»       Увы, рассмотреть монаха как следует Танька так и не успела. Внезапно заскрипела дверь за ее спиной, и тотчас же по залу пронесся легкий сквозняк. А затем возле самого ее затылка раздался низкий раскатистый голос:       – А ты кто такая, девица, и что здесь, собственно, делаешь? – прозвучала фраза на удивительно правильной латыни, совсем не походившей звучанием на местное наречие.       Обернувшись, Танька увидела прямо перед собой высокого мужчину в серой тунике, перехваченной широким, изукрашенным серебряными пластинами поясом. Затем она разглядела у бедра мужчины широкий меч в темных ножнах, тоже с серебряными вставками.       «Военный, – подумала Танька. – И, определенно, не простой. Кентурион, точно не ниже по званию. А может, и выше».       – Что молчишь? – продолжил между тем мужчина, нехорошо усмехнувшись. – Сказать нечего? Или языка не знаешь? Ну и зачем тогда сюда заявилась? Поглазеть?       Танька вздрогнула. Жгучая обида захлестнула ее, пережав горло, мешая дышать.       – Я... – с усилием справившись с подступившим к горлу комом, произнесла она и невольно опустила голову.       А еще через мгновение вновь выпрямилась. Не время было для обид и растерянности, ох не время! Потому что сейчас от нее, от Таньки, зависели судьбы по меньшей мере двух людей – сэра Эвина и несчастного дурачка Ятти.       Рывком Танька вскинула голову. Преодолевая режущую боль, распахнула глаза. И твердо, холодно произнесла:       – Я явилась на суд не просто так, а свидетельницей. У меня есть что рассказать о произошедшем.       «Кентурион» чуть отступил назад, оценивающе смерил ее взглядом, снова усмехнулся. А потом растянул губы в широкой, обезоруживающе веселой улыбке.       – Ого! Ну у тебя, свидетельница, и глазищи! Такими и правда многое углядишь!       Танька озадаченно посмотрела на него, неуверенно улыбнулась в ответ. Вот как было относиться к этим словам: как к выражению удивления, как к комплименту или, может быть, как к обвинению?       – Вот и я, можно сказать, тоже свидетель, – негромко продолжил между тем «кентурион». – У нас в ауксилии, оказывается, свои «колёсники» завелись. Да не какие-нибудь, а самые отборные – аксумские!       «Тафари! – мысленно ахнула Танька. – Неужели попался? Он же как раз служил в ауксилии и родом откуда-то оттуда!»       Видимо, она все-таки чем-то выдала свой испуг, потому что «кентурион» вдруг настороженно посмотрел на нее.       – Да не пугайся ты так, – хмыкнул он. – Парень этот никого вроде бы не зарезал, только языком трепал...       Внезапно «кентурион» замолчал. Затем вдруг приложил палец к губам.       – Тс-с... Кажется, судейские дозрели. Вон, сам совершеннейший к креслу направился! И грек тоже поднялся.       Непроизвольно Танька обернулась. Увидела седого сутулого человека в темном плаще, медленно двигавшегося в проходе между скамьями. Только теперь она наконец разглядела его лицо – красное и болезненно одутловатое, с крупным орлиным носом и клочковатыми бровями. А следом за этим человеком – конечно же, препозитом Ликсуса – неторопливо шел отец Хризостом. Ну или какой-то другой монах, на отца Хризостома очень похожий.       – Грек – это кто? – шепотом спросила Танька.       – Монах рядом с препозитом, – тоже шепотом откликнулся «кентурион». – Это Хризостом, викарий при тингисском епископе. Важная шишка!       И ведь без того Танька почти не сомневалась, что перед ней ее давний недруг. Но стоило «кентуриону» назвать монаха по имени – и сердце ее упало. И сделалось совсем страшно – за Ятти, за сэра Эвина, а теперь еще и за Тафари. Даже несмотря на то, что она до сих пор не знала, пойман тот или на свободе.       – А третий – это почтенный Арунтий, асессор при совершеннейшем, – продолжил «кентурион». – Человек без титулов, но зато толковый законник. А если хочешь, я могу рассказать и...       «Кентурион» вдруг замялся, оборвал фразу. Танька этой паузой незамедлительно воспользовалась.       – Спасибо, достославный воин, – торопливо проговорила она. – Но пока не сто́ит: я и так узнала много нового.       Тот почему-то покраснел и, чуть замешкавшись, кивнул. Ну а Танька облегченно перевела дух. Она и так чувствовала себя сейчас словно на экскурсии во время полевой практики, только вместо трав и зверей ей показывали местных чиновников. К тому же было не слишком понятно, почему «кентурион» так легко сменил гнев на милость и проникся к ней симпатией. Выглядело это по меньшей мере странно, а то и подозрительно.       Так что о судьбе Тафари у «кентуриона» Танька так и не спросила. А когда спохватилась, препозит уже обосновался в кресле, а по бокам от него устроились на скамейках величавый отец Хризостом и сухонький белоголовый Арунтий. На Танькиных глазах сутулый человек в длинной тунике установил перед препозитом стойку, похожую на пюпитр, и бережно положил на нее толстую книгу в темном переплете. Затем темнокожий юноша примерно одного с Танькой возраста притащил откуда-то легкий складной столик, торопливо разложил на столешнице письменные принадлежности и уселся за него сам. Начиналось заседание суда.

* * *

      До сих пор Таньке на суде бывать не доводилось. И все-таки некоторые представления о том, что на нем должно происходить, она имела – в основном из разговоров с мамой. Судья в пышном одеянии, обвинитель, защитник, горячие споры, выступления искусных в риторике ораторов...       Здесь же, похоже, не предполагалось ничего подобного. В том числе и торжественности.       – Ну что, начнем? – хмуро посмотрев на «законника» Арунтия, произнес препозит.       – Как скажешь, совершеннейший, – откликнулся тот. – Обвиняемые уже здесь. Все трое.       «Трое, – мысленно повторила Танька. – Выходит, Тафари на свободе? Или все-таки они пощадили и отпустили Ятти?»       – Пусть сначала приведут чужестранца, – распорядился тем временем препозит.       Арунтий тотчас же деловито кивнул.       – Сейчас, совершеннейший, – откликнулся он и, повернувшись к темнокожему писцу, приказал: – Усем, распорядись, чтобы привели британца Эвина.       Молча кивнув, писец поднялся с места и, лавируя между скамьями, побежал по залу.       Хризостом равнодушно проводил его взглядом, а затем посмотрел на Арунтия и, прикрыв рот ладонью, сладко зевнул.       – Вот и славно, – негромко произнес препозит. – С этим делом, надеюсь, мы управимся быстро.       Арунтий тут же кивнул в ответ.       – Разумеется, совершеннейший. Там не должно быть ничего сложного.       Голоса у обоих были совсем тихими, но Танька отчетливо расслышала всё до последнего слова. И мысленно схватилась за голову. Только сейчас она сообразила, что никто и не собирается вызвать ее на допрос. Более того, она ведь даже не заявила суду о своем присутствии!       Скрепя сердце, Танька дотронулась до рукава «кентуриона».       – Достославный воин, – шепнула она. – А как мне заявить о себе?       – А зачем? – пожал тот плечами. – Они и сами разберутся.       Лицо «кентуриона» осталось при этом совершенно невозмутимым. Хуже того, еще через мгновение на его тонких, изящно очерченных губах заиграла безмятежная улыбка. И выглядело это сейчас, когда вот-вот должен был решиться вопрос о жизни и смерти нескольких людей, настолько дико, что Танька оторопела.       – Как это? – пробормотала она. – Как же так можно?!       – Охота тебе связываться с судебной тягомотиной? – хмыкнул «кентурион». – Да не служи у меня этот черномазый «колёсник» – я бы сюда нипочем не пошел! И не только я: вон, посмотри на Маркеллина! Думаешь, ему самому очень хочется заниматься этой ерундой?       – Но ведь...       Осекшись, Танька замолчала. Мысли мешались в ее голове, от возмущения перехватывало дыхание. Ну неужели офицеру может быть настолько безразлична судьба его солдата! А если это действительно Тафари – обычный шалопай, толком даже не понявший, во что ввязался?!       Гневную речь Танька так и не произнесла: не смогла подобрать нужных слов. А потом ей и вовсе стало не до пустых разговоров с «кентурионом». Потому что к препозиту двое вигилов подвели сэра Эвина. Тот шел быстрым шагом, выпрямив спину и расправив плечи. Таньке показалось, что вигилы едва поспевали за ним.       Шагах в пяти от препозита сэр Эвин остановился. Обернувшись, он медленно обвел зал взглядом. Танька успела разглядеть его осунувшееся, заросшее щетиной лицо с потухшими, усталыми глазами.       – А ну повернись к суду! Нечего по сторонам зыркать! – в тот же миг цыкнул на него один из вигилов. Сэр Эвин криво усмехнулся в ответ, но все-таки повиновался. На мгновение в зале воцарилась тишина.       А еще через мгновение препозит нарушил молчание.       – Это ты британец Эвин, верно? – медленно, с расстановкой произнес он.       Сэр Эвин молча кивнул.       Препозит нахмурился, затем грозно шевельнул бровью. А затем повернулся к Арунтию и молча кивнул. Тот немедленно вскинул голову и произнес дребезжащим фальцетом:       – Советую отвечать совершеннейшему как предписано законом. Не то молчание твое сочтется за дерзость и неуважение.       – Был когда-то британцем, почтеннейший препозит, – произнес сэр Эвин. – А теперь не знаю и кто.       Юноша за столиком макнул тростинку в чернильницу и быстро чиркнул ею по листу пергамента.       Препозит снова приподнял бровь, затем недовольно поморщился.       – И как же тебя звали в те далекие времена? – спросил он насмешливо.       – Ты сам сказал, препозит, – пожал плечами сэр Эвин. – Но раз ты так желаешь, мне нетрудно повторить. Звался я Эвином – так в некоторых местах у нас произносят имя Иоанн. А отца моего...       Препозит вскинул голову. Кивнул вигилу. Ухмыльнувшись, вигил слегка коснулся руки сэра Эвина кончиком дубинки.       – Иоанн, сын Николауса, – быстро проговорил тот.       – То-то же, – умиротворенно откликнулся препозит. И тотчас, снова помрачнев, продолжил: – Стража доложила мне, что ты непочтительно отзывался о власти и о церкви в Африканской империи, возводил хулу на честных христиан, и вдобавок пытался напасть на служителя закона! Говори, верно ли это!       Сэр Эвин равнодушно пожал плечами, затем кивнул.       – Вроде бы верно.       Вигил дотронулся до его плеча. Прошипел негромко:       – Отвечай «да» или «нет», остолоп!       – Да, – уныло произнес сэр Эвин.       Снова скрежетнула тростинка по пергаменту. А препозит и Арунтий быстро переглянулись.       – Ну вот и всё, – удовлетворенно улыбнулся препозит. А затем неожиданно громким голосом распорядился: – Задерните занавес!       И тут Танька не выдержала. Сейчас эти люди укроются за занавесками, пошушукаются, потом огласят приговор – и всё?.. Да что же, в конце концов, происходит? Почему сэр Эвин не оправдывается, не просит прощения? Неужели он в самом деле хочет, чтобы его отправили на какие-нибудь рудники или даже казнили?! И суд тоже хорош: ни присяги на Евангелии, ни речи в защиту обвиняемого, ни даже допроса свидетелей!       – Как это «всё»? – выкрикнула она, выступив вперед. – Выслушайте меня! Я свидетельница!       «Кентурион» за ее спиной удивленно хмыкнул. Сутулый человек, потянувшийся было к удерживавшей штору тесьме, замер с вытянутой рукой. И воцарилась зловещая тишина. Стало слышно, как в дальнем углу шуршит мышь, как жужжит под потолком одинокая муха.       – Это еще кто такая?.. – негромко пробормотал препозит, нарушив молчание.       И снова сделалось тихо. А Таньке почему-то показалось, что все люди в зале повернулись и разглядывают ее – молча, сосредоточенно, изучающе.       Видела она, впрочем, сейчас лишь одно лицо – отца Хризостома. А тот судорожно вцепился узловатыми пальцами в черную ткань на своих коленях и как завороженный смотрел на Таньку, не отрывая от нее желтоватых водянистых глаз. Сейчас он походил на старого пернатого хищника, уже не такого сильного, как во времена королевы Альхфлед, но все равно очень опасного.       – Да, это я, – вдруг безотчетно произнесла Танька. – Всё правильно, отче.       Уже через мгновение она спохватилась. Как наяву в ее воображении нарисовалась пугающая картина. Вот отец Хризостом вскакивает с места, вот простирает к ней длинную руку с крючковатыми, похожими на птичьи когти ногтями. И наконец громко, повелительно выкрикивает: «Эй, стража! Это демоница, хватайте ее! Распустите ей волосы – и вы увидите звериные уши!»       Однако отец Хризостом поступил совсем иначе. Оторвав взгляд от Танькиного лица, он повернулся к препозиту и медленно, с отчетливым греческим акцентом проговорил:       – Советую тебе выслушать ее, совершеннейший. Это великолепная Этайн, дочь британской базилиссы. Помню ее с тех времен, когда я окормлял христиан в одном из тамошних маленьких королевств. Девушка она наблюдательная и очень достойная.       А в следующий миг отец Хризостом быстро бросил на Таньку грозный, предостерегающий взгляд.       И тут Танька растерялась. Не понять этого взгляда она, конечно же, не могла: «Я тебе помог – дал возможность выступить. А ты за это молчи обо мне!» Ну и как теперь ей следовало поступить?       Да, Танька была дочерью императрицы. И поэтому знала не только из уроков истории, но и из разговоров с матерью, что такое временный союзник, с которым объединяются против общего врага. Отец Хризостом – монах, христианин – значит, у него и у Таньки вроде бы есть общий враг – «колёсники». Но можно ли доверять человеку, когда-то предавшему мерсийского короля, считавшего его своим другом и наставником? Да и вообще, сама мысль о сговоре с изменником казалась ей омерзительной.       А с другой стороны, был отчаявшийся Эвин и был несчастный, ничего не понимающий Ятти. И оба они нуждались в спасении, а значит – в ее помощи. А ценой этой помощи, похоже, было молчание.       Однако сделать выбор она так и не успела. В размышления ее ворвался усталый, страдальческий голос препозита:       – Ох, этого еще не хватало...       Произнес это совершеннейший Маркеллин совсем тихо – то ли для своих помощников, то ли вообще для себя самого. Но Танька услышала. И не раздумывая откликнулась.       – Выслушайте меня, пожалуйста! – воскликнула она.       Препозит торопливо кивнул.       – Да, разумеется, великолепная... – пробормотал он растерянно. – Слушаю тебя со всем вниманием.       – Да, разумеется... – тоже кивнув, эхом откликнулся Арунтий.       Кивнул и отец Хризостом. Таньку это покорбило, но сил на то, чтобы не подать виду, у нее достало.       – Я знаю сэра Эвина ап Никласа, – начала она. – Знаю по чудесному кораблю «Дон», который доставил меня и моих спутников в ваш город.       Танька нарочно говорила сейчас витиевато и многословно – просто потому, что не знала, что можно сказать в защиту бывшего старшего офицера, изгнанного с корабля, и надеялась что-нибудь придумать на ходу. Но в голову ей упорно ничего не приходило.       – Он был на «Дон» старшим офицером – вторым человеком после капитана, – продолжала Танька, – прекрасным, опытным моряком...       «Господи, что я несу? – думалось ей. – Прямо надгробная речь какая-то! А главное: при чем тут это?» А Арунтий и отец Хризостом кивали в такт ее словам и молчали.       А потом Танька замолчала. Про дурные отношения сэра Эвина с матросами она рассказывать не хотела, а хорошие слова быстро закончились. И не успела она перевести дух, как препозит жалобным голосом простонал:       – Но, великолепная... Какое отношение это имеет к делу?       В ответ Танька беспомощно моргнула.       – Ну... – протянула она неуверенно. И снова замолчала.       А затем произошло нечто неожиданное.       – Полагаю, я понял, что великолепная имеет в виду, – вдруг подал голос отец Хризостом. – И готов изложить это тебе, совершеннейший.       Сказав это, он выразительно посмотрел на Таньку. Та растерянно кивнула. Чувство безысходности, овладевшее ею, было сейчас настолько сильно, что она согласилась бы, пожалуй, принять помощь не то что от отца Хризостома – от самого сатаны.       – Мы можем продолжить, великолепная? – тут же оживившись, спросил препозит.       Поколебавшись, Танька снова кивнула.       Препозит подал знак сутулому. Тот деловито потянул тесемку, и тяжёлые шторы медленно сомкнулись, скрыв от Танькиных глаз и препозита, и Арунтия, и отца Хризостома. А за шторами зазвучали то поочередно, то перебивая друг друга, негромкие, но все равно доступные острому сидовскому слуху голоса.       – Полагаю, в этом можно усмотреть оскорбление величия, – усталым надтреснутым баритоном рассуждал препозит. – Достаточное для изгнания за пределы Империи.       – Скорее, для каменоломен, – тут же подхватил фальцет Арунтия. – Ты, совершеннейший, как всегда, мягкосердечен, а он ведь даже не гражданин Империи. Изгнать его – все равно что отпустить безнаказанным.       Ненадолго и за занавесом, и в зале воцарилась тишина. На миг Таньке даже показалось, что она слышит тяжелое дыхание препозита.       А затем препозит угрюмо произнес:       – Вообще-то ты прав, асессор, но сто́ит ли нам из-за какого-то моряка навлекать на себя августейший гнев?       – Прости, совершеннейший, но... – Арунтий перешел на полушепот, и голос его сделался приторно-вкрадчивым. – Не навлечем ли мы на себя еще больший гнев, отпустив его? Слухами, как известно, полнится земля.       – Что ж, асессор, – после недолгой паузы откликнулся препозит. – Да будет так.       Тут Танька испуганно ахнула. О том, что такое труд на каменоломнях, она имела довольно смутное представление, но и его хватило, чтобы прийти в ужас. Особенно потрясла ее несоразмерность наказания вине: нельзя же, в конце концов, обрекать человека на долгие годы изнурительного труда всего-навсего за несдержанность языка!       И все-таки помощь пришла – не от препозита и не от Арунтия, а снова от отца Хризостома.       – Дозволь мне все-таки слово сказать, совершеннейший, – вдруг подал тот голос.       Вздохнув, препозит вымученно кивнул.       – Слушаю тебя, досточтимый викарий.       И тогда отец Хризостом заговорил.       – Тогда выслушай меня, – произнес он. – Да, оскорбление величия – преступление опасное, и наказание этому человеку ты, несомненно, определил заслуженное. Но разумно ли будет, если знания искусного моряка, так нужные Империи, сотрутся вместе с кожей его ладоней? Ведь сказано еще пророком Исаией: «Когда в виноградной кисти находится сок, тогда говорят: “не повреди её, ибо в ней благословение”». А разве не подобен этот человек такой грозди? И разве ему надлежит пребывать в каменоломне, а не на корме имперского дромона, на капитанском месте?       – Но, досточтимый викарий... – В голосе препозита появились нотки удивления. – Это ведь не входит в наши полномочия! Где наш маленький городок, и где префект флота?       – Я это понимаю, совершеннейший, – вкрадчиво откликнулся отец Хризостом. – Но что мешает тебе передать это дело тем, у кого такие полномочия имеются? Посуди сам: моряк – чужеземец, британец. Да, Британия – союзник Империи, но она неспокойна, раздираема внутренними распрями. И кто может поручиться, что этот человек действовал по недомыслию, а не по наущению врагов, желающих испортить отношения между нашими державами?       Услышав такое, Танька обомлела. Да с каких это пор Придайн – не Нортумбрия, не Уэссекс, а весь остров – стал «раздираемым распрями»? А если кто и сеял их там когда-то, то не сам ли Хризостом на пару с мерсийской королевой-изменницей! В растерянности она обернулась, невольно ища поддержки – от кого угодно, да хоть бы даже и от «кентуриона», каким бы подозрительным тот ни казался!       «Кентурион», действительно, тут же отыскался, причем совсем рядом – в шаге от нее за спиной. Он стоял столбом, приоткрыв рот и уставившись на Таньку. На человека, способного не то что оказать поддержку – даже просто вести осмысленный разговор, – этот еще недавно блиставший красноречием мужчина походил сейчас меньше всего.       Недоуменно посмотрев на «кентуриона», Танька на всякий случай потрогала свою прическу. С нею, однако, оказалось всё в порядке, уши наружу не выбивались. Что ж, объяснение оставалось лишь одно: выходит, так подействовало на него внезапно открывшееся Танькино родство с императорской семьей.       «Кажется, от “кентуриона” я поддержки не дождусь. Наоборот, как бы мне не пришлось его поддерживать!» – мысленно вздохнула Танька и дипломатично улыбнулась.       Улыбка подействовала: рот «кентурион» прикрыл. Затем он шевельнулся и, отводя глаза, чуть слышно пробормотал себе под нос: «Да, попал ты!.. Великолепно, брат Гунтарих, просто великолепно...» С удивлением Танька заметила, что акцент у «кентуриона» заметно изменился, сделавшись похожим на выговор Гундульфа и Аквилины.       – Да, я Этайн, дочь святой и вечной Августины, – снова через силу улыбнулась Танька. – И в этом нет ничего ужасного для тебя, достославный воин.       – Я Гунтарих, сын Хродериха, кентерарий, – одним духом выпалил «кентурион», и уши его покраснели, как у пойманного с поличным нашкодившего мальчишки.       Ответить Танька не успела: за спиной у нее послышался шорох.       – Сейчас огласят, великолепная... – произнес Гунтарих упавшим голосом.       Танька удивленно посмотрела на него. Ну какое отношение мог иметь африканский офицер к сэру Эвину?       – Но... Почему это тебя так заботит? – спросила она с недоумением.       Гунтарих поморщился, затем с досадой махнул рукой.       – Да потому, великолепная, – произнес он, криво усмехнувшись, – что сразу после приговора моряку мне придется отдуваться за своего солдата. А я даже не знаю, где он находится!       Сказав это, Гунтарих на мгновение замолчал, а затем торопливо проговорил:       – Прости, великолепная, я, должно быть, некстати тебе это рассказываю.       – Да нет, отчего же... – задумчиво откликнулась Танька. И внезапно решилась.       – А скажи, Гунтарих, сын Хродериха... – произнесла она. – Не Тафари ли имя твоего солдата?       И снова Гунтарих застыл столбом, снова в изумлении уставился на нее.       – Я видела чернокожего солдата на пустоши, – спохватившись, пояснила Танька. – Даже разговаривала с ним.       Про то, что она повстречала его в обществе Родри, Танька на всякий случай решила не говорить.       Гунтарих шевельнулся, затем растерянно кивнул в ответ.       – Да, Тафари, – подтвердил он, чуть запинаясь. – Именно так, великолепная.       Кажется, Гунтарих хотел сказать что-то еще, но не успел. Потому что занавес наконец распахнулся.       Когда Танька обернулась, сутулый служитель как раз отодвинул вторую половину занавеса и сейчас торопливо привязывал ее к колонне. А в открывшемся проеме уже поднимался с кресла сам препозит. Не успела Танька опомниться, как препозит, сделав несколько шагов вперед, вышел из ниши.       Сэр Эвин выпрямился, выпятил подбородок. И тотчас же дубинка снова коснулась его плеча.       – Склони голову! – прошипел сквозь зубы вигил.       Сэр Эвин дернулся, сверкнул глазами, но повиновался.       Препозит пристально посмотрел на него, чуть заметно усмехнулся узкими губами.       – Я, Сальвий Маркеллин, препозит города Ликсуса, – торжественно заговорил он, – в силу власти, врученной мне нашим вечным базилевсом Константином Кубером, рассмотрев представленное обвинение, постановляю...       Танька замерла. Сердце ее неприятно екнуло и сильно, часто забилось. «Только бы не каменоломни!» – вспыхнула в ее голове пугающая мысль. И тотчас же вслед за ней пришла другая, сразу и обнадеживающая, и неприятная: «Но ведь отец Хризостом – он же обещал что-то предпринять, чем-то помочь! Как там оно было: виноградная гроздь, благословение...» Цену отцу Хризостому Танька знала. Но больше надеяться ей было не на кого.       – Поскольку данное дело касается безопасности державы, – продолжил между тем препозит, – его следует считать выходящим за пределы моей судебной власти. А потому его надлежит передать в Тингис, на суд презеса провинции. Обвиняемого препроводить в Тингис под стражей.       – Вот как... – тихо пробормотал сэр Эвин. – Значит, это еще не всё? Ну ладно...       А Танька пыталась осмыслить услышанное и недоумевала. Проступок сэра Эвина, по-прежнему казавшийся ей пустячным, препозит, по сути дела, приравнял к тягчайшим преступлениям вроде государственной измены или покушения на убийство короля. Выглядело это сразу и нелепо, и жутко. А самое главное, Танька никак не могла понять, был ли причастен к этому решению отец Хризостом и чем грозило оно сэру Эвину – еще более суровым наказанием, чем каменоломни, или спасением.       – Уведите его, – негромко, но твердо приказал препозит. Тотчас же два вигила развернули сэра Эвина к выходу.       – Шагай давай! – равнодушно буркнул один из них.       У двери сэр Эвин обернулся, скользнул взглядом по залу. И, отыскав Таньку, грустно улыбнулся ей. Та, не придумав ничего лучше, попыталась улыбнуться в ответ.       – Бедолага... – тихо вздохнул Гунтарих. – Жалко британца.       Танька не раздумывая кивнула. Затем она вновь повернулась к занавесу, безотчетно ища глазами препозита. И вдруг замерла.       Отец Хризостом стоял возле колонны, устремив взгляд Таньке в лицо и растянув губы в благостной улыбке. Вот только взгляд у него был вовсе не добрым, а цепким, колючим и холодным.