Глава 52. Гундульф и «колёсники»
5 июня 2026 г., 12:49
Случившееся с сэром Эвином привело Таньку в ужас. Мало было Ятти – так теперь в беду попал еще и ее соотечественник! И неважно, что заносчивого старшего офицера «Дон» она еще недавно не выносила на дух. Здесь, в Африке, всё воспринималось иначе, к тому же сэр Эвин и без того был жестоко наказан. А теперь, похоже, ему грозило нечто гораздо худшее, чем изгнание. В голове у Таньки беспрестанно крутились три латинских слова: «Лекс лэ́cэ майэста́тис». Закон «об оскорблении величия народа», как объяснили ей когда-то на лекции по римскому праву! Почему-то ей казалось, что слова о чиновниках и военных, сгоряча брошенные сэром Эвином вигилу, суд расценит именно так. А то, что в словах этих, сразу и злых, и горьких, много правды – кому до этого будет дело!
Теперь сэр Эвин – с гордо вскинутой головой и со связанными за спиной руками – шагал рядом с Ятти. Тот с любопытством рассматривал его и широко улыбался, словно происходившее было веселой игрой. Когда Танька задерживала на Ятти взгляд, у нее невольно сжималось сердце. Одно только и было хорошо: толстый Амекран перестал наконец пялиться на нее и уныло устремил взгляд себе под ноги.
Впрочем, не один лишь Амекран потерял интерес к Таньке. Вся толпа вокруг, еще недавно глазевшая на нее, как на диковинного зверька в балагане, теперь переключилась на нового пленника. Взрослые зеваки шумно переговаривались друг с другом, обсуждая невоспитанность заморских варваров и всеобщее падение нравов, а мальчишки показывали на сэра Эвина пальцами, заливались смехом и улюлюкали.
В этой же толпе шла и Танька – единственная среди всех понуро молчавшая. Шла и мысленно повторяла то, что услышала напоследок от сэра Эвина: «Не зевай, пользуйся случаем!» Что ж, похоже, теперь ей только это и оставалось: прорываться на суд в качестве свидетельницы его выходки. А потом – пытаться спасать обоих: и сэра Эвина, и Ятти. Если, конечно, суд вообще согласится ее выслушать.
Между тем улица всё выше поднималась в гору. Одноэтажные хижины на ней давно сменились двухэтажными домами. Увы, от их облупившихся стен и дырявых черепичных крыш веяло всё той же бедностью. В воздухе висели густые запахи подгоревшей рыбы, нечистот и терпкого кизячного дыма. В довершение всего, время от времени ветер приносил снизу тошнотворную вонь зреющего гарума. И все-таки сквозь эту убогую серость нет-нет да и прорывались приметы настоящей, полнокровной жизни: то Танька замечала яркую узорчатую тунику на выглянувшей из-за забора девушке, то ее уши улавливали причудливую, красочную мелодию, доносившуюся из окон высокого дома. И всё ближе становились возвышавшиеся над предместьем желтовато-серые зубчатые стены городской цитадели.
* * *
За порогом Гундульфа встретила вязкая темнота. Лишь за его спиной тускло светился сероватый прямоугольник дверного проема, словно показывая путь к отступлению. Но отступать Гундульф, конечно, не собирался: не для того сюда явился! Не раздумывая он двинулся вперед – не видя ничего вокруг и полагаясь только на везение. Пол под ногами оказался ровным и твердым: скорее всего, он был вымощен каменными плитами. Шаги по нему звучали непривычно гулко, эхом отражаясь от невидимых стен. К эху примешивался странный скрежещущий звук, словно высоко над головой у Гундульфа кто-то раскачивал толстую железную цепь. Шагов через шесть-семь Гундульф уперся ногой в какое-то препятствие. В следующее мгновение ладонь его нащупала впереди холодный металл – то ли железо, то ли бронзу, а может, и золото. В воображении у Гундульфа сразу же нарисовалось уродливое рогатое изваяние – идол поганых «колёсников». – Господь и Спаситель, помилуйте меня!.. – пробормотал он машинально и перекрестился. Словно в ответ ему в стороне послышался тихий, едва слышный звук – то ли сухое покашливание, то ли просто шорох. Вздрогнув, Гундульф резко повернулся. Но увидел перед собой только непроглядную тьму. – Эми! – безотчетно позвал он. Никто не откликнулся на его голос, лишь снова что-то зловеще проскрежетало над головой. – Эми... Ты здесь? – неуверенно повторил Гундульф, уже понимая, что не дождется ответа. Мгновение была тишина. Затем позади него что-то тяжело шлепнулось – словно на каменную плиту прыгнула большая, тяжелая лягушка. Непроизвольно Гундульф шагнул вперед. И тотчас же что-то с силой толкнуло его в спину, впечатав лбом в холодного металлического «идола». Белой вспышкой полыхнула перед глазами острая боль. Отпрянув от «идола», Гундульф резко обернулся. В тот же миг, не задумываясь, он наобум ударил в темноту. И, внезапно, попал. Что-то противно хрустнуло под его кулаком. Еще через мгновение на пол с грохотом рухнуло тяжелое тело. – У-у-у... – послышался снизу, возле самых ног Гундульфа, хриплый мужской голос. – Аклю́к!.. Не помня себя, Гундульф пнул упавшего – опять вслепую. – Где Эми?! А ну говори! Яростный поток непонятных, но явно бранных слов был ему ответом. Скрежетнув зубами, Гундульф снова ударил лежащего ногой. – А ну отвечай! Где женщина? Теперь тот и вовсе не произнес ни слова – лишь жалобно простонал. С досадой поморщившись, Гундульф выругался. – Эй, воин! – вдруг послышалось совсем рядом. – Послушай... Голос этот, надтреснутый и скрипучий, Гундульф узнал сразу. Повернулся стремительно. – А, это ты, старый негодяй? – Не надо бить Юфтена, воин... – жалобно забормотал старик. – Юфтен тебе не ответит: он не говорит по-городскому. Слова эти подействовали – немного отрезвили. Гундульф с досадой поморщился. – Тьфу ты... – буркнул он раздраженно. – Я тебе правду сказал, почтенный воин, – тут же зачастил старик, по-африкански картавя и приглушая звуки. – Зачем мне врать? Была здесь женщина да ушла давно, а куда – не ведаю... А Юфтена не бей, ему давеча и так досталось. Вся рука распухла, уже гноиться начинает... Если старик рассчитывал сейчас разжалобить Гундульфа, то очень сильно просчитался. Ярость, только-только начинавшая утихать, вспыхнула в душе у того с новой силой. – Ах досталось? – прошипел Гундульф. – А нечего было колесу молиться: глядишь, и обошлось бы! – Колесу?.. – Голос старика вдруг задрожал, разом сделавшись похожим на козлиное блеяние. – Помилуй, почтенный воин! О каком таком колесе ты говоришь? Не ведаем мы никакого колеса... Старик не договорил. Стремительно развернувшись, Гундульф шагнул к нему. – Не ведаешь, значит, о колесе? – прошипел он зловеще. – Ну так сейчас его увидишь! А ну пошли! – И, не дожидаясь ответа, Гундульф простер вперед руку. Снова ему повезло: ладонь сразу уперлась в препятствие. Еще миг – и пальцы Гундульфа сами собой сжали костлявое старческое плечо. – Пошли, говорю! Старик дернулся, попытался выскользнуть. Не удалось: на сей раз Гундульф был начеку. Миг – и левая рука старика оказалась заломленной за спину. Тот вскрикнул и задергался. – Пошли-пошли, – ухмыльнулся Гундульф, – не дури, старче! И он медленно, чтобы не споткнуться, направился к выходу, подталкивая пленника коленом пониже спины. Правда, уже через пару шагов пришлось остановиться: позади послышался протяжный стон. За стоном последовали стук и кряхтение: тот, кого старик назвал Юфтеном, явно пытался подняться на ноги. Чуть попятившись, Гундульф еще раз пнул Юфтена. Буркнул раздраженно: – А ты лежи пока: нечего под ногами мешаться! – и решительно двинулся дальше. Больше старик не сопротивлялся. Покорно выбравшись в большой зал, он вяло побрел вдоль стены. Его лысая голова тускло поблескивала в слабом свете, падавшем сверху из крошечных окошек. Не отпуская заломленной руки старика, Гундульф уверенно вел его к проступавшему из стены знаку «колесников». Поравнявшись со знаком, Гундульф остановился. Скомандовал, словно пленному васкону: – А ну стой! Затем он рывком повернул старика лицом к стене. Упер его лбом прямо в верхний завиток. – Это что, по-твоему? Твоя работа? Дернувшись, старик что-то невнятно промычал. – Ну! – рявкнул Гундульф. – Отвечай! Старик снова замычал – чуть громче, но столь же нечленораздельно. Спохватившись, Гундульф оттащил его от стены, развернул к себе лицом. В слабом освещении лицо старика казалось совсем черным и почти сливалось с каменной кладкой. Отчетливо виднелись только белки́ глаз. – Ну, – повторил Гундульф. Старик торопливо кивнул, затем надсадно закашлялся. – Дай отдышаться, почтенный воин... – проговорил он наконец дрожащим голосом. Гундульф не ответил, но руку ему немного ослабил. Ярость, только что клокотавшая в нем, стала понемногу утихать. Отдышавшись, старик в самом деле заговорил. – Что ты, почтенный воин... – залопотал он на своей нелепой латыни. – Мне ли на старости лет каменные стены складывать? Это молодежь всё... Неожиданно он запнулся. Затем неуверенно продолжил: – Да и не взаправду всё это – так, баловства ради... Это была явная ложь. Кто бы стал «баловства ради» вмуровывать в стену огромные камни явно неподъемного веса! – А ну не ври! – перебил его Гундульф. – Что у вас здесь такое? Храм, монастырь? – Что ты! – Старик испуганно мотнул головой. – Амбар это, склад для зерна. – А это, значит, оберег от мышей? – мрачно усмехнувшись, Гундульф кивнул на круг в стене. – Я тебе всё сказал, воин, – чуть помолчав, откликнулся старик. – Можешь верить мне, можешь не верить. Об одном лишь попрошу: отпустил бы ты меня! Пользы я тебе не принесу, но и вреда тоже не причиню. На миг Гундульф задумался. Затем зловеще осклабился. И наконец распорядился: – Ну-ка пошли дальше! Старик недоуменно уставился на него. Спросил настороженно: – Куда это? – В город, старче, в город! – хохотнул Гундульф. – Прямиком к вигилам. И добавил, криво ухмыльнувшись: – Вот там всё еще раз и расскажешь – и про амбар, и про камни, и про баловство!* * *
Нет, пустой дорога не была. Прохожих, спешащих по своим делам, на ней хватало. Но вот ни сиды, ни стражников, ни праздных зевак Родри не увидел: видимо, пока он пробирался задворками, толпа успела уйти далеко вперед. Тафари, выбравшись на дорогу, первым же делом осмотрелся по сторонам. Затем он задумчиво посмотрел на видневшуюся впереди крепостную стену, ковырнул ногой щербину в мостовой и, повернувшись к Родри, деловито спросил: – Может, догоним их, абуна? – Успеем еще, – хмуро буркнул Родри. И, не удержавшись, ехидно добавил: – Что, к стражникам попасть невтерпеж? Мгновение Тафари недоуменно смотрел на него. Затем он испуганно помотал головой и перекрестился. Родри, заметив это, едва сдержал смешок: хорош же «колёсник», который осеняет себя христианским крестом! Но вслух своего ученика и помощника, наоборот, похвалил. – Правильно! – заявил он, одобрительно кивнув. – От креста у тебя не убудет. Зато те же стражники лишний раз не привяжутся. Сказав это, Родри на миг задумался, а затем вдруг воздел палец к небу и изрек: – Вот видишь, как оно бывает, парень! Мы с тобой в Йе́си Кри́ста не верим, а он нас все равно защищает! Тафари посмотрел на него еще более озадаченно. – «Йеси Крист?» – пробормотал он. – Это Ия́сус Кры́стос, что ли? – Он самый, – весело подтвердил Родри. – Сколько раз уже старина Йеси меня вот так выручал – и спасал, и кормил, и поил! Особенно – когда я монахом наряжался! Тафари вдруг нахмурился, задумчиво покачал головой. – Монахом? – недоуменно повторил он. – Но разве так можно?.. Родри хотел было весело кивнуть в ответ. Но не успел. – А скажи, абуна, – твердым голосом произнес Тафари, – в кого ты на самом деле веришь? – Я-то? – машинально переспросил Родри. И обескураженно замолчал. Не то чтобы прежде его никогда не спрашивали о вере. Спрашивали, и не раз – но каждый раз Родри говорил в ответ то, что от него ждали. Монаху или чиновнику он сказывался христианином, бродячему друиду – поклонником старинных бриттских богов, оказавшись в Африке – объявил себя «колёсником». Молитвы Гвину и Брану Родри знал от матери-ведьмы, молитвам Йеси Кристу и святой Майр выучился в странствиях по Придайну – и при этом и те и другие он считал более или менее действенными. А кто там эти молитвы слушал, кто на них откликался – это его особо не занимало. Однажды, правда, Родри попытался выяснить у гаэльского филида, какая сила насылает на людей беды за нарушение танэдов, но ответа от него так и не добился. Другой раз он спросил у монаха-лейнстерца, из самого́ Глен-да-Лоха приплывшего, один всё-таки бог у христиан или три. Ну и что из этого вышло? Монах на него вызверился, чуть проклятье не наслал. Так что больше таких вопросов Родри никому не задавал. Толку-то, если на них даже ученые ирландцы ответить не могут! Между тем Тафари напряженно смотрел на него и явно ждал ответа. Вот только что Родри мог ему сказать? По сути, ничего. – В кого надо – в того и верю, – буркнул он наконец и снова угрюмо замолчал. – Не знаешь, выходит, – задумчиво откликнулся Тафари. – Вот и я тоже не знаю. Сначала я, как все у нас, в Иясуса верил, в святую Троицу. Потом засомневался. Спросил одного попа – нашего, аксумского – о Колесе, которое на небе, – тот осерчал, прогнал меня. А к здешним, ликсусским попам и вовсе не подступиться. Как узнают, откуда я родом, – сразу нос воротят. Говорят, что у нас в Аксуме и молятся неправильно, и Троицу неверно понимают. А как правильно – попы эти, похоже, и сами не знают. – Они вообще ничего не знают, – не задумываясь, поддакнул Родри. И неожиданно для себя признался: – Я тоже мало что в этом смыслю – ничем их не лучше. Тафари как-то странно посмотрел на него и тихо вздохнул. – Ты думаешь, я о Четверых об этих много знаю? – продолжил Родри. – Да не больше, чем ты. А может, и того меньше. Я вот этого Колеса и в глаза не видел. В наших-то краях оно не показывается. Тафари уставился на него, изумленно приоткрыл рот. – Да как же так, абуна?.. А вот так, парень, – ухмыльнулся Родри в ответ. – Для нашего дела много знать и не надо. Главное – молоть языком и не стесняться. И тут Тафари его удивил. – Да я, абуна, давно понял, что ты в вере Гэбрэ Гэргэла ничего не смыслишь, – неожиданно признался тот. – Что ж, я дурак совсем, ничего не замечаю? Просто у тебя цега есть. Вроде ты наобум говоришь – а в самую суть попадаешь. У меня так никогда не получается. – Цега? – недоуменно переспросил Родри. – Это что еще за хреновина? Видимо, на сей раз его угораздило сморозить что-то совсем не то. Тафари уставился на него как на святотатца. – Ты что, абуна! – горячо воскликнул он. – Разве можно такое говорить? Цега – это не «хреновина», это милость от Господа! Цега – это когда у человека что-то само собой получается. Кому-то дается больных исцелять, кому-то – резать узоры на камне, у кого-то тэфф двойной урожай дает – а у тебя, выходит, есть дар слово Божие нести... В ответ Родри неопределенно хмыкнул. С одной стороны, ни святым, ни пророком он себя не ощущал уж точно. С другой – случалось же с ним иногда что-то странное, необъяснимое, когда нужные слова сами собой срывались с его языка, а иногда даже складывались в песню. Может, это и был тот же самый «ауэн», вдохновение друида, которое, случалось, накатывало на его мать-ведьму, дочь гвиновой жрицы? – Ауэн? – вдруг долетел до его сознания недоуменный голос Тафари. – Что это, абуна? «Ну вот, – с досадой подумал Родри. – Похоже, я уже сам с собой вслух разговариваю, словно отшельник в келье. Дожил!» – Да так... – буркнул он недовольно. – Что-то вроде твоей «цеги». Объяснять долго. Некогда. – Ясно, абуна, – с привычной почтительностью откликнулся Тафари. И неожиданно добавил: – И правда, спешить надо! Тут-то Родри и опомнился. И первым же делом осмотрелся по сторонам. Оказалось, спохватился он вовремя. Дорога, по которой они поднимались, окончательно превратилась в городскую улицу. Мостовая на ней теперь была как новенькая – без единой щербинки. Переменились и дома: теперь это были уже не красно-бурые глиняные лачуги, а солидные каменные постройки в два, а кое-где даже и в три этажа. А самое главное: до крепостной стены оставалось идти совсем ничего – шагов сто, не больше. Родри отчетливо разглядел и открытые ворота с приподнятой кованой решеткой, и солдата-стражника рядом с ними, даже заметил, как блестит начищенной бронзой пряжка на его поясе. Внезапно Родри напрягся. Что-то неладное почудилось ему в облике привратника. В следующий миг он повернулся к Тафари. Ну да, туника на его помощнике была унылого мышино-серого цвета. Точно такая же, как на стражнике у ворот, только рваная и запыленная. И это было очень нехорошо. Что в одинаковые цвета обычно бывают одеты солдаты из одного лагеря, Родри усвоил еще на Придайне. – Ну вот, абуна! – между тем безмятежно продолжал разглагольствовать Тафари. – Понял теперь? Я же говорю... Родри остановился. Ухватил спутника за рукав. – Остынь, парень! Тебе сейчас не об этой хрени думать надо, а совсем о другом! Тафари повернул голову, недоуменно воззрился на него. – А о чем, абуна? – О шкуре своей, – хмыкнул Родри. – Глянь-ка, кто там у ворот! Узнаёшь? Он угадал. Едва глянув на стражника, Тафари застыл как вкопанный. Лицо его, обычно бурое и блестящее, вмиг потускнело и посерело, сделавшись одного цвета с туникой. – Ох... – выдохнул он. – То-то же, – криво усмехнулся Родри. – Вот сейчас ты, солдат, к воротам подойдешь – тут-то тебя сослуживцы и сцапают. А мне это надо? Мне, знаешь ли, живой помощник нужен, а не страдалец за веру! Тафари жалобно посмотрел на него, растерянно моргнул. – Абуна, как же быть-то теперь? – Как-как? – ухмыльнулся Родри. – Сам, что ли, не понял? Незачем тебе туда идти! – А ты, абуна? – вдруг спросил Тафари. Родри снова хмыкнул, затем пожал плечами. – А мне-то что там сделается? Он чуть не брякнул «Я-то из войска не сбегал», но вовремя осекся. В конце концов, кто позвал Тафари за собой, как не он сам? – Тафари внезапно нахмурился, мотнул головой. – Нет, абуна! – поспешно проговорил он. – Нельзя тебе одному! Ты города не знаешь, людей здешних не знаешь. Что-нибудь не то скажешь – сам в беду попадешь! И он с такой опаской посмотрел на Родри, что сердце у того екнуло. Лица, впрочем, Родри все-таки не потерял, перед учеником не опозорился. – Я-то? В беду? – откликнулся он, с усилием растянув губы в беззаботной улыбке. – Брось! Что мне сделается? – Ох, абуна... – Тафари тихо вздохнул и вновь покачал головой. – Знаешь, давай все-таки вместе! Мне спокойнее будет. Мысленно Родри схватился за голову. Вот же упрямец достался ему в помощники: сам на кол напрашивается! Нет, надо все-таки как-то сплавлять его подальше – для блага обоих! И Родри начал действовать. Сначала он немного постоял с задумчивым видом, потом потоптался на месте. И наконец поманил помощника рукой: – Ладно, пошли. Тафари с преувеличенной бодростью кивнул. – Пошли, абуна! С десяток шагов они и правда прошли в сторону ворот. Затем Родри резко остановился. – Эй! – позвал он Тафари. Тот тоже остановился, вопросительно посмотрел на него. – Вот что, парень, – деловито проговорил Родри. – Давай-ка возвращаться. Тафари растерянно уставился на него. Переспросил недоуменно: – Возвращаться? Но зачем, абуна? – Нужно, – твердо заявил Родри. – Там в сарае у госпожи сиды послание лежит – от нашей Хранительницы. С ним тебя тронуть не посмеют: леди Неметона родная сестра вашей королевы. А без него – чего доброго, нас обоих повяжут. С этими словами Родри демонстративно развернулся и быстрым шагом двинулся обратно в сторону моря. Время от времени он оборачивался, обеспокоенно смотрел на ворота и качал головой. «Совсем времени нет... Ох...» – бормотал Родри вроде бы вполголоса, но на самом деле достаточно громко, чтобы его было слышно. И конечно же, произносил он это всё по-прежнему на опостылевшей ему латыни. Разумеется, далеко Родри не ушел. Очень скоро Тафари окликнул его. – Послушай, абуна... – робко предложил он. – Может, я один туда схожу! Про себя Родри возликовал: всё прошло как по маслу! Но виду, понятное дело, не показал – наоборот, состроил постное лицо. Некоторое время он глубокомысленно молчал, затем шумно вздохнул. – Ладно, попробуй, – мрачно произнес наконец Родри. – Сбегай в тот сарай на бугре. Спросишь там девчонку по имени Стелла: она всё знает. От соблазна подшутить над забавной ведьмочкой он, конечно, не удержался.* * *
Чем дальше становилось странное здание с башней, тем бесполезнее и глупее казалась Гундульфу его вылазка. Ну взял он в плен какого-то дряхлого «колёсника» – а толку от того? Истинного назначения этого уродливого не то амбара, не то храма он так не узнал, к тому же оставил на свободе второго «колёсника», даже толком не обезвредив. А что самое скверное – не нашел Эми и так ничего и не выяснил о ее судьбе! Между тем подъем становился всё круче, а жара и не думала спадать. По лицу Гундульфа струйками стекал пот, заливая глаза, а промокшая туника противно липла к спине. В довершение всего, по мере приближения к городу в воздухе всё явственнее ощущался невыносимый запах зреющего гарума. Довольно скоро Гундульф совсем потерял самообладание, а свое раздражение невольно стал срывать на пленнике. – А ну шагай бодрее! Не спи на ходу! – прикрикивал он на старика, как на солдата-новобранца, даром что тот поспешал изо всех сил. Старик охал и покряхтывал в ответ, но все равно не ускорялся. Спустя некоторое время дорога втиснулась в узкий проход между двумя высокими буро-красными заборами. По сторонам от нее потянулись унылые ряды кособоких глинобитных хижин. На миг Гундульфу даже показалось, что он волшебным образом перенесся в предместье родного Толеду. Правда, гарумная вонь, напоминавшая о близости моря, мешала ему поддаться самообману. И все-таки, оказавшись наконец среди привычных городских строений, Гундульф невольно приободрился. К тому же стены домов отбрасывали тени на мостовую, пусть и не спасая от жгучего солнца, но хотя бы давая отдых уставшим от яркого света глазам. Так что немудрено, что, сам того не заметив, Гундульф изрядно прибавил шаг. Ну а пленный старик-колёсник, руку которого он и не думал отпускать, волей-неволей ускорился тоже. Вскоре старик тяжело, шумно задышал. А потом внезапно остановился как вкопанный. – Что встал? – уже привычно фыркнул на него Гундульф. – Иди себе знай! Старый «колёсник» медленно повернул к нему изрезанное морщинами, бронзовое от густого загара лицо. – Вот что, воин, – тихо произнес он дребезжащим голосом: – Делай со мной что хочешь, а только дальше я не пойду! Не в том я уже возрасте, чтобы бегом носиться! Безотчетно Гундульф дернул его за руку. – Эй! Иди давай... Но ни рывок, ни окрик не помогли: старик не сдвинулся с места. – Я же сказал: не пойду, – откликнулся он со странной невозмутимостью. И тут Гундульф вдруг растерялся. Ярость, настигшая его в полутемном зале неведомого здания, к тому времени уже приостыла, затуманенный ею разум начал проясняться. И недавние события внезапно предстали перед ним в новом свете. В нужности своей вылазки в подозрительное здание Гундульф по-прежнему не сомневался, однако пленение старика теперь казалось ему несусветной глупостью. Нет, отпускать «колёсника» он, конечно, не собирался – но и что с ним делать, тоже не понимал. Пожалуй, старика и вигилам-то не сдашь: поди еще докажи, что тот причастен к запретной вере! А скорее всего, и доказывать не придется: разве станут здесь его слушать? Наоборот, чужестранца-то первым в еретики и запишут! «Ну и дурак же я, – мысленно выругал себя Гундульф. – Ну и остолоп!» И тотчас же, словно в подтверждение его мыслей, где-то неподалеку истошно, с надрывом заорал осёл. – Слышал? – вдруг подал голос старик. – Глупая животина – и та за меня просит. Отпустил бы ты меня, воин! Гундульф посмотрел на него, брезгливо поморщился. – Обойдешься, – буркнул он хмуро. – Отдохнул? Всё, пошли дальше! А про себя подумал: «Ладно, в городе разберусь. Авось что-нибудь да придет в голову!» Вопреки его опасению, старик подчинился: пусть и нехотя, но сдвинулся с места. Снова они пустились в путь, медленно, но верно поднимаясь по пологому склону холма. Между тем жара начала наконец спадать, и на улице заметно прибавилось прохожих. Люд на глаза Гундульфу попадался самый разный. То навстречу им с «колёсником» степенно шел благообразный старик с посохом в руке, то они обгоняли неспешно плетущуюся по улице пожилую женщину с большой корзиной, то мимо них пролетала стайка оживленно щебечущих девиц в длиннополых балахонах. Широкоплечий мужчина с закопченным лицом проводил Гундульфа угрюмым взглядом, лохматый черноголовый мальчишка выкрикнул ему вслед нелепую дразнилку на исковерканной латыни. Один раз им повстречался седобородый священник в рыжевато-бурой рясе, то ли выцветшей под солнечными лучами, то ли пропитавшейся дорожной пылью. Поравнявшись с «колёсником», священник внезапно нахмурился и задумчиво покачал головой, но так ничего и не сказал. Встречались Гундульфу на пути и явные городские бродяги в оборванном рубище, и люди крестьянского облика в островерхих капюшонах, надвинутых на загорелые лица, и голосистые уличные торговцы. Но все-таки чаще всего на глаза ему попадались гарарии – мастера, превращавшие рыбьи потроха в любимую испанскими горожанами приправу. Узнать гарария было несложно – по распространявшемуся во все стороны от его одежды густому рыбному смраду. И всем им – кроме разве что священника и мальчишки – казалось, не было дела до хромого сгорбленного старика и поддерживавшего его под руку угрюмого бородача в иноземной одежде. Проходя мимо, люди скользили по ним равнодушными, а то и настороженными взглядами, не только не задавая никаких вопросов, но даже и не здороваясь. Гундульфу, привыкшему у себя на родине к совсем другому отношению к незнакомцам, это было неприятно. Хотелось как можно скорее миновать это угрюмое, негостеприимное место. «Господи, вот бы встретить сейчас вигилов! – мечтательно думал он. – Сдал бы им “колёсника”– и дело с концом!» Почему-то ему казалось, что внутри городских стен, где он намеревался продолжить поиски Эми, обстановка должна была оказаться более дружелюбной. Темнокожего парня в серой форменной тунике, выбежавшего ему навстречу из-за поворота, занятый своими мыслями Гундульф в первый миг принял именно за вигила. – Эй, постой, почтенный! – непроизвольно вырвалось у него. – Выслушай меня! Парень, однако, останавливаться не пожелал – наоборот, шарахнулся от Гундульфа в сторону. И, вероятно, на этом бы их общение и закончилось, если бы не случайность. Метнувшись в сторону, «вигил» зацепился ногой за камень и, выставив руки вперед, рухнул на четвереньки. А в следующий миг Гундульф заметил между парнем и забором блестящую на солнце ленту змеи. Змею он узнал сразу. Темная извилистая полоса на серой спине, узкий, маленький рожок на кончике грозно приподнятой вверх головы – всё это он не раз видывал и в окрестностях родного Толеду, и возле военных лагерей по всему королевству. Курносая гадюка! Не раздумывая, Гундульф бросился к «вигилу». Миг – и он рывком отдернул парня от замершей змеи, затем, подхватив под мышки, поставил на ноги. И только тогда, переведя дух, повернулся к старику-«колёснику». Однако старика не было. Нигде. – Проклятье... – пробормотал Гундульф. – «Колёсник» сбежал!.. И тут произошло нечто неожиданное. Темное, словно вымазанное соком грецкого ореха лицо «вигила» вдруг сделалось мертвенно-серым, удлиненные глаза широко раскрылись. Еще через мгновение парень яростно толкнул Гундульфа кулаком в грудь и рванулся из его рук. На этот раз Гундульф не сплоховал – отреагировал бессознательно. Удар коленом в пах – и парень со стоном согнулся. Отпрянув, Гундульф замер. «Взять в плен, – мелькнуло в его голове. – Вместо старика! Не убить, не искалечить!» Второй раз он не ударил – просто толкнул «вигила» в плечо. Тот отлетел к забору и тяжело рухнул, впечатавшись в красно-бурую глину. В тот же миг Гундульф подскочил к нему, навалился сверху. На этот раз Гундульф не повторил ошибки: первым же делом он связал «вигилу» запястья, пустив в ход шнурок от кошелька. И только потом ослабил хватку. Некоторое время парень лежал на боку, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Затем он медленно приподнял голову и, запинаясь, пробормотал: – Я не «колёсник», господин... отпусти меня, пожалуйста... Дело у меня... срочное... В ответ Гундульф презрительно поморщился. Нечто подобное он слышал только что – от сбежавшего старого краба! – Ага, сейчас! – откликнулся он, зло ухмыльнувшись. – Как же, отпущу! Ты у меня под суд пойдешь, мерзавец! Парень дернулся, вскинул голову. И громко закричал: – Выслушай меня, господин! Я неповинен ни в чем! Мне нельзя на суд!.. Мне абуна велел!.. Невольно Гундульф отпрянул. А потом удивленно приподнял бровь. Каких только акцентов не слышал он за свою жизнь: и свистящий васконский, и тягучий, чуть гнусавый славянский, и жесткие выговоры авар и хазар, и звонкую, певучую латынь греков и бриттов. Но так, как этот парень – чуть пришептывая и добавляя лишние звуки, – на его памяти по-латински не говорил никто. «Интересно, откуда парень родом? – подумалось ему. – Из Атласских гор? Из диких земель за Великой пустыней? Но почему тогда он одет как солдат?» Впрочем, расспрашивать парня Гундульф не собирался. – Поднимайся! – приказал он. Но помогать не стал: мало ли что парень вытворит от отчаяния! В том, что лже-вигил поклонялся Колесу, у Гундульфа сомнений не было. Ну кто бы еще так испугался человека, от которого сбежал пленник-«колёсник»! Руки парню Гундульф развязывать тоже не стал – по той же самой причине. Так что поднялся тот с трудом, бурча себе под нос и извиваясь, словно змея на горячих углях. Встав же на ноги, парень первым делом прислонился к забору. Затем он угрюмо посмотрел на Гундульфа и вдруг произнес всё на той же странно исковерканной латыни: – Ты откуда приплыл? С Придайна? И снова Гундульф опешил. Сам он это название Британии впервые услышал совсем недавно – когда попал на «Дон», когда познакомился с Эми. А этот чернолицый южанин, явившийся в Африку из невесть каких земель, выходит, не просто знал его, но и непринужденно использовал! Опомнился Гундульф, впрочем, очень быстро. И первым же делом ухватил парня за грудки. – Откуда знаешь слово? А ну говори! Тот посерел, как амбарная мышь, однако дара речи не потерял. – Как откуда?.. – испуганно пробормотал он. – От абуны... – Что это еще за «абуна» такой? – не задумываясь, рявкнул Гундульф. – Не знаю такого! – Абуна Родри... – пролепетал парень. – Король колеса... Сначала Гундульф даже решил, что ослышался. – Родри? – переспросил он. – Рыж... красноволосый? Парень торопливо кивнул в ответ. – Такой, да... – проговорил он, запинаясь. – Абуна послал меня за грамотой от матери великолепной... Тут сомнения у Гундульфа отпали окончательно. Кто бы еще, как не рыжий плут, внезапно сделавшийся верным слугой домны Этайн, назвал британскую базилиссу не по имени, не по титулу, а просто «матерью великолепной»! – Носатый? – всё-таки спросил он, уже заранее зная ответ. Парень снова кивнул. – Ясно, – хмыкнул Гундульф. И, не удержавшись, презрительно продолжил: – Ну и где этот мошенник? На рынке людям головы морочит? – Абуна не мошенник! – вдруг горячо, возмущенно откликнулся парень. – Ему Господь цегу дал – правильно говорить... А сейчас он должен быть в преториуме, а не на рынке! Там суд – над исповедующими веру в Четверых. И великолепная тоже там. Вот ей грамота и нужна! «“Исповедующими веру”... – мысленно повторил Гундульф. – Надо же так завернуть! “Колёсник”, точно “колёсник”!» – Так... – произнес он вслух. – Над «исповедующими», говоришь? Значит, там тебе самое и место! А ну пошли! Парень дернулся. Затем судорожно мотнул головой, мазнув лоб Гундульфа жесткими курчавыми волосами. – Нельзя мне туда, господин, – торопливо, глотая слова, заговорил он. – Я из лагеря сбежал, мне головы не сносить... А как же грамота для великолепной? Мне ее абуне нужно принести, непременно нужно!.. – Чудно́е ты говоришь, – хмыкнув, перебил его Гундульф. – На суд, выходит, тебе нельзя, но грамоту туда всё равно понесешь? Внезапно парень замер. Рот у него приоткрылся, и без того выпуклые глаза совсем вытаращились, а редкие, едва заметные на темном лице брови взлетели верх. – Не знаю... – пробормотал он. – Абуна не сказал... – И не скажет, – ухмыльнулся Гундульф. А в следующий миг на него снизошло озарение. Суд, преториум, домина Этайн – вот что сейчас важно по-настоящему! И вот где на самом деле может оказаться Эми – рядом со своей подопечной! А этот жалкий «колёсник» – да пусть он катится на все четыре стороны! Гундульф выпустил из рук тунику парня. Тот качнулся, а затем попятился и привалился к забору. – А теперь... – зловеще прошипел Гундульф. – Если хочешь, чтобы я тебя отпустил, – живо рассказывай про этот суд! Всё, что знаешь!
