Капкан для Пустынного Лиса

             

Эта история не могла похвастаться

оригинальными истоками. Она

зародилась под мерный перестук колес,

а началась с неожиданного вторжения,

рассыпанных карт таро и одной просьбы…

…о политическом убежище.

                    — Вы слышали, что говорят о Гвинн?                    — Ты о Нелл «Апельсин»? Неужели опять полила свои сиськи апельсиновым соком?        Габриэль Принт как раз проходил мимо двери, услышав разговор, явно не предназначенный для чужих ушей, как он считал. Юноша слышал много таких разговоров с самого детства — живя в борделе, где собственная мать была кем-то вроде «хозяйки», сложно было обойтись без них. К тому же, если бы кого-то заботило то, что ему хотелось слышать, а что не хотелось слышать, то Гейб бы даже не знал, что Нелл получила свое прозвище не только за то, что любила апельсины, но еще и за то, что любила, когда мужчины слизывают с ее тела апельсиновый сок. Но Салли, чей бюст по словам многих — воплощение блаженства, рассказала про это еще полгода назад или около того. И если верить ей, то Нелл известна тем, что любила вкусные игры и могла рассмешить любого, а еще мечтала стать актрисой. Честно? Принт не видел в этих «вкусных играх» ничего веселого или достойного. А еще… еще глупо мечтать стать актрисой, живя и работая здесь — это юноша тоже хорошо усвоил буквально с самого детства. У многих здесь были свои мечты и цели, но мало кто их достигал.        Потрепанная временем тяжелая швабра в хрупких руках Габби с громким шлепком опустилась на дощатый пол.        Мать юноши, к слову, покинула Дом до вечера. И наказала к ее приходу убрать все за клиентами. По словам женщины, ее сын должен приносить хоть какую-то пользу, раз большую часть своего времени он проводил в этой своей «школе фокусников».        Честно? Возможно, жизнь Габриэля сложилась бы как-то иначе, родись он в другой семье. Юноша прекрасно помнил тот момент, перевернувший всю его жизнь, разделивший ее на «до» и «после» еще в тринадцать лет. Помнил холод конверта, что впитал в себя морозность и влажность воздуха за окном — погода тогда стояла не лучшая, но она в тот момент волновала его меньше всего. Помнил, как собственный, чуть вздернутый, нос улавливал аромат нового пергамента и чернил. Помнил, как подрагивающие от волнения и неверия пальцы удерживали письмо так, словно это было нечто хрупкое, готовое разлететься на мириады микрочастиц от любого неаккуратного движения. Помнил, как серо-голубые глаза скользили по строчкам, написанными каллиграфическим почерком, жадно вчитываясь в каждое слово. Помнил, как сердце отчаянно трепыхалось о чугунные ребра, в то время как ноги становились слабыми, почти ватными. Помнил, что прочитал письмо трижды прежде, чем поднять взгляд на мать, прижимая заветный, наполненный таинственным пергамент к груди. Именно тогда где-то внутри и пустило корни осознание того, что у него был шанс полностью изменить свою жизнь. И он им воспользовался…        Юноша знал, что никогда не был из тех маленьких мальчиков, чьи невинные лица с искрящимися широкими улыбками красуются на передовицах газет. Впору было бы огорчиться, но самого Габриэля подобное никогда не задевало, наоборот, он по-своему гордился тем, что «милое личико» — не единственное, чем он мог бы похвастать, ведь если так подумать, это даже не достижение, тем более, для мальчишки. Принт пошёл по иному пути — вознамерился стать идеальным, надежно сохранив в тайне то, кем именно являлась его мать и где жил сам юноша. Он не знал, откуда все взялось. Может, это было в крови, а может… что-то повлияло, но в нём буквально выдрессировалось стремление «угодить», «соответствовать чужим ожиданиям». Это стремление быть лучшим и идеальным стало тем самым, что помогало твердо стоять обеими ногами на земле. Оно, казалось бы, давно проникло под кожу, вплетаясь в сложную цепочку ДНК такого правильного когтевранца Габриэля Принта со строгостью и геометричностью даже в линиях скул, что беспощадно рассекали воздух, стоило ему упрямо вздернуть подбородок. Никто из его однокурсников не мог допустить и мысли о том, что прямо сейчас один из лучших учеников Хогвартса продолжал отмывать пол от чьей-то блевотины, мусора, уличной грязи и мерзких белесых пятен.        И тем не менее для Принта это был самый обычный день, мало чем отличающийся от многих других, которые помещались в тот срок, что был определен, как «каникулы». Уборка, готовка, подготовка к школе и, конечно же, подслушанные разговоры девушек о курьёзных случаях на «работе»: например, Нелл и ее вкусные игры, во время которых один из клиентов чуть не подавился, был и мужчина, который попросил отшлепать его, как плохого мальчика, хотя когда только вошел в заведение, строил из себя большого босса. В общем, самый обычный день. И ничего необычного или из ряда вон выходящего случиться было не должно.        Гейб как раз только вынес мусор и собирался возвращаться обратно, как практически на ступеньках у самого входа столкнулся с мужчиной.        Конечно, юноша узнал его. Это был… К сожалению, имена, как правило, не звучали внутри дома. Поэтому как раз его имени он не знал, но это не помешало узнать его самого. Этот мужчина был довольно частым клиентом — заходил пару раз в неделю. Хотя случалось и чаще. Салли в свое время это объяснила так: «Иногда ему просто припекает». И учитывая, что это уже третий приход этого мужчины на этой неделе, то ему опять что-то и как-то «припекло».              — Кого я вижу… — проговорил он. — Малыш Принт весь в заботах?                    — Всего лишь помогаю матери… — голос юноши звучал тихо, а после сказанного он и вовсе опустил взгляд.        Он не любил разговаривать с клиентами. Наоборот, всячески пыталась отдалиться от всего того, что происходило в этих стенах. Вот только сделать подобное не всегда получалось.        Мужчина шагнул вперед, сократив расстояние между ними. А в следующее мгновение его пальцы — с массивным перстнем на указательном пальце — сжали подбородок юноши, вынуждая его поднять взгляд. Сам Габби напрягся.              — Чист, как первый снег на соборе Святого Павла, — проговорил мужчина, склонившись, оказываясь еще ближе. — Интересно, какую цену заломит твоя мамаша за тебя…        Пальцы сдавили острый подбородок юноши сильнее. Но тот все равно не отвел взгляд. Казалось, он даже старался не моргать, из-за чего меж бровей появилась морщинка.              — Она та еще алчная сука… — продолжал мужчина. — Хотя, думаю, хватит и двадцати пяти фунтов. Что думаешь?        Сейчас Габриэль больше походил на загнанного в западню крохотного зверька. Но не перепуганного вусмерть зайца, у которого все тело от дрожи ходило ходуном… нет. Скорее, того зверька, который будет кусаться и царапаться до последнего, даже зная, что это его никак не спасет.        Хотелось сбежать. Ударить между ног — «именно туда больнее всего», как говорила Салли ещё в детстве — и сбежать. Можно было даже с силой наступить на ногу или ударить по коленке, ведь за пределами Хогвартса колдовать было нельзя. Неизвестно, к чему бы привели эти путанные и хаотичные мысли, что носились в голове юноши, подобно рою растревоженных ос, как вдруг…        Дверь распахнулась. Из дома выглянула Нелл.              — О! Заглядываете к нам все чаще и чаще! — улыбнулась она. — Это не может не радовать.        Мужчина тем временем выпустил подбородок Принта из капкана своих цепких пальцев, концентрируя внимание на Гвинн. Гейб едва слышно облегченно выдохнул. Радовало то, что поезд в Хогвартс был уже завтра.                    

[понедельник, 1 сентября 1975 года]

                    Габриэль всей душой ненавидел это место.        Приторный аромат дешевых женских духов, казалось, пропитал все в этой комнате, въедаясь в слизистую носа, разъедая ее изнутри. Он буквально иссушал глотку, в желании хотя бы водой попытаться сбить эту дешевую сладость, которая уже начала пропитывать одежду Принта. Аромат духов виртуозно смешивался с запахом такого же дешевого табака и пота. Этот причудливый коктейль запахов отбивал всякое желание задерживаться в этой комнате надолго. Казалось даже, что если бы тут вдруг объявились бы мухи, то каждый черный волосок на их маленьком хитиновом тельце подрагивал бы в волнах экстаза от этой вони.        Взгляд Гейба невольно задержался на стеклянной пепельнице, что стояла на небольшом столе. В ней еще дымилась тонкая длинная сигарета, испачканная алой губной помадой. Рядом стояла початая бутылка вина. Привычно…              — Эй, чертов бездельник! — прокуренный голос женщины идеально вписался в окружающую обстановку. — Принеси мне полотенце!        Ее спина была мокрой от пота. Сама же женщина вытянула ногу вперед и стянула с нее драный черный чулок. Алая блузка чуть сползла, обнажая острое плечо со следами чьих-то пальцев, что отпечатались на коже синяками. Красная помада мелькнула точкой на ее переднем зубе, впрочем, она и на губах выглядела дешево и вульгарно. Лоб буквально лоснился от жира.        Жуткое зрелище…        И эта женщина его мать… Честно? Габби сам бы не хотел верить в это, но реальность изменить сложно — родителей не выбирают.        Габриэль Принт… кто он вообще такой?        Сложись все иначе, возможно, Габриэль бы стал звездой своего факультета, как те же Поттер с Блэком на Гриффиндоре или Блэк на Слизерине. Гейб был похож на куклу. И речь не о конвейерной «барби», а о тех дорогущих фарфоровых шарнирных куклах, которые обычно собирают коллекционеры или кто-то вроде. Да, он был именно таким. Утонченные и тонкие черты лица, сильно отдающие тем самым видом «аристократизма», который въедался в ДНК, передаваясь из поколения в поколение, как и прямые светлые, цвета белого золота, достающие своими концами до лопаток, волосы, достались ему, видимо, от его отца, чья личность была неизвестна, ведь даже мать не знала, от кого же забеременела. Широкие точеные скулы, чуть раскосые серо-голубые глаза в обрамлении густых и длинных ресниц, маленький, немного вздернутый аккуратный нос, не слишком пухлые, но, вместе с тем, не слишком узкие губы, две безукоризненно четкие тонкие линии бровей и бледная кожа. Не высокий и не низкий, с длинными ногами, гибкий, жилистый, хотя не сказать, что Габриэль когда-либо этим хвастался всем этим и вульгарно выставлял напоказ. Действительно точно фарфоровая кукла со своей филигранной идеальностью в скромных одеждах.        Так… кто он такой?        Если верить последней переписи населения, численность населения Земли оценивается в примерно восемь миллиардов и девять миллионов человек, а конкретно в Великобритании проживает шестьдесят семь миллионов семьсот семьдесят семь тысяч пятьсот девяносто пять постоянных жителей. Габби лично считал, что ничем не отличался от прочих, не выделялся, порою ему казалось, что он и вовсе был лишь одной из цифр из тех шестидесяти семи миллионов семьсот семидесяти семи тысяч, не более, и нет, не в начале и не в конце, затерялся где-то в середине, став просто частью статистики, что его вполне устраивало… наверное? Сложно сказать, на самом деле. Гейб просто не знал, как воспринимать себя по-другому.        Он родился на два месяца раньше срока, не весил и килограмма. Надежды на то, что мальчик выживет, не было — даже его мать не верила, хотя эта женщина верила лишь в зелёные хрустящие бумажки и ни во что более. Но совсем ещё юный, едва родившийся, Принт боролся за свою жизнь, и с того момента ему предстояло бороться за нее и впредь.        На самом выживании сразу после рождения ничего не закончилось. Мать, зарабатывавшая тем, что продавала своё тело, хотела девочку и именно ради этого устремления не пыталась избавиться от ребёнка до его рождения — дочь должна была помогать, стать опорой, а после могла бы работать вместе с матерью, точнее, на неё. Но родился мальчик. Роды проходили тяжело и раньше условленного срока, а закончилось все тем, что новоявленная мать узнала о том, что родившийся сын будет ее первым и последним ребёнком, больше родить не сможет. Так мальчик, что отчаянно боролся за свою жизнь, стал огромнейшим разочарованием для своей матери, едва появившись на свет. За это в награду ему досталось имя, что чаще давали девочкам, и совершенно неограниченная нелюбовь матери.        На все у него был продуманный порядок действий, эдакая инструкция жизни. Казалось, к любым неожиданностям он был готов. Что ни попроси — сделает, о чем ни поинтересуйся — все в порядке. И даже наступив в темной комнате на хвост коту, говорил: «Ой!», а вовсе не то, что делали остальные якобы правильные и идеальные люди. Когда он был ещё ребёнком, в нем было много надежд, амбиций и желаний. Была уверенность, что все получится, ведь Габриэль знал главный закон: тот, кто учится и следует правилам, добивается поставленных целей. Но, оказалось, в реальном мире он не работал. Недостаточно… хорошо учиться и следовать правилам.        Естественно, никто и не подозревал, что полукровка с Когтеврана, который входил в число лучших и ещё этим летом получил значок старосты, является сыном шлюхи. Габриэль слишком хорошо это скрывал. Потому что отлично знал, что бывает, когда такого рода правда всплывает наружу. Ведь недостаточно… хорошо учиться и следовать правилам.              

«— Не трогайте меня!

      

Звонкий крик Гейба прорезал всю площадку перед школой. А сам мальчик в это время закрывал голову руками, пытаясь защититься от ударов.

      

И ведь знал же, что крики и просьбы не помогут, но все равно кричал. И ничего удивительного, что в ответ раздался лишь многоголосый гогот.

      

Его грубо толкнули, и мальчик упал прямо в здоровенную лужу — хохот стал ещё громче.

            

Толпа, не теряя времени, обступила лужу со всех сторон, мешая мальчику подняться. А если Габриэль и пытался, то при каждой такой попытке встать кто-то из компании ногой толкал его обратно.

      

— Хватит! Перестаньте! — снова взмолился Принт. — Пожалуйста, хватит! — но в ответ снова громкий гогот.

      

— Знай свое место, убогий, — буквально выплюнул один из ребят, сочащихся презрением, и пнул Гейба ботинком в грудь.

      

Принт понимал, что от него отстанут, что оставят его в покое, только если он перестанет сопротивляться. Это виделось шансом, в который он вцепился.

      

Габби тихо всхлипнул, но не пошевелился, не встал. И даже не попытался остановить ребят, которые под собственный смех напоследок выпотрошили содержимое рюкзака мальчика в ту же лужу. А после… после они все же ушли, обсуждая результаты бейсбольного матча, совершенно потеряв интерес к Габриэлю, будто того и не было никогда.

      

Наверху нависло свинцовое осеннее небо, не обещавшее ничего, кроме дождя, а внизу — огромная лужа: холодная, противная, грязная.

      

Гейб почувствовал, как вода медленно забирается за шиворот, и поёжился, но не столько от холода, сколько от отвращения к самому себе. Тошнота подступила — рождаясь в ногах, волной поднималась выше, своей едкостью щекоча корень языка, заставляя сглатывать снова и снова… снова и снова, лишь притупить это мерзкое ощущение. Принт сжал кулаки до побелевших костяшек.

      

За что? За что ему это?..

      

Мальчик убрал со лба прядь мокрых волос, размазав по лицу грязную воду из лужи, и посмотрел вверх. Честно? В груди все сжалось от мысли, что под этим хмурым небом его одноклассники сейчас смеются и болтают с друзьями по дороге из школы. Может, они даже пойдут в зал с игровыми автоматами. И только Габриэль в луже: одинокий, нелепый, жалкий и никому не нужный.

      

Сил подняться не было — тело будто бы пропиталось усталостью, смешанной со слабостью.

      

А нужно ли вставать? Вдруг его место как раз в этой луже?..

      

Но Гейб все равно встал на колени и принялся вылавливать из серо-коричневой жижи тетради и учебники. Они были мокрыми, грязными — одним словом, безнадёжно испорчены.

      

Принт не хотел плакать, но снова не получилось сдержаться. Хорошо хоть, что удалось не разрыдаться при всех — прогресс, но слишком жалкий, чтобы вносить его в список своих немногочисленных достижений. А ведь Габби каждый раз обещал себе сносить все унижения с достоинством, но предательские слёзы все равно обжигающими кожу каплями лились без разрешения.»

              Кто-то бы сказал, что Габриэль сам виноват. Всегда можно дать сдачи, оттолкнуть и сбежать. Вот только говорить так легко. На деле же мальчишка тогда был слишком слабым и хрупким, чтобы дать отпор даже кому-то одному, а там речь была о целой толпе — у него с самого начала не было ни единого шанса, к тому же, если бы сопротивлялся дольше, все стало бы хуже. И это не глупое и бездумное предположение. Трусливо и жалко? Что ж… так и есть — достойного в подобном было мало. Просто порою ничего другого не оставалось, если не было желания очнуться в больнице.        Именно поэтому Хогвартс виделся шансом изменить хоть что-то.        Стыдно признаться, но, оказавшись перед табуретом с Распределяющей Шляпой, он не подумал даже о крохотной возможности попасть в тот же Когтевран — факультет умников и индивидуалистов. Честно говоря, в тот момент в его белокурой голове была лишь одна мысль. Какая же? Тринадцатилетний Принт был уверен, что древний артефакт скажет, что кто-то и где-то ошибся, что ему не место ни на одном факультете, не место в Хогвартсе. Но… все прошло хорошо. Мальчишка оказался в Когтевране. И с того самого дня поклялся себе, что никто не узнает правду о его матери, о жизни самого юноши в маггловском мире. Хогвартс виделся шансом начать новую жизнь. И он им воспользовался, став одним из лучших учеников, старостой.        Женщина неожиданно швырнула в него скрученным чулком, возвращая тем самым сына в реальность, из которой тот бы с радостью сбежал. «Снаряд» юноша поймал буквально у своего лица, сжимая его в кулак с такой силой, что костяшки пальцев побелели.        — Так и знала, что учеба в школе для шарлатанов ни к чему хорошему не приведет. Последние мозги растерял, что ли? — гаркнула женщина. — Ты вообще меня слышал? Я велела принести полотенце, черт тебя дери! Так что давай! Шевели своей тощей задницей! — она стянула и второй чулок. — Я, между прочим, работала всю ночь, пока ты дурью маялся! Так ты относишься к своей матери, неблагодарный ублюдок? — откинулась на спинку стула. — Надо было избавиться от тебя, когда ты еще был у меня в брюхе. Тогда бы мне уж точно не пришлось пахать за двоих…        Габриэль ненавидел это место. И ждал… Чего ждал? Возможности. Когда ему уже не придется чувствовать эту удушающую какофонию запахов и видеть эту женщину, которая когда-то родила его на свет лишь для того, чтобы получить пару-тройку центов, в качестве социальной выплаты за рождение ребенка. Наверное, именно поэтому юноша старался не пересекаться по возможности с матерью, когда приезжал домой на каникулы. Благо, уже сегодня Принт уезжал в Хогвартс.        Гейб принес полотенце, как и велела мать.              — Я… я через час…        Заветное слово «уезжаю» никак не слетало с языка. Каждый раз, когда так или иначе упоминалась школа, женщина выходила из себя. Наверное, ее можно понять. Ведь для подобной реакции было множество причин. Одна из таких — деньги. Для его матери деньги были всем. И юноша уверен, что если бы той, кто произвела его на свет, предложили много денег за него, то она бы и сына продала, не задумываясь.              — Я…        Габби неловко и даже как-то растерянно топтался на месте, протягивая полотенце. В его голосе полностью отсутствовала какая-либо уверенность — казалось, юноша и вовсе с трудом подбирал слова, словно бы опасаясь сказать что-то не то и получить за это, хотя он попросту не знал, как подвести все к тому, что ему уже пора. На мать он вообще не смотрел, останавливаясь взглядом то на бутылке, то на дешевом абажуре лампы с барахолки.              — Что ты там мямлишь, а? — женщина перебила его на полуслове, так и не дав договорить. — Лучше бы девку родила, чес-слово! Уж он-то точно ловчее языком бы ворочала. Да и толку от неё было бы больше… — выхватила полотенце.        Габриэль опустил голову, уставившись взглядом в пол.        Ему нужно было собраться. И снова попробовать попрощаться уже. Но собственный язык, словно бы назло, совершенно отказывался подчиняться. Юноша все продолжал отчаянно скрести зубами нижнюю губу. В какой-то момент он даже почувствовал привкус металла на кончике языка. Однако даже так… не вышло выдавить из себя не единого звука.              — Проваливай отсюда! — гаркнула мать, швырнув в сына полотенце. — Я собираюсь поспать. И надеюсь, тебе хватит мозгов не будить меня до вечера.        Это и вернуло Габби в реальность. Полотенце стало черной стеной, что скрыла за собой эту ненавистную комнату перед глазами юноши. И несмотря на запах пота и дешевого парфюма, идущего от шершавой чуть влажной ткани, он издал едва слышный вздох облегчения, хотя бы от того, что не видел мать. Именно поэтому он не стал стягивать с головы полотенце — вышла из комнаты вместе с ним.        Может, к черту это прощание? Расставались все равно на время, да и семьей их назвать было сложно…              

***

                    Уже скоро Гейб оказался на забитой людьми платформе, которая разительно отличалась от той… маггловской. Взгляд сам собой споткнулся о черную табличку с надписью «девять и три четверти».        Юноша замер на платформе не в силах оторвать взгляд от алого поезда — он совершенно не изменился, но все равно… дух захватывало. Он был такой… такой волшебный, разительно отличаясь от тех унылых серых, темно-синих или темно-зеленых поездов, которые обычно можно было увидеть на лондонских вокзалах. Клубы дыма, извергаемые паровозом, только прибавляли платформе сказочности. До Габриэля то и дело доносились голоса, скрип тяжелых чемоданов, перестук колес тележек и недовольное уханье переговаривающихся друг с другом сов. У Принта, к сожалению, своей собственной не было — как-то он попытался уговорить маму купить такую, но та даже слушать не стала, заявив, что никакая пернатая живность в ее доме ей точно не нужна. Хотя… о какой сове могла идти речь, если даже одежду и учебники приходилось покупать в лавке старьёвщика?        Юноша тем временем пошёл вперед, аккуратно лавируя между волшебными семьями и радостными детьми, что возвращались с каникул. Протиснувшись к ближайшему свободному вагону, который находился в самом конце состава, ведь первые были забиты, Габриэль с трудом, но затянул нагруженный вещами чемодан в вагон, минуя прогалину между поездом и платформой. Благо, найти свободное купе оказалось в разы легче.        Габби закрыл дверь, явно не желая компании, да у него ее и не было — юноша был не из тех, кто всегда в центре внимания… и одна единственная подруга, которая сейчас уже, наверное, была вместе с другими однокурсниками, лишнее тому доказательство. Сев ближе к окну, Принт запрокинул голову, прикрыв глаза.        На платформе все еще копошились люди. Даже сквозь стекло Гейб слышал голос какой-то женщины, которая распекала своего ребенка за грязь на щеке. Дальше? А дальше юноша уже не вслушивался. Оставалось надеяться, что к нему никто не заявится.        Вскоре поезд, наконец, тронулся, постепенно набирая скорость. Через несколько минут платформа окончательно пропала из виду. За окном стали мелькать дома, деревья. Пришлось отлучиться в другое купе, чтобы встретиться со старостами, но вскоре он вернулся.        И... оказался полностью сосредоточен на колоде карт таро, которую достал из чемодана, чтобы хоть как-то скоротать время в дороге. Да и… почему бы не сделать себе расклад на этот год?        На самом деле, Принт вообще всегда держался подальше от суеверий, глупых верований и прочего, тем более, от гаданий, предпочитая твердо и прочно стоять обеими ногами на земле. Острозаточенная «приземленность», которую тот в себе любовно взрастил с детства, сохранилась к шестнадцати годам, хоть порою и перебивалась разными, несвойственными ему, глупостями. Верил ли он гаданиям? Нет. Поэтому, когда еще на третьем курсе начались занятия по прорицаниям, Гейб не возлагал на этот предмет слишком много надежд, искренне веря, что эта сомнительная наука ничего не могла ему дать. Однако на четвертом курсе они проходили один из множества разделов, а именно… «гадание по картам таро». И это неожиданно увлекло юношу настолько, что в итоге он купил себе колоду, изредка делая себе расклады, прямо как сейчас. Нельзя сказать, что Принт уверовал в то, что таким образом можно все же приоткрыть завесу тайн будущего, нет. Даже сейчас не преследовал цели узнать, что его ждет. Скорее, это было чем-то вроде развлечения и, как уже говорилось ранее, попыткой скоротать время в дороге.              Габриэль стал неспешно, но довольно ловко тасовать в руках карты, формулируя в голове вопрос.              

БАХ!

              Дверь резко и с грохотом отъехала в сторону.        Принт, вздрогнув, обернулся, невольно вжимаясь в спинку сидения от неожиданности. Карты выпали из рук, рассыпавшись по купе. Но он словно бы и не заметил этого, во все глаза смотря на вторженца, что без спроса влетел в его купе, закрывая за собой дверь.        Он обернулся лишь через пару мгновений. И практически сразу замер, стоило ему остановить свой взгляд на Габби. Его глаза на миг расширились, словно бы от удивления. Правда, взял себя в руки довольно-таки быстро.              — Прости, думал, что здесь никого нет… — тяжело дыша, проговорил он. — Могу я попросить у тебя политическое убежище? — его губы растянулись в беззлобной усмешке.        Гейб во все глаза уставился на ввалившегося в купе парня, который, не дождавшись толком от него ответа, приник к уже закрытой двери, словно бы к чему-то прислушиваясь.        Конечно, он узнала его. Как не узнать того, за кем бегают многие девчонки? Даже некоторые когтевранки заглядывались на него. И посмотреть было на что… Вечно небрежно взъерошенные, как у воробья, густые волосы цвета горького шоколада. Довольно высокий рост. Он не выглядел монументальным, но был крепким жилистым — все же являлся ловцом, приносящим победы своему факультету… все парни Хогвартса были помешаны на этом виде спорта, который тому же Габби совершенно чужд, как и должно для того, кто большую часть свободного времени уделял всегда учебе. Черты лица исключительно правильные, по-своему тонкие, почти резкие: прямой нос, густые брови, волевой подбородок. Обычно бледная кожа чуть подернулась легким загаром за летние каникулы. Ну и… вездесущие очки. Куда же без них? Хотя, надо сказать, что они совершенно его не портили — «очкариком» его назвать почему-то язык не поворачивался. Но это не все, было что-то еще, что не удавалось уловить, за что не получалось зацепиться — это «что-то» искусно пряталось, то ли в разлете бровей, то ли в задорном блеске глаз, то ли в хулиганской усмешке, в которую сложились его губы. Да, перед ним стоял Джеймс Поттер, собственной персоной.        И, наверное, разумнее было бы сказать, что узнавание было столь быстрым из-за личного знакомства или хоть какого-то общения, но… нет. Пересекались они вот так же, как сейчас, всего один единственный раз еще на первом курсе. Честно признаться, Габриэль даже сомневался, что парень, стоящий напротив него сейчас, помнил хоть что-то с того «столкновения», зато в его память тот момент врезался крепко — казалось, что тоже забыл и, может, не вломись Поттер вот так внезапно в его купе, не вспомнил бы, однако его появление каким-то непостижимым и почти виртуозным образом умудрилось выудить из памяти практически затерявшееся там воспоминание.              

«Первые недели в Хогвартсе оказались непростыми, даже тяжелыми. С собственными однокурсниками поладить не удалось, хотя нельзя сказать, что мальчик к этому так уж сильно стремился. Нет, ему и одному было вполне неплохо, вот только ориентироваться в волшебном замке без чьей-либо помощи оказалось невероятно сложно.

      

Сто сорок две лестницы! Целых сто сорок две! Одни были широкими и просторными, другие же узкими и шаткими. Случалось и такое, что некоторые из них в пятницу приводили Принта совсем не туда, куда вели в четверг. Словно этого было мало, порою прямо из-под ног исчезали ступеньки — приходилось прыгать.

      

Габриэль тогда как раз шёл по одному из коридоров в тщетных попытках разыскать необходимый кабинет, где уже должно было начаться занятие по Трансфигурации — да, мальчик, в очередной раз заблудившись, безнадежно опаздывал.

      

Нужная дверь вскоре замаячила перед глазами. Недолго думая, Принт на всех парах ринулся к ней. А вскоре, вежливо, как и следовало, постучав, вошёл. Вот только дальше не сделал и шага. Так и замер на пороге.

      

А все потому, что вместо ожидаемого выговора за опоздание от профессора МакГонагалл его встретила тишина, разбавленная тихими смешками учеников, россыпь красных и зеленых галстуков и вежливая улыбка профессора Флитвика, декана его факультета.

      

— Смотрите! Вороненок потерялся! — воскликнул какой-то мальчишка с задней парты.

      

Смешки сгустились, стали громче.

      

Габриэль, закусив губу, пристыженно опустил взгляд в пол, сосредотачиваясь на носках собственных туфелек. Сильнее сжал ремешок школьной сумки, что висел у него на плече, нервно царапая его коротко остриженными ноготками.

      

— Мистер Блэк, не вам тут стоит смеяться. Вы отлично знаете замок, и всё же опаздываете с интригующей регулярностью, — обратился к тому мальчику Флитвик.

      

«Мистер Блэк» на это только как-то хмуро насупился, но больше ничего не сказал.

      

— Мистер Поттер, встаньте, — продолжил тем временем преподаватель. — Вы проводите нашего прелестного юного гостя к кабинету трансфигурации?»

      

       На самом деле, тогда не случилось никого разговора, после которого становятся друзьями или что-то вроде того. До кабинета Трансфигурации дошли довольно быстро — не случилось ни одного лишнего поворота или промашки с этажом. Честно? Габриэль тогда себя ощущал максимально неловко, что, наверное, чувствовалось — сложно сказать. В мыслях то и дело неприятно елозило то, что он мог отказаться от предложенной Флитвиком помощи, справиться своими силами… просто ему и правда не хотелось становиться обузой, и уж точно не было никакого желания привлекать внимание к собственным ошибкам, ведь подобное не вписывалось в его представление о собственной идеальности. К слову, молчание Принт всё-таки нарушил, но только лишь у самых дверей.              

«— Спасибо… — тихо, пристыженно, на грани слышимости. — Прости, что… так вышло…

      

А в ответ тишина.

      

Габби даже осмелился посмотреть на него, ища свой очередной промах.

      

— Да ничего страшного. Чего ты… — небрежно отмахнулся он.

      

А потом мальчишка улыбнулся. Причем, ярко так, тепло, по-искреннему дружелюбно и с такой завораживающей искринкой озорства.

      

— Я Джеймс, кстати. Джеймс Поттер.

      

И протянул вперед свою ладонь так легко, уверенно и естественно.

      

Сам же мальчик просто смотрел на протянутую руку, будто бы сталкивалась с чем-то подобным впервые. Ощущения у него при этом были странные. Как если бы Гейб шёл-шёл по прямой и ровной дороге и вдруг… споткнулся.

      

Не привык.

      

Да, именно так. Он не привык. Еще помнил больно жалящие слова других детей, которых встречал на детских площадках до Хогвартса: они вторили своим родителям, называя Габби грязным и сыном главной шлюхи города. Сам Принт прекрасно знал значение слова «шлюха», в отличие от других детей… из более достойных семей. Те даже не подозревали, что значило то, что вылетало из их ртов, но это и не имело значения. Им достаточно было знать, что их слова задевали мальчика, ведь именно этого они и добивались.

      

И вот сейчас протянутая ему рука сбивала столку.

      

Еще немного простояв без движения, Гейб все же протянул неуверенно свою в ответ — со стороны могло показаться, что мальчик видит чужую ладонь чем-то вроде дикого животного, которое и укусить может.

      

— Габриэль…

      

Его руку уверенно и крепко сжали, практически тут же отпуская.

      

— Обращайся, если вдруг опять заблудишься, — подмигнул. — Я всегда не прочь прогуляться во время урока по школе.»

              Казалось бы, эта встреча не была какой-то особенной, неповторимой, чтобы ее запоминать. Но Габби запомнил. Потому что именно особенной для него она и была, по крайней, в своё время. Только после встречи с Поттером, мальчишка тогда решил попытаться пообщаться со своими однокурсниками — так у него и появилась первая и единственная подруга. Поттер тогда на первом курсе, сам того не подозревая, будто бы напомнил Принту, что в Хогвартсе о нем мало кто что-то знал. Именно тогда внутренняя уверенность в самом себе начала поднимать голову. В груди его затеплилась… постыдная, щемящая — первая влюблённость. Влюблённость, толкавшая его на глупости: искать место в большом зале, где будет видно темно-шоколадные кудри, или пытаться услышать его насмешливый голос в гомоне толпы. Как ни странно, но принять то, что влюбился не в девчонку, а в такого же мальчишку, как он сам оказалось довольно просто — может, все дело было в юном возрасте, может, в нем самом, а может, все из-за того, что узнал, что для магов, в целом, не имел значения пол партнёра, существовали даже триады. Лишь на втором курсе это чувство его отпустило, стало слабее, пока не исчезло вовсе. Именно. Исчезло. Поттер как будто бы сам испарился. Мальчишка больше не выискивал его взглядом в толпе, не думал о нем и старался не слушать все те разговоры и сплетни, полностью сконцентрировавшись на учебе. В конце концов, он выше всего этого, выше того, чтобы заглядываться на кого-то, особенно на бестолковых хулиганов и нарушителей правил. Глупость. Трата времени. Нет, ему это не нужно. Не нужно. Были более важные вещи, чем какой-то там гриффиндорец.        Как бы то ни было… разговаривал Габриэль с Поттером лишь единожды, да и разговором это было назвать сложно. Мимолётное знакомство и только. Вряд ли он вообще его запомнил.        И вот сейчас, смотря на него, запыхавшегося и взъерошенного больше, чем обычно, юноша решительно не понимал, что тот забыл в его купе.              

«Прости, думал, что здесь никого нет… Могу я попросить у тебя политическое убежище?»

                    — Политическое убежище? — непонимающе и растерянно переспросил Принт.              — Ага. Оно самое.        Его взгляд скользнул по купе. Габби машинально повторил за ним.        Точно! Карты!        Со всем этим ворохом мыслей и воспоминаний юноша совершенно забыл про карты, которые до недавнего времени были у него в руках, а стоило только этому гриффиндорцу появиться в купе, осыпались подобно осенним листьям по полу — пара из них даже умудрились сделать хаотичные пируэты в воздухе перед тем, как с шелестом приземлиться внизу, у ног когтевранца, касаясь краями его простых уже изрядно потёртых серых ботинок. Сейчас же карты таро как-то бесхозно и сиротливо лежали на полу.        Гейб тут же подскочил с места, начав собирать все, выпустив Поттера из поля зрения. Позволив ему и его «вторжению» отойти на второй план. Но… Видимо, он не из тех, кто спокойно станет довольствоваться «ролью второго плана».              — Постой, я помогу, — опустился на колени рядом с ним, присоединившись к сбору разбросанных карт.              — Не надо… Я сам. Я быстро…              — Да брось. Мне не сложно, — отозвался он. — Из-за меня же все, — собирал карту за картой. — Меня, кстати, Джеймс зовут, если что.        Как он и думал. Тот совершенно не помнил их встречу на первом курсе. Его тоже не помнил.        К слову, юноша своего имени так и не назвал, не посчитал нужным. А смысл? Вряд ли потом будет ещё встреча, только если такая же случайная. Тем более, если не назвать своё имя, то его и вспоминать не придётся, верно? Габриэль же в этот раз точно не сделал ничего из того, что помогло бы ему закрепиться в чужой памяти. Даже к лучшему, если этот нарушитель правил с Гриффиндора о нём и не вспомнит.        В итоге, благодаря помощи гриффиндорца, карты оказались собраны довольно быстро. А сам Поттер с удобством устроился на другом сидении прямо напротив Принта.        Это выбивало из колеи.        Если честно, Гейб думал, что тот сразу уйдёт. В конце концов, ему тут нечего было делать. Друзьями их было точно не назвать. Да и у Поттера была своя компания. Так что, задерживаться здесь у него не было ни повода, ни причин. Но он был здесь. Неожиданно ли? Все-таки не совсем. Как гласит теория вероятностей, в принципе, может произойти все, что угодно, кроме того, что не может произойти никогда. То, что с ним в купе оказался гриффиндорец, на самом деле, не было чем-то неожиданным. Это прекрасно вписывалось в схему из сотни вероятностностей, почти сразу прорываюсь в основную десятку — «топ 10», именно так назывался рейтинг самых популярных песен. Что сказать? В матрице вероятностей все сложнее хотя бы тем, что у каждого случая, у каждого события, вне зависимости от его значимости, есть свой топ вероятностей. Этот «топ», как правило, мы выбираем сами с помощью нашего восприятия, мировоззрения, привычек и прочего. И если так посмотреть, то этот топ весьма субъективен и ненадёжен, но какой есть…        Ожидаемость, статистика вероятностей — все это должно было оправдать сложившиеся определённой комбинацией обстоятельства. Но удушливые волны негодования от непонимания причин происходящего поднимались откуда-то из самого нутра. Голова никак не хотела работать, собирая из имеющихся кусочков паззла хоть какую-то картину. Дисциплинированный разум на вопрос: «Почему он до сих пор здесь?», вместо хоть какого-то ответа лишь твердил о своеобразной ошибке в системе, ведь данных для тех же предположений критически не хватало. Принт не любил чего-то не знать. Конечно, он осознавал, что не знал еще множества вещей, но верил, что узнает. Так это и работало. У юноши возникал вопрос, и он находил ответ.        Молчаливая пауза тем временем затягивалась. Ситуация из статуса «нечто простое и будничное» плавно переходила в «некомфортное и странное». И вроде бы Габриэль не из-за чего было нервничать или беспокоиться, ведь это не он ввалился в чужое купе и с удобством в нем расположился, ничего толком не объясняя. Однако по какой-то неизвестной причине стремительно усиливающуюся неловкость из них двоих, казалось, испытывал лишь он. Точнее, нет. Это была не неловкость. Скорее уж, нервозность и раздражение.        Принт сам не заметил, как стал снова тасовать карты — просто бессознательные механические движения руками, которые странным образом хоть немного, но успокаивали.        Наверное, стоило спросить сразу и напрямик, почему он все ещё здесь, или сказать хоть что-то, чтобы избавиться от этой вязкой, давящей тишины, пропитанной неловкостью. Шестеренки в голове вращались с бешеной скоростью. С десяток самых разных вариантов, словесных конструкций промелькнуло в голове. Они теснились, толкались и разлетались на ошмётки, помеченные, как «забракованные». Что-то просто не подходило, что-то подняло бы уровень неловкости до прямо-таки недостижимой высоты, что-то звучало слишком глупо и не похоже на него — не подходило решительно ничего.        Габриэль не любил такие зыбкие от неуверенности и непродуманности ситуации, не любил импровизацию и действия, так сказать, «не-по-сценарию». Это не про него. Его зона комфорта — когда все рассчитано до миллиметра, когда есть уверенность, что все пойдёт по четкому и проработанному плану, когда предусмотрены все возможные недочёты, а для случайности просто не оставалось места. Сейчас же Принт был вне зоны комфорта. Рождённая этим, оставленная ещё на первом курсе, неуверенность вдруг так удобно расположилась на хрупких и острых плечах, распласталась по всей поверхности, не давая ни малейшего шанса себя скинуть. И вот уже юрким тараканом пробегает по изнаночной стороне сознания оборонительная мысль: «Может, не стоит ничего говорить и спрашивать? Может, он просто встанет и уйдёт по каким-то своим делам?».        Юноша позволил себе пару раз посмотреть на него, каждый раз кидая быстрые и вороватые взгляды на гриффиндорца. Принт не мог даже толком себе объяснить, что вынудило его это сделать. Стоило ли винить те волны негодования и непонимания? Или, быть может, виной всему извечное и неуемное любопытство?        Еще один короткий и беглый взгляд. Но… В этот раз все прошло не идеально. «Воришка» оказался застукан на месте преступления — именно этим виделось происходящее. Карие глаза, скрытые за очками, схлестнулись с серо-голубыми. Растерявшись от внезапности этого события, Гейб замер на мгновение с картами в руках, прямо как лань, застигнутая врасплох светом автомобильных фар, когда пыталась перебежать дорогу.        В такие моменты романтичные барышни, начитавшись бульварных романов, обязательно упомянули бы, что время будто бы замерло, дабы продлить магнетический и волшебный момент. Но это не было ни чем-то магнетическим, ни, тем более, волшебным. Для Габби это был момент позора и слабости. Время не остановилось, оно просто замедлилось, издеваясь, вгрызаясь зубами в, итак, надтреснутую идеальность Принта.        Только сейчас он вдруг понял, что далек от привычного вида «идеального отличника». Непослушная прядь волос забавно и неуместно упала на лоб. В отутюженную форму переодеться еще не успел, а белая блузка, что была на нем, оказалась мятой, первые две верхние пуговицы и вовсе были расстегнуты — в конце концов, гостей в своей купе не ждал. Все не так. Все неправильно.        Словно в замедленной съемке юноша наблюдал за тем, как уголок его губ приподнимается, точной режущей гранью обозначая усмешку. Но не ту, что отравляет все вокруг злобой. Скорее, насмешливую, веселую, словно происходящее изрядно позабавило парня, сидящего напротив. И эта его усмешка острой гранью скользит по самолюбию, царапая и словно бы говоря: «Так ничего и не скажешь? Продолжишь смотреть? Я тебя поймал.». Дурацкое ощущение собственного, пусть и пустякового, провала сбивает дыхание Габриэля с ровного ритма, заставляет вздернуть подбородок, пока губы сжимаются в тонкую линию. Щеки обдало жаром… нет, не смущения, а именно что стыда за себя, не смог удержаться от дурацких взглядов, а теперь проклинал свою реакцию на так внезапно появившегося в его купе странного гриффиндорца. Усмешка парня от этого стала только шире. Его бровь вопросительно изгибается. Парень пока так и не сказал ни слова, хотя внутренне Гейб уже был готов к порции шуток и насмешек — обычная реакция на заучек с Когтеврана. Но он упорно хранил молчание. За него вполне говорила мимика, хотя бы та самая бровь…              — Значит, ты не из болтливых, да? — со вздохом взъерошил волосы Поттер, первым нарушая тишину.        Честно? Габриэль даже не сразу понял, что обращались именно к нему, настолько глубоко ушёл в себя — хотя к кому еще тут было обращаться, учитывая, что в купе, кроме них двоих, никого не было? Поэтому прозвучавший вопрос, разбивший в дребезги тишину, стал полнейшей неожиданностью.        Принт уже собрался было ответить, слова, сформировавшись, были готовы слететь с языка, но…              — О! Гадаешь? — он в сторону карт, которые юноша все еще продолжал тасовать.              Именно в этот момент руки и замерли, прекратив свои манипуляции с колодой.              — Ну, да. Есть немного…        Вполне честный ответ. Как уже говорилось ранее, великим пророком юноша себя не считал. Однако в таро разбирался неплохо.              — Погадаешь мне?        Неожиданно.        Нет, правда. Меньше все Габби ожидал услышать именно просьбу разложить на Поттера карты.              — Ты же не веришь в гадания… — проговорил Принт.        Утверждать подобное с уверенностью, наверное, было неправильно. В конце концов, Поттера он знал лишь по слухам, которые мог услышать в школьных коридорах — говорили о нем действительно много, особенно девушки. Однако некоторые выводы сделать был способен.        Джеймс Поттер не верил в гадания. В пользу этого утверждения говорила статистика. Парни, в большинстве своем, вообще не верили в подобное, говоря при этом, что гадание — больше для девчонок. Однако этого мало, что сделать уверенный вывод. Что еще? Он не ходит на Прорицания, что уже говорило о многом. Хотя, надо сказать, что на этих занятиях не было никого с красным галстуком. Да и вообще… Поттер представлял собою уверенного человека. А как показывала практика, уверенные люди не нуждались в предсказаниях — ведь они уверенны в себе и своем будущем, а значит не станут полагаться на то, что скажут карты. Все это в совокупности и позволяло сделать вывод, что Поттер в гадания не верил.              — Откуда такая уверенность? — расслабленно откинулся на спинку сидения.              — Ты не ходишь на прорицания.              — Справедливо, — не стал отпираться. — А если я именно в этом году переосмыслил все и неожиданно уверовал и теперь жить не могу без того, чтобы хотя бы одним глазком в будущее заглянуть? — звучало не правдоподобно, хотя он и не особенно старался.              — Просто… зачем тогда? Почему?              — А почему нет? — Поттер парировал вопросом. — Тебе сложно? — поправил чуть съехавшие очки. — К тому же, как по мне неплохой такой способ скоротать время, как считаешь?        Габриэль заправил выбившуюся светлую прядь волос за ухо — жест получился каким-то рванным, нервным, почти неловким, с головой выдавая внутреннее состояние юноши, что было бесконечно далёким от «спокойного» и «безмятежного». И вроде причин волноваться и нервничать не было, но… все же.        Не привык. Общаться с гриффиндорцами не привык.        С когтевранцами и теми же слизеринцами было проще. Их легко было понять. Ведь ими руководствовались либо логика, либо практичность, либо выгода. Гриффиндорцы в этом плане были сложнее — слишком громкие, яркие, эмоциональные. Их действия и слова редко когда привязывались к привычному и такому удобному расчету, спонтанность было их вторым именем. Наверное, поэтому Габриэль толком не общался с носителями красным галстуков, а сейчас, конкретно в этот момент, находился в каком-то подвешенном состоянии, когда не знаешь, что случится в следующую секунду. Все равно, как если бы ему предложили играть в игру, правила которой ему неизвестны. Это сбивало с толку, портило в его голове выверенную и идеальную начерченную картину мира.        Так.        Принт едва слышно выдохнул, на мгновение прикрыв глаза.        Это никуда не годится. Нужно было выбросить все эти дурацкие мысли из головы. Успокоиться, сконцентрироваться… взять себя в руки, в конце концов, а не витать в облаках! Какое ему дело до того, какие тараканы в голове этого гриффиндорца? Погадать ему ведь и правда не сложно. Все равно конкретно сейчас заняться было нечем.        Гейб выпрямился и нарочито напоказ вздернул подбородок.              — Не сложно, — ответил он. — Пока я тасую карты, думай о том, что тебя беспокоит.        Хотя он не выглядел так, словно его беспокоило хоть что-то — об этом говорил его насмешливый взгляд. Но он все же кивнул.        Потасовав карты еще немного, Габриэль стал раскладывать их на столе: ровно пять карт, вырисовывая ими крест. Он перевернул первую карту. И хотел было уже сказать, что та описывает ситуацию, но…        Дверь в купе неожиданно приоткрылась. В проем протиснулась вихрастая темноволосая макушка.        Блэк.        Не купе, а проходной двор какой-то!        И нет, Принт его знал не потому, что ему когда-то нравился Поттер и он пыталась о нем узнать хоть чуточку больше. Совсем нет. Просто очередные разговоры в коридорах, которые юноша услышал, конечно же, совершенно случайно. Не придал бы значения, выбросил бы из головы, да только фамилия Блэка практически всегда упоминалась вместе с фамилией Поттер. Поэтому эдакая неписанная истина: «Где Поттер, там и Блэк!»… буквально въелась в память так, что не выкорчевать. Единственная лучшая подруга, влюблённая в него чуть ли не с первого курса, тоже ситуацию проще не делала.        Габби напрягся, крепко сжав губы, словно их между с собой неумело сшили нитью так, что не разомкнуть. Недолюбливал он этого Блэка — вот не нравился он ему, причём, разительно больше, чем сам Поттер, когда то чувство детской и эфемерной влюблённости истаяло, как первый снег, сменившись чем-то полностью противоположным. Особенно из-за того, что этот парень, казалось, совершенно не подозревал, как раздражал некоторых людей, улыбаясь сам себе, словно его ничто на свете не волновало. Нет, конечно, знал о толпе поклонниц и даже поклонников, которые буквально грезили о том, чтобы пойти в его компании в тот же Хогсмид — до сих пор так и не смог свыкнуться, что Кейт, его подруга, умудрилась влюбиться в Блэка. Однако Принт все равно верил, что в Хогвартсе еще остались нормальные, такие, как он сам, которые не видят в нем того «внеземного очарования», о котором твердили то тут, то там. Если на том же первом курсе у Габриэля к нему могло и возникнуть нечто вроде теплого дружелюбия, то оно давным-давно уже замерзло, как пруд в суровую зиму.              — Я тебя по всему поезду ищу, а ты здесь тор… — Блэк осекся, споткнувшись взглядом о разложенные карты. — В гадания ударился? Серьезно? Неужели Эванс все же успела тебя приложить тем талмудом? — усмехнулся.        Эванс? Впрочем, кто бы сомневался? Так вот, что крылось за словами про «политическое убежище». Просто Поттер, видимо, в очередной раз умудрился разозлить ту рыжеволосую Эванс…        Да, эта догадка стала сродни самому настоящему озарению. Гейб даже на какой-то миг почувствовал себя Исааком Ньютоном. Нет, серьезно. Вероятно, он тогда испытывал схожие с ним чувства, ведь вместе с упавшим яблоком его пронзила идея, которая по итогу породила закон всемирного тяготения. На Принта, конечно же, ничего не падало. С чего бы чему-то падать ему на голову в поезде? Но озарение было столь сильным и внезапным, что казалось практически физически ощутимым.              — Может, мне к вам присоединиться? — продолжил тем временем насмехаться над другом Блэк. — Сообразим на троих, м? А то, глядишь, совсем плесенью за этими картами покроетесь… — фыркнул.        Каким-то непостижимым образом Габриэль нашёл в себе силы прикусить язык и не ответить ему. На самом деле, он был из тех, кто любил оставлять последнее слово за собой. Упрямо и эгоистично. Совершенно не соответствовало ярлыку «хороший мальчик», который Принт так отчаянно желал носить, как знамя. Ведь хорошие мальчики скромные, тихие, а после удара подставят вторую щеку. Именно поэтому сдержался, именно поэтому вместо колких и едких слов, что могли бы стать достойным ответом, натянуто улыбнулся. Та ворчливая старуха, что жила по соседству от дома Принта и частенько пыталась поучать юношу, каждый раз указывая на «недостойный заработок» его матери, сейчас бы точно гордилась тем, что ее поучения не прошли даром — хотя, пожалуй, все равно бы нашла к чему придраться, заявив, что улыбка получилась недостаточно любезная и естественная, что в ней все равно проглядывалась ядовитая едкость.        Поттер же такой выдержкой не обладал. Поднялся, выталкивая друга из купе. Кажется, он что-то ему даже сказал, но, как ни старался, Габби не смог расслышать. Зато веселый смех обоих после услышал отчетливо.        Вскоре оба оказались за дверью. Принт уже даже подумал, что все кончилось, как голова Поттера вновь протиснулась в открывшийся проем.        Вот и погадали…              — Еще раз прости, правда, — поправил очки с улыбкой он. — И спасибо за…              — Политическое убежище? — подсказал ему Гейб со слабой усталой усмешкой.                    — Точно. Да. За него.        И… был таков.        Габриэль еще некоторое время после их ухода задумчиво смотрел на дверь. В голове был самый настоящий бардак, а купе, казалось, пропиталось запахом полироли для метел — именно его принес на себе сюда Поттер. А еще… еще был аромат дорогого мужского одеколона — а это уже от Блэка. И хоть второй лишь заглянул в купе, но этот его одеколон… кажется, он вылил на себя целый галлон, не меньше.        Принт устало вздохнул, собирая карты. Конечно, был порыв заглянуть, что же там Поттеру выпало, но юноше с трудом удалось подавить в себе эти любопытство. Только увидел самую первую карту… случайно! И если верить ей, то гриффиндорцу в скором времени придется разгадывать какую-то загадку — к сожалению или к счастью, Габби так и не позволил себе узнать разгадает он ее или нет. Это не его дело.        Все-таки странные они… эти гриффиндорцы…        Юноша уже хотел было убрать собранные карты в коробку, как вдруг… две выскользнули из колоды, вновь упав на пол, заставляя его со вздохом наклониться и… замереть, вытянув вперёд руку, так и не подняв их.        Перед ним лежали две карты: старший аркан и младший. «Влюблённые». «Тройка кубков».        Гейбу не нужна была книжка с толкованием. И без того знал общее значение каждой. Но это ведь не ему выпало, верно? Скорее всего, Поттеру. И если так, то знание общих значений не особо поможет, если отсутствует знание о том, о чем думал гриффиндорец. Хотя… имело ли это значение? Эти две карты выпали уже после всего, к тому же, они даже погадать полноценно не успели. Так что, да. Никакого значения или смысла. Просто нужно было лучше держать карты в руках.        А поезд тем временем все мчался вперёд…              

      ***

                    По прибытии Большой Зал оказался переполнен людьми: кто-то кричал, кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то с пеной у рта доказывал свою правоту, кто-то воодушевленно что-то рассказывал. Последний день летних каникул подходил к концу, завершаясь вкусным и сытным ужином в школьных стенах. Но для Габби он прошел, как в тумане… слишком устал с дороги, учитывая, что толком не спал ночью, а утро провел за уборкой в доме, да еще и эти гриффиндорцы — не удивительно, что клевал носом по итогу за столом.        Однако оказавшись в комнате, которую делил с подругой, Габриэль все же нашёл в себе силы разложить вещи. Одежда поселилась в шкафу. С пяток книг выстроилось на небольшой книжной полке корешок к корешку в алфавитном порядке. Контроль и порядок очень важны, вот только не успел он даже переодеться, как в его комнату влетела подруга Кейт, обрушиваясь на него с разговором, который был слишком неожиданным, чтобы втиснуться в пресловутую статистику вероятностей…              — Ты совсем сошла с ума с этим Блэком… — вздохнул Принт.        Нет, серьезно. Он совершенно не понимал Кейт с этой ее влюбленностью. Хотя нет… На самом деле, мог понять, принять, в конце концов, смириться. Нет, правда. Уже даже привык к тому, что подруга с третьего курса сохла по этому «непонятно-как-оказавшемуся-на-Гриффиндоре-Блэку». Но в этом году ту прямо занесло. Иначе как объяснить то, что их обсуждение прошедших летних каникул, перемывание косточек некоторых учителей и однокурсников — надо сказать, о происшествии в поезде Гейб так и не рассказал, хотя даже самому себе не мог объяснить, почему — вдруг завершилось неожиданной просьбой со стороны Кейт…              — Ну, что такого сложного, а? Я же не прошу тебя пробраться в кабинет директора или еще куда… — протянула девушка.              — Знаешь, а от тебя всего можно ожидать!              — Всего-то проследить за Блэком… узнать, что ему нравится, что не нравится, понимаешь? Так у меня будет больше шансов… — продолжала гнуть свое Кейт. — Ну, чего тебе стоит, а?              — И правда! Чего это я? Ничего сложного! Сущий пустяк! — слова Принта буквально сочились сарказмом. — А главное, Блэк и его дружки же такие слепые идиоты, что слежки и вовсе не заметят!        И ведь это Гейб еще не упомянул того, что затея сама по себе глупая. Как вообще Кейт себе все представляла? А главное зачем? К Блэку, по его мнению, не нужен был особый подход. Но, видимо, у подруги было другое мнение на этот счет. Хотя Принт почти уверился в том, что та просто перегрелась под солнцем в Италии, где и провела свои каникулы. Как иначе в ее голову мог вообще прийти этот бред?              — Слушай, не строй из себя дурака, а, — скривилась Кейт. — Тебе не идет.              — Ты это о чем?              — Сам рассказал мне еще в конце прошлого учебного года, что стал анимагом. Скажешь не так все было?        Так.        Собственно, только ей Габби и рассказал о том, что дополнительные занятия с Флитвиком дали свои плоды. Именно декан помог ему освоить превращения. Вот только юноша так и не зарегистрировал свою форму в реестре, как того требовал закон — сам декан посоветовал ему не делать этого при той обстановке в магическом мире, которая была и есть до сих пор. Он также настоятельно советовал никому не рассказывать и не хвастаться. Принт не видел в этом проблемы, потому как не был особо болтливым. Вот только… Подруге рассказал — хотелось разделить свой успех хоть с кем-то. Поделиться тайной с Кейт не казалось чем-то страшным или преступным, скорее, правильным, ведь кому еще довериться, если не подруге? Но…              — И как, по-твоему, одно связано с другим?              — Связь самая прямая, — просто ответила Кейт, пожав плечами.              — Это какая же «прямая»?                    — Ну, обратишься и походишь за ним. Тем более твоя форма для этого идеально подходит! — причем, говорила об этом так, словно речь шла не о том, чтобы подвергнуть себя риску быть раскрытым и осуждённым за нарушение закона, а о том, что земля круглая. — Маленький и юркий белый фенёк везде пролезет! А если заметят, то можно притвориться животным кого-то из учеников.        Все прозвучало так просто, так легко сорвалось с языка Кейт, а для Гейба ощущалось, будто бы обухом по голове ударили, заставляя распахнуть глаза.              — Ты это серьезно? — спросил Принт.              — А чего такого-то? Не просто же так ты учился анимагии? Знания в дело пустишь, потренируешься. Так что, и мне, и тебе польза.              — Точно с ума сошла…              — Слушай, тебе так сложно мне помочь? — даже подалась вперед. — Я же тебе помогала! Конспектами делилась, когда было нужно. Тайны твои храню… ну, про мать твою, про анимагию… А ты ничего в ответ? — продолжала Кейт. — Ты ведь мой друг, да? А если ты не хочешь помочь… тогда зачем мне тебе помогать?        После ее слов Габриэль так и замер. Сам того не осознавая, вцепился в края своей кровати так крепко, что побелели костяшки пальцев.        Этого Принт никак не ожидал. Только не от Кейт.              Гейб умел читать между строк, понимал намеки. Он был умным мальчиком. Умным мальчиком, чем всегда гордился, считая собственный ум чуть ли не единственным талантом. Вот только именно сейчас ему хотелось вдруг оказаться дураком.        «Сын шлюхи» — вот, чего юноша боялся, боялся с тех самых пор, как стал понимать, как именно и чем зарабатывала его мать на жизнь. И Принт стремился сбежать от этих двух слов еще тогда, когда получил свое первое письмо из Хогвартса. Он сочинял для однокурсников себе нормальную семью, скрывая за всеми возможными замками правду, свое настоящее, свой постыдный секрет. Ему хотелось другой жизни. Именно для этого он надрывался, полностью отдавая всего себя без остатка учебе, прилежному следованию правил.        Слова Кейт — словно пощечина, что обожгла щеки, заставляя сжать зубы от четко ощущаемой безысходности.              — Это шантаж? — буквально выдавил из себя Габби.              — Если ты так считаешь, твое право, — пожала плечами Кейт. — Как по мне, это просто факт. Дружба не должна быть односторонней. Жаль, если ты этого не понимаешь…        Пальцы Принта впились в край кровати еще сильнее. Молчание затягивалось.              — Так поможешь мне или нет?              — Да помогу я! Помогу! — сдался Габриэль.              — Вот и славненько, — улыбнулась Кейт так, словно несколько мгновений назад не грозилась раскрывать все тайны своего друга в случае отказа.