Капкан для Пустынного Лиса

                    Быть шпионом престижно и круто. Именно такой посыл обычно шлют многочисленные ленты о шпионских страстях и приключениях. Поклонники той же Бондианы искренне верят, что служба, к примеру, в МИ-6 — это лоск, автомобили люкс-класса и мартини в красивых бокалах. Габриэль смотрел фильмы о Бонде, как и многие другие киноленты, когда получалось тайком пробраться в кинотеатр, но нельзя сказать, что жанр «шпионский боевик» ему нравился. И тем более он не мог представить того, что в какой-то момент своей жизни почувствует себя героем такого вот фильма, только без автомобилей люкс-класса, мартини в красивых бокалах и прочих якобы обязательных для любого уважающего себя шпионов атрибутов.        Первый день слежки… На самом деле, еще в поезде Габриэль был уверен, что второе сентября будет самым обычным вторником. В конце концов, что такого могло случиться? Первый день учебы, как никак. Будет завтрак, потом им выдадут расписание, а дальше уроки… Ничего неожиданного или из ряда вон выходящего. Эдакое размеренное и выверенное затишье, которое было чем-то привычным и невероятно комфортным для Габби. Только вот… юноша забыл, что затишье — всегда лишь короткая передышка перед бурей.              И эта самая «буря» случилась с легкой руки подруги. Или раньше? Когда Джеймс Поттер ворвался в его купе в поисках «политического убежища»… Неожиданности, нарушающие привычный уклад, происходят не по случайности, не по ошибке. Тут не бывает осечек. В каждом из наших поступков, от обыденного до возвышенного: когда переходим улицу, во время работы, учёбы или чего-то ещё… любое решение способно изменить привычный курс, запустить цепочку событий, которую не просчитать, не предугадать.        Так вот…        Что там было? Точно. Совершенно обычный год, ничего из ряда вон выходящего и все в таком духе. Но… Тут как раз подойдёт ещё одно весьма жизненное высказывание, которое бьет не в бровь, а в глаз. Какое? «То, чего меньше всего ждёшь, имеет все шансы произойти в самый неожиданный и неподходящий момент» — иначе говоря, судьба любит… сюрпризы.        Так все и случилось…        Скажи ему кто-то еще тогда, когда он только садился в «Хогвартс-Экспресс», что ему придется следить за Сириусом Блэком, Принт бы одарил этого глупого человека нечитаемым взглядом, а после для верности ещё бы пальцем у виска покрутил, может быть, даже разразился бы целой лекцией на тему того, что нарушение школьных правил ни к чему хорошему не приведет, и что следить за кем-то — в принципе, не этично, не правильно. А что теперь? Когда все это началось? Наверное, правильным ответом будет… «после праздничного ужина», но это не совсем так. Хотя тут, пожалуй, сам вопрос не совсем верен. Когда все пошло не так, неправильно? Да, так точнее. Ближе к сути. Казалось, что все началось гораздо раньше, чем это можно было заметить, от того Габриэль не обратил внимание, и все пришло к тому, что происходило прямо сейчас, как к некому закономерному итогу той цепочки событий, которую толком даже не удавалось отследить, разобрать ту на звенья и все понять хотя бы для самого себя.        Самым сложным было именно что начать, решиться, приступить к слежке.        Но обо всем по порядку…              

[вторник, 2 сентября 1975 года]

                    Вторник всегда наступает после понедельника — так уж повелось. Но даже с таким давно устоявшимся порядком, он все равно вступил в свои права преступно неожиданно.        Гейб проснулся за пару минут до будильника будто бы от толчка. В памяти тут же пронесся разговор с Кейт…       

«— Ну, обратишься и походишь за ним. Тем более твоя форма для этого идеально подходит! — причем, говорила об этом так, словно речь шла не о том, чтобы подвергнуть себя риску быть раскрытой и осужденной за нарушение закона, а о том, что земля круглая. — Маленький и юркий фенёк везде пролезет! А если заметят, то можно притвориться животным кого-то из учеников.

      

— Ты это серьезно? — спросил Принт.

      

— А чего такого-то? Не просто же так ты учился анимагии? Знания в дело пустишь, потренируешься. Так что, и мне, и тебе польза.

            

— Точно с ума сошла…

      

— Слушай, тебе так сложно мне помочь? — даже подалась вперед. — Я же тебе помогала! Конспектами делилась, когда было нужно. Тайны твои храню… ну, про мать твою, про анимагию… А ты ничего в ответ? — продолжала Кейт. — Ты ведь мой друг, да? А если ты не хочешь помочь… тогда зачем мне тебе помогать?

      

— Это шантаж? — буквально выдавил из себя Габриэль.

      

— Если ты так считаешь, твое право, — пожала плечами Кейт. — Как по мне, это просто факт. Дружба не должна быть односторонней. Жаль, если ты этого не понимаешь…»

                    …захотелось со стоном упасть обратно на подушку, для верности накрываясь одеялом с головой, растягивая те оставшиеся две минуты до звонка в маленькую вечность. В детстве вообще как-то легче верилось в то, что одеяло — универсальное средство защиты, и стоит укрыться им, то никакие «подкроватные монстры» ни за что не доберутся. Может, с монстрами такое и правда срабатывало, но с реальными проблемами одеяло никак не могло помочь, сколько под ним не прячься. Честно? Габби с удовольствием сейчас сам бы добровольно отдался на съедение какому-нибудь монстру, однако, видимо, они сами сбегали в ужасе, стоило ребенку хоть немного повзрослеть. Даже жаль.        Так что, пришлось брать себя в руки и подниматься, попутно отключая зачарованный механический будильник, чтобы тот не раздражал лишний раз напоминанием, что у него оставалось еще две минуты.        После заправил постель, разглаживая покрывало, тем самым невольно ладонями стирая следы своего пребывания на кровати, в виде небольших складок и вмятин. Идеально ровно. Ведь стоит даже взять книгу с полки, и это может вывести из равновесия: порядок в комнате казался слишком хрупким и шатким.        Первым пунктом в плане дальнейших действий значился душ. И именно туда юноша и направился, взъерошивая на ходу свои волосы и все еще немного сонно щурясь, будто бы не проснулся до конца.        Зайдя в душевую кабину, включил воду, повернув кран до упора. Обжигающие своим холодом струи тут же окутали его с ног до головы. По телу пробежала череда хаотичных мурашек. Габриэль поморщился и закрыл глаза, откинув голову назад. Какая-никакая, но вода приносила облегчение. Он мог сделать воду погорячее, чтобы повалил пар, согреться и почувствовать себя немного уютнее, но почему-то не стал этого делать. Сейчас нужно было именно взбодриться, а холодная вода для этого подходила лучше всего.        Немного приободрившись, вылез из полупрозрачной душевой кабины. Быстро отряхнулся, как это делают кошки. Взяв полотенце, он вытерся насухо, одновременно немного разогревая свою кожу мягкой тканью.        Готов к выходу юноша был уже минут через тридцать.        Несмотря на все произошедшее, он не изменил себе ни в чем. Светлые волосы были туго стянуты на затылке, собранные в высокий хвост. Белая блузка застегнута под самым горлом. Когтевранский галстук. Чёрные форменные брюки. Мантия. Сумка почтальонка. И пусть воздвигнутая на пьедестал собственная идеальность покрылась трещинами, Габби стойко не подавал виду. Словно… словно этот вторник ничем не отличался от тех многих других, что были в прошлом году.        Гейб затянул хвост потуже, поправил в очередной раз рубашку, одернул мантию, чтобы не топорщилась на спине. Но все равно не спешил выходить, будто специально находя поводы задержаться здесь, подольше не появляться в школьных коридорах.              — Да все с тобой в порядке… — раздался голос Кейт, что без стеснения заглянула в спальню как раз в этот момент. — Отлично выглядишь. Нервничаешь? — и ведь не поленилась же, встала, хотя и не обязана, ведь это лишь Принту нужно было вставать раньше из-за обязательств старосты, Кейт же могла поспать подольше.        Гейб не стал отвечать. Внутренне даже посчитал этот вопрос глупым и не стоящим ответа.        Ну, в самом деле… Конечно, он нервничал! Как иначе-то? Вот только знать — это одно, а признавать — совершенное другое. Поэтому юноша предпочёл делать вид, что проверяет, все ли вещи с собой взял или нет.              — И зря, — просто сказала подруга. — Не вижу трагедии.              — Легко тебе говорить…        Габриэль с шумом выдохнул.              — Ладно, пойду я… — сдался, наконец, Принт, покидая спальню.        После вчерашнего рядом с Кейт находиться вдруг стало невообразимо тяжело — не невыносимо, но все же не так легко, как раньше, словно теперь собственная подруга несла угрозу, ту самую, которую так беспечно озвучила вчера.        Конечно, Принт постарался оправдать её. Как же иначе? С первого курса вместе. Да и… шантаж ли это был? Наверное, просто сказала на эмоциях, не подумав — такое случается, порою даже сам Габби не всегда способен был удержать язык за зубами.        Во всем виноват Блэк и влюбленность Кейт в него. Не обрати она на него свое внимание, все было бы иначе. А так… Еще в прошлом году Принт наблюдал, как этот гриффиндорский повеса менял девчонок, как перчатки. Наверняка, было тяжело видеть подобное и испытывать чувства. Сам Гейб никогда не был в такой ситуации, но мог представить. Случись с ним подобное, он бы тоже, скорее всего, мог сказануть лишнего.        Так что, нет. Никакой это был не шантаж. Точно. Нет. В конце концов они были лучшими друзьями, а это что-то да значило.        Однако не смотря на все это, Принт все равно принялся за исполнение «просьбы» Кейт. А все потому, что что-то внутри нашептывало: «А что если она была серьезна в своей недоугрозе?»… да и разве можно было не помочь своей единственной подруге?              

***

                    Камешек в ботинке.        Да, именно с этим ощущением, юноша направлялся на занятия. Словно бы треклятый камешек закатился под пятку, застряв так, что не вытащить. Или не камушек? Как будто внутри Габриэль, что как-то нервно и зажато поправил сумку-почтальонку на плече, продолжая свой путь дальше, в нем самом, что-то появилось… и это «что-то» раздражало. Не сильно. Но доставляло дискомфорт где-то на периферии. Хотелось избавиться от этого. Убрать дискомфорт — понятный инстинкт. Проблема состояла не в этом, а в том, что если камушек можно было убрать из ботинка, то от того, что испытывал сейчас юноша, не избавиться. Он не знал, что именно произойдет, просто был уверен в том, что обрушится на него все сразу, из-за чего внутри и зрел дискомфорт, вызывающий нервозность. Но это было не так…        На самом деле, самый первый урок как раз прошел, как обычно. Габби не опоздал, даже пришёл немного раньше, внимательно записывал за учителем практически каждое слово и с готовностью вскидывал руку вверх каждый раз, когда классу был адресован какой-либо вопрос по теме, зарабатывал баллы для факультета — именно все это и скрывалось за двумя простыми словами «как обычно». Вот только стоило прогреметь колоколу, сигнализирующему об окончании первого урока, как юноша спешно покидал все свои вещи в сумку и ринулся к расписанию, что было прикреплено к стенду на первом этаже. Нет, своё собственное он, конечно же, знал наизусть, но оно его и не интересовало. Стоило ему остановиться у нужного стенда, как все его внимание оказалось приковано к расписанию другого факультета, а именно… Гриффиндора.        Четкого и гениального плана не было — откуда бы ему взяться за столь короткий срок? Скорее, все можно было назвать чистой воды импровизацией на скорую руку. И от этого осознания очередное «неправильно» буквально буром ввинтилось в мозг. Импровизация — не тот метод, который юноша предпочитал. Стоило составить план, стратегию, продумать каждый свой шаг, стоило. Но уже одна мысль о том, что ему нужно составить план, как нарушить школьные правила, вводило в смятение. Габриэль не нарушает правил. Не совершает осуждаемых проступков. Нет, в детстве был случай, когда Принт украл конфету из магазина — очень хотелось попробовать сладость, которая скрывалась за цветастой шелестящей оберткой, а денег не было. Да и в кинотеатры пробирался временами тайком, не заплатив за билет. Но это… это словно бы не считалось. Ведь все произошло в другой его жизни, той, где Гейб являлся сыном своей матери и по умолчанию сам по себе был неправильным. В школе же юноша был непогрешимым, идеальным и совершенно правильным, без огрехов и недочётов, по крайней мере, старался быть таковым. И это четкое разделение никак не хотелось нарушать. Но кто бы его спрашивал…        Гейб вообще никогда не думал, что будет за кем-то следить. И до сегодняшнего дня такой необходимости у него не возникало.        В перерывах между уроками юноша буквально не сводил взгляда с практически неразлучной четверки друзей, в которую и входил Блэк. Пару раз ему даже казалось, что его «слежка» раскрыта, но нет. Это ощущение было вызвано лишь собственными страхами, не более. К слову, особо близко к ним не приближался — глупо. И чем дольше он бросал на них скользящие взгляды, чем дольше продолжались бессмысленные перебежки, так как уроки у них велись на разных этажах, тем большим бредом все это казалось, хотя данная затея изначально не претендовала на звание «гениальная». Просто, на самом деле, не за чем было наблюдать. Нет, правда. Ничего такого особенного эти четверо не делали: общались, ходили на занятия — обычные ученики Хогвартса. Конечно, Габриэль мог что-то упускать, ведь близко не походил. Банально боялся. А потому оттягивал момент обращения в фенека столько, сколько мог, отчаянно надеясь, что Кейт передумает, отменит затею, но… нет.        Решающий момент наступил довольно скоро, а главное — внезапно. Для Габби он и вовсе стал чем-то вроде грома среди ясного неба.        У юноши как раз закончились на сегодня занятия. А у гриффиндорцев, если верить их расписанию, значилось еще пару уроков. Вот только… идти на них те явно не собирались. Точнее, нет. Не так. Люпин и Петтигрю остались на этаже и вместе с другими учениками зашли в аудиторию, чего нельзя было сказать о Поттере с Блэком, отделившихся от своих в сторону лестниц.        Габби закусил губу. В его глазах читалось сомнение.        Надо было срочно принять решение. И оно не было простым.        Честно? Первым порывом было передумать, бросить все, отказаться от этой затеи. И вроде Габриэль не был трусом, хотя и бесстрашным героем его тоже не назвать — герои на Когтевране не водятся, хотя… если так подумать, дураков там тоже быть быть не должно, но это ему почему-то совершенно не мешало заниматься глупостями на протяжении всего дня. Нарушать школьные правила, превращаться в стенах Хогвартса, являя то, что он незарегистрированный анимаг… было страшно. Нет, не тот страх, когда единственное, чего хотелось, это бежать без оглядки, сверкая пятками, прятаться — совсем не тот. Просто внутри все буквально сводило от напряжения и вибрировало мелкой дрожью, подобно натянутой до предела струне. В голове был самый настоящий сумбур — мыслей было слишком много: они налезали одна на другую, распухали так, что казалось ещё чуть-чуть и все это взорвется и разлетится в стороны. «А что если поймают?», «Что если тайна о том, что он незарегистрированный анимаг раскроется?», «Что если отказаться от всего?», «А вдруг… только вдруг… Кейт сказала не «с горяча», а была серьезна?» — эти вопросы-опасения снова и снова невольно проносились в голове Принта, словно безумная карусель, которая никак не могла остановиться. Видимо, какой-то механизм в голове юноши заклинило, от чего вся конструкция и дала сбой. И теперь вагонетки, переполненные одними и теми же мыслями, будут кружиться до тех пор, пока колесики на них окончательно не сотрутся в пыль.              — Так. Нет. Так не пойдет, — прошептал себе под нос Гейб. — Успокойся… дыши… да, вот так… все будет хорошо… меня никто не увидит… никто… никто ничего не узнает… — продолжал себя убеждать юноша. — Все будет хорошо… все обязательно будет хорошо…        Принт сделал глубокий вдох, прямо как перед прыжком в воду. С шумом выдохнул, прикрывая на мгновение глаза. А потом… потом их резко распахнул.        Нельзя сказать, что решимости прибавилось или страхи исчезли. Его движения, действия, когда он, к примеру, запихивал сумку с учебниками в нишу на первом этаже, все еще были пропитаны нервозностью и сомнениями. Просто юноша старался не думать о последствиях, вообще ни о чем — кажется, подобное называется… «отключил голову». Именно это Габриэль сделал, когда превратился в фенека в одном из пустынных коридоров, где даже портретов не было, нервно поддёргивая забавно большими ушами.              

[вторник, 9-е декабря, 1975-й год]

              Прошёл сентябрь, а за ним ещё пару месяцев с того момента, когда Габриэль решился исполнить просьбу Кейт, хотя на «просьбу», как таковую, то было похоже мало, но это детали. На улице уже лежал снег — семимильными шагами приближалось Рождество, а вместе с ним и каникулы, на которые Принт планировал остаться в замке… что ни говори, а здесь было лучше, чем дома.        Надо сказать, что узнал юноша много чего неожиданного и шокирующего. Нет, было и множество вещей, которые Принту в дальнейшей жизни точно не пригодятся. Например, Джеймс Поттер влюблен в Лили Эванс — впрочем, это ему было известно и до всего. Вот только теперь юноша знал, что тот раз в пару дней, как минимум, звал гриффиндорку на свидание, получая каждый раз отказ. Еще ежедневно пытался привлечь ее внимание, впечатлить, что тоже особо результатов не приносило, скорее, даже имело обратный эффект, но он не сдавался. Джеймс был очень смелым, ярким. Да, не слишком трудолюбивый, больше ленивый — но это все влияние Блэка, по крайней мере, так думал сам Гейб. А еще… еще до крайности целеустремленный и талантливый. Учитывая все это, становилось понятно, почему он стал своеобразным лидером в этой компании. Габриэль также узнал, что Поттер украл школьный снитч. Питер Петтигрю? Он часто списывал у Люпина. Всегда поддерживал друзей, когда те что-то замышляли, хотя сам особенно энтузиазмом при этом не блистал. Кажется, Петтигрю нравился кто-то с Когтеврана, но как раз это узнать не удалось, да и Принт не особо старался, если честно. А что? В конце концов, этот гриффиндорец не был его целью. Ремус Люпин, как и положено старосте, прекрасно учился — вообще был самым трудолюбивым из этой четверки. Конечно, Габби не нравилось, что он частенько покрывал шалости своих друзей. Лично сам юноша не знал, как поступил бы на его месте: с одной стороны были слова Кейт о том, что дружба основывается на принципе «ты — мне, я — тебе», с другой стороны поступки Люпина в привычной картине мира самого Принта были неправильными — так что, судить его, на самом деле, было сложно. Единственное, что породило в когтевранцу наибольшее количество вопросов касательно гриффиндорского старосты — его болезненный вид. Нет, действительно… Люпин с каждым днем выглядел все хуже и хуже, что заставляло невольно волноваться за него. Но это… глупо, наверное? В конце концов, тот не был его другом, они толком даже не были знакомы. Его волнения не имели никакого смысла. Но… они все же были. Впрочем, позже удалось выяснить, в чем именно было дело. И последний, но не по значимости… Сириус Блэк. Честно говоря, лично Принт не находил в нем решительно ничего интересного. Ему и раньше он особо не нравился, как человек, тем более, как парень. После недели слежки только все укрепилось, если не усилилось. Ленивый, импульсивный, безответственный, абсолютно безалаберный! У него были свои таланты, конечно, но в отличии от того же Поттера, это не искупало имеющихся недостатков. За одну неделю сменил трех девушек! Причем, всех их бросил, а после закрутил с каким-то пареньком. И ведь даже никаких угрызений совести! Честно? Габби совершенно не мог понять, что же именно в нем нашла Кейт… Этот засранец был хорош собой — глупо было бы с этим спорить, даже Принт готов был признать этот факт — и не чурался этим пользоваться. Если и не был «первым парнем школы», но определённо занимал в негласном рейтинге далеко не последнее место, скорее уж, входил в первую пятёрку. Девчонки западали на него с завидной регулярностью пачками — стоило ему подмигнуть, любая готова была догонять его босиком по стеклу, прекрасно при этом осознавая, что она не первая и далеко не последняя. Вот только, кроме внешности, древнего чистокровного богатого рода за спиной, у него не было ничего. И все же… почему именно он? Ответов тут не было.        Однако, как уже говорилось ранее, Габриэль узнал не только это. Что же ещё? Ремус Люпин — оборотень. Этого юноша ожидал меньше всего. Как такое вообще можно было предположить?        Принт в тот «роковой» для него день задержался в одном из пустых классов.        Ночь на Хогвартс опускалась медленно и тягуче — наверное, так же как переливается густой кисель через край переполненной чашки. Небеса смуглели издевательски постепенно. Солнечный диск нехотя проваливался за горизонт, разбрызгивая в стороны кроваво-золотистые блики, будто бы стремясь ими зацепиться за свинцовые тучи и задержаться подольше, но… тщетно.        Если подумать, Габриэль всегда любил ночь, буквально с самого детства. Именно тогда в тайне от матери мог читать книги перед школой. Тогда ему казалось, что он и не дома вовсе, а где-то далеко-далеко в своём отдельном мире. Надо сказать, что со временем это не изменилось. Наоборот, его любовь к ночи лишь усилилась. Несмотря на всю свою любовно взращённую приземленность, именно в этом времени суток юноша ощущал что-то почти сказочное, более волшебное, чем магия, чем любые заклинания. Пожалуй, это ощущение можно было даже назвать свободой. Не полной и абсолютной… конечно, нет. Даже такая его «ночная свобода» была какой-то кастрированной, инвалидной, почти парализованной, но… эти крохи для загнанного в бесчисленные рамки и правила юноши были и правда важны, жизненно необходимы.        В тот день Гейб не рассчитал времени — по крайней мере, так себя оправдывал, привычно закрывая глаза на то, что глубоко внутри себя именно этого и хотел. Отбой уже был, вот только юноша находился далеко от своей спальни — благо являлся старостой, а значит, баллы не снимут и не накажут. С ним такое частенько бывало, особенно когда запирался в каком-нибудь пустом классе на верхних этажах замка, практикуя те или иные заклинания. И именно по этой причине сейчас он с осторожностью передвигался по пустым коридорам, лишь бы не попасться Филчу, деканам или другим учителям.        Проходя мимо портрета в гриффиндорскую гостиную — о расположении входа в которую знал каждый первый — Габби лишь покачал головой, заслышав шум очередной вечеринки. «Львы» на подобное вообще были горазды и закатывали свои шумные сборища чуть ли не раз в неделю. И вроде Принту было плевать, но при этом тогда испытал раздражение — нет бы за учебу взяться, а они все веселятся… ведь их даже за это не наказывают. Трагическая несправедливость. Как по мнению когтевранца, они должны были просто не вылезать из отработок.        И юноша уже прошёл дальше, как вдруг… увидел, выскользнувших из портретного проёма, Поттера, Блэка и Петтигрю… без Люпина, хотя не сказать, что это было редкое явление, ведь тот был старостой и частенько не присоединялся к друзьям, задумавших в очередной раз нарушить правила. Возможно, Габриэль не обратил бы на них внимание вовсе, но… то ли сыграла привычность слежки за ними, то ли все дело было в том, что больно подозрительно они выглядели, словно задумали что-то такое, что отличалось от их обычных «шуточек».        И ему бы забыть о них, развернуться и уйти в свою гостиную, куда и направлялся изначально, вот только он не сделал ничего из этого. Дождавшись, когда гриффиндорцы начнут спускаться вниз, осторожно, почти крадучись, последовал за ними, а за ближайшим укромным поворотом и вовсе обратился в фенека. К слову, тот страх, что был в начале… ещё в сентябре, притупился. Ему даже начинало по-своему нравиться. Нет, речь не о слежке. А о превращении в пустынного лиса, его вылазках из школы — один раз, следуя за четверкой парней, он через какой-то ход попалв Хогсмид! Конечно, юноша все еще считал все глупым, неправильным и так далее по списку. Просто втянулся. В шкуре животного, казалось, даже дышалось легче. Не было всего того вороха правил и обязанностей, которыми юноша окружил себя сам. Быть рядом с этой четвёркой задорных львов — ближе, чем он когда-либо позволил бы себе подойти в обличии человека, — было невыносимо приятной частью жизни, которой у Гейба никогда не было. Речь о той самой «части», когда играют краски, азарт, дружеская близость и верность, когда в груди может быть не только холод и сдержанность, а тепло, живой трепет, когда руки и ноги могут болеть не от унизительной уборки, а от приключений. Принт совершенно упустил тот момент, когда слежка, нарушения правил перестали тяжелым грузом давить на плечи, став окрыляющими приключениями, которых ему на самом деле очень не хватало — правда, в этом юноша никогда не признается не то, что Кейт, заставившей его все это делать, даже самому себе, тем более, самому себе.        Собственно, так Габриэль, следуя за гриффиндорцами, и оказался за стенами замка. По началу казалось, что эта троица направлялась в Запретный лес или к озеру, но… нет. Целью оказалась Гремучая Ива. И когда Принт понял это, подумал, что Поттер с Блэком и Петтигрю растеряли последние остатки здравомыслия. А как иначе объяснить то, что они пришли сюда ночью? Лично юноша во всем этом видел неприкрытое стремление быть убитыми. Правда, уже через пару мгновений его разубедили — Поттер чарами левитации приподнял небольшой камень и отправил его явно не бездумно, а прицельно, позволяя тому стукнуться о небольшой выступ на широком стволе. И стоило ему только сделать это, как Гремучая Ива словно бы застыла, а гриффиндорцы, воспользовавшись этим, скользнули в небольшой проем меж тяжёлых и путанных корней. Габби ничего не оставалось, кроме как юркнуть за ними. Хотя «ничего не оставалось» вряд ли подходило к ситуации, ведь Принт все ещё мог просто уйти и не продолжать слежку, да только даже мысли об этом не возникло в его голове, а любопытство и азарт лишь подстрекали продолжать, не взирая на здравый смысл.        Это оказался секретный ход, прямо как тот, что вёл в «Сладкое королевство», только этот привёл Габриэля не в лавку со сладостями или куда-нибудь ещё, а в «Визжащую хижину». Собственно, в ту ночь, именно там юноша и узнал, что Люпин являлся оборотнем, а остальные трое его друзей были не зарегистрированными анимагами. Честно? Если бы ему кто-то сказал об этом, ни за что бы не поверил, вот только он увидел все своими глазами — так что, сомневаться не приходилось. Оборотень предстал перед ним, освещаемый холодным лунным светом во весь свой громадный — особенно в сравнении с размерами крохотного фенека — рост. Габриэль тогда замер на пару мгновений, кажется, даже забыла, как дышать. А ещё… ещё помнил серые глаза большого чёрного пса, который заметил его. Пожалуй, именно они и отрезвили, заставили сорваться с места и бежать… бежать, перебирая своими маленькими лапками. Внутри был лишь страх. Но не тот, поверхностный, а более глубокий, животный, когда хотелось бежать без оглядки, сбивая в кровь ноги, и все лишь для того, чтобы найти укрытие, спрятаться, забиться и сжаться, как испуганный зверек, коим Принт тогда и был.        Габби плохо помнил, как вернулся в замок, как обратился обратно в человека, как добрался до факультетской гостиной, а затем и до комнаты. Просто юркнул в свою постель, даже не раздеваясь, задернул полог и спрятался под одеялом, словно был не старшекурсником, не одним из лучших учеников своего потока, а маленьким перепуганным мальчишкой, дрожащим от каждого шороха. И именно тогда в его голове проскочила мысль, которая не отпускала его в самом начале… что ему не стоило за ними следить, что-то выискивать, выяснять. Но… было поздно, уже не переиграть.        Бывают такие моменты, когда, сделав что-то, приходит понимание того, что вернуться обратно и все переиграть нельзя, уже не получится — такие моменты называются «точками невозврата». Если подумать, многое в жизни можно исправить: извиниться перед другом или возлюбленным и продолжить жить, словно ничего не было, переписать заваленный тест, починить заклинанием «репаро» треснутую вазу, пришить оторванную пуговицу. Но иногда… случается такое, что дороги назад просто нет. Остаётся лишь шагать вперёд, деля свою жизнь на «до» и «после», на прошедшее и будущее. Для Габби «точкой невозврата» стал тот разговор с Кейт в сентябре по приезду в Хогвартс.        Принт мог долго убеждать себя, что у него был шанс передумать, изменить своё решение даже после того, как согласился. Но правда в том, что если у него был такой шанс, он бы им не воспользовался, и даже если бы вдруг время обратилось вспять, ничего бы не поменял, боясь за свои тайны, разве что… не последовал бы за теми тремя гриффиндорцами по секретному ходу, спрятанному среди корней Ивы.        И вот… итог. С того самого дня, когда Габриэль спрятался за пологом своей кровати, прошла неделя. И эту неделю юноша взял себе на раздумья, чтобы принять произошедшее и позволить всему улечься в беспокойной голове. Но, как ни странно, он все равно продолжал обращаться в фенека, следуя незаметной тенью за гриффиндорцами. Случившееся ничему не научило? Отнюдь. Просто в тельце животного не нужного было много думать — своего рода «передышка» для головы, а слежка за гриффиндорцами стала естественной привычкой, сопровождающей его животную ипостась. И да, конечно, Габриэль понимал, что узнал то, что ему не полагалось знать. Одно дело — выяснить, какой любимый цвет у Блэка, предпочитает тот блондинок, брюнеток, рыжих, русых или шатенок, и доложить обо всем этом Кейт. Обычная девчачья ерунда. Другое дело — то, что узнал неделю назад. Рассказывать об этом Кейт Принт совершенно точно не собирался: впрочем, не только ей, но и кому бы-то ни было еще — юноша вообще не должен был этого знать, а о том, чтобы распоряжаться этим знанием, и речи быть не могло. В голове зрело решение поговорить с Кейт и прекратить все — это казалось самым правильным в сложившейся ситуации.        Вот только…              

«Слушай, тебе так сложно мне помочь? Я же тебе помогала! Конспектами делилась, когда было нужно. Тайны твои храню… ну, про мать твою, про анимагию… А ты ничего в ответ? Ты ведь мой друг, да? А если ты не хочешь помочь… тогда зачем мне тебе помогать?»

              …медлил.        И вроде не из-за чего было медлить и осторожничать — друзья, в конце концов. Да и Габриэль был практически убежден, что тогда Кейт сказала все сгоряча, на эмоциях, что это не шантаж. Все же та была в чем-то права: «дружба не должна быть односторонней». Однако, несмотря на эту убеждённость, опасения и сомнения никуда не делись, наоборот, медленно тлели внутри, едким дымом страха напоминая о себе время от времени — больше всего Принт боялся, что его секреты раскроются. Собственно, поэтому и медлил, откладывая разговор, каждый раз успокаивая себя тем, что ещё день-два ничего не решат.        Однако хоть внутри Габби было некоторое смятение, девятое декабря планировался самым обычным днём, если не считать того, что профессор ЗОТИ заболел, из-за чего расписание изменилось и теперь когтевранцы должны были быть на Зельях вместе с гриффиндорцами, а не с пуффендуйцами, как было почти всегда. Но если подумать, это не было каким-то «событием», просто ещё один учебный день с небольшими изменениями в расписании, не больше. Так что конкретно для Гейба не ожидалось ничего неожиданного или из ряда вон выходящего, все вполне вписывалось в привычные ему дни. Он бы назвал подобное «затишьем». Так что, это затишье даже комфортно для него. Только вот… юноша забыл, что затишье — всегда лишь короткая передышка перед бурей. И Принт не вспомнил об этом даже тогда, когда зашёл в нужную аудиторию, сел за парту, что за ним закрепилась ещё с первого курса, и достал из сумки учебник с конспектами. Даже отсутствие привычной сентиментальной истории из прошлого профессора, которые неизменно сопровождали каждую лекцию, не поселило в нем даже намёка на пресловутое предчувствие, которое обязано зарождаться в человеке перед изменениями, не вписывающимися в привычную и комфортную действительность.        Стоило Слизнорту войти в класс, как он объявил о совместных работах, о том, что их разобьют по парам «Когтевран-Гриффиндор» — вот в этот момент Габриэль и поднял свой взгляд, сконцентрировав все своё внимание на преподавателе и на том, что он говорил. Честно? Принт слабо представлял это самое «сотрудничество». Лично он на этих уроках всегда сидел один и работал в одиночестве, что его вполне устраивало. А вот перспектива сотрудничества с кем-то его, наоборот, напрягала. Тем более, с гриффиндорцем — не очень любил представителей этого факультета. Плюс, ещё не были известны результаты жеребьёвки. Кто ему достанется в соседи?        Кто же?..        Тем временем зазвучали имена. И уже спустя минуты три, выяснилось, что Поттеру повезло — ему в соседки выпала Голд, тихоня, да и в Зельях была хороша. А вот о Блэке такого сказать было нельзя — оказался отправлен за парту к задире Стоуну, который способен обидеться на любой пустяк. Уж лучше бы к Блэку подсадили бы Кейт, может, тогда бы подруга Гейба, наконец, успокоилась. Но… нет. Кейт оказалась с Лонгботтомом. Даже любопытно, кто составлял такие странные дуэты. Уже сейчас Принт мог с уверенностью сказать, что Голд сделает всю работу за Поттера. А Стоун с Блэком? Повезёт, если котёл не взорвут, но, скорее уж, друг другу глотки перегрызут, напрочь позабыв про зелья и совместную работу.        А имена все звучали…              И…              — Питер Петтигрю и Габриэль Принт!        Что, простите?..        Питер Петтигрю. Один из дружков Поттера и Блэка. Это такая… шутка?        Габби не нравился Петтигрю. Не мог сказать, что именно в нём его не устраивало, но… просто не нравился. Ещё и смотрел на Принта странно — так, что каждый раз по спине неприятно рассыпались мурашки, хотелось передернуться. К тому же, после того, свидетелем чего Гейб стал неделю назад, было вдвойне некомфортно. Почему-то было дурацкое ощущение, что, стоит ему оказаться рядом с кем-то из этой гриффиндорской четвёрки, все сразу обо всем узнают: о том, что он незарегистрированный анимаг, что вот уже несколько месяцев нарушает школьный правила, чтобы следить за людьми, бесцеремонно собирая чужие секреты, на которые у него не было никаких прав. Глупо. Понимал же, что вряд ли одно то, что они окажутся рядом, способно позволить догадаться хоть о чем-то, да и Петтигрю не создавал впечатление проницательного, но все равно… избавиться от этого неприятного ощущения никак не получилось. Это так запоздало проснулась совесть?..        Конечно, Принт быстро взял себя в руки. И когда гриффиндорец сел рядом, ни словом, ни взглядом не выказал своего истинного отношения к происходящему. Просто делал вид, что нет вовсе рядом какого-то там соседа. Получалось настолько искренне, что можно было даже поверить, что ему и правда все равно, но… кто бы знал, как не просто это давалось!        А ещё… ещё Габби снова чувствовал взгляд. Этот взгляд, вызывавший раздражение с примесью чего-то странного, непривычного, не имеющего хоть какого-то словесного обозначения был почти физически ощутимым. Чужие глаза, словно жгли каждый миллиметр бледной кожи, заставляя дышать будто бы через силу, сжать зубы нерушимым барьером, в то время как собственные скулы будто бы превратили в монументальный камень, подобно мрамору. Принту не нравился этот взгляд. Он не мог его объяснить, не понимал, считал лишним и совершенно неправильным, заставляющим нервничать и испытывать совершенно иррациональный и беспричинный стыд. Мурашки разбегались неприятной и какой-то дрожащей россыпью вдоль позвоночника.        Так не должно быть!        Но странный Петтигрю будто бы не замечал происходящее. Габриэль уже было обернулся с намерением «застать гриффиндорца на месте преступления», а после сказать все, что об этом думает. Но именно в тот момент, когда Принт обернулся, тот уже не смотрел, а собирался добавить экстракт болиголова в свой котёл, явно будучи своими мыслями где-то не здесь.        Это ошибка.        Заточенный на зелья, взаимодействие ингредиентов и реакции, разум Принта сработал гораздо быстрее слов и любых других мыслей в его голове.        Мгновение.        Рука Петтигрю была перехвачена. Запястье оказалось в тисках, в живом капкане длинных, холодных и бледных пальцев — почти подвиг, учитывая, что Габби не любил разного рода прикосновения и нарушения личного пространства, как чужого, так и своего собственного.              И эти пару коротких мгновений казались бесконечными, будто заплутав в петлях уробороса. Глаза запекло от этой заминки, от концентрации на одной точке, на глазах Петтигрю, которые ему совершенно не нравились, как и взгляд.        Принт моргнул.        Он моргнул единовременно, почти синхронно с тем, как гриффиндорец вздрогнул всем телом, будто вырываясь из какой-то дрёмы. Его глаза, смотрящие прямо в глаза Габриэля, распахнулись до невозможности широко… слишком открыто, беззащитно, почти на грани испуга.              — Опусти… — едва слышно, слишком похоже на крысиный писк, от чего невольно хотелось передернуться всем телом, чтобы скинуть внезапную липкую ассоциацию.              — Как скажешь, — отозвался с холодной строгостью, почти безразличием Принт. — Но экстракт болиголова я добавлять не советую.              — Какой…        Петтигрю замер соляным столбом — даже вырываться из чужой хватки прекратил. Его взгляд словно в замедленной съемке опустился туда, где чужие пальцы сжимали его запястье. В его руке, которая и оказалась в живом капкане, был зажат пузырек с экстрактом болиголова, что он по невнимательности чуть не добавил в зелье.        Петтигрю находился в моменте осознания собственной ошибки. Габби видел его жгучий стыд, проступивший на коже розоватыми нервными рваными пятнами. Он буквально слышал скрежет шестеренок, дикую работу мыслей в его голове. Просчитывал возможные последствия своего промаха? Скорее всего. Проклинал себя и хотел провалиться сквозь землю? Безусловно.        Принт отпустил его руку. И Петтигрю тут же этим воспользовался, склонившись низко над котлом так, словно отчаянно пытался хоть как-то скрыть стыдливо пылающие щеки.              

***

                    — Мистер Петтигрю, мистер Принт… — вдруг громко проговорил профессор Слизнорт. — …задержитесь, пожалуйста. Есть одна тема, которую необходимо обсудить.        Петтигрю, уже собравшийся присоединиться к друзьям и уйти, застыл — Блэк хлопнул его по плечу и вместе с Поттером и Люпином ушёл, оставив друга на растерзание преподавателя. Принт неподалёку тоже замер, так и не положив последний учебник в сумку. А после с удивительным смирением и непроницаемым безразличием села обратно на место.        Любой бы на его месте обеспокоился бы причинами, но только не Гейб. Он прекрасно знал, что никаких ошибок не совершил, зелье было сварено идеально. Так что, волноваться было решительно не о чем, не так ли?..              — Мистер Петтигрю… Я заметил, вы не справляетесь с программой в этом году. Конечно же, я знаю, что вы стараетесь, но этого недостаточно.        Короткий взгляд на Петтигрю.        А вот он был явно взволнован, даже словно бы чего-то боялся — то, как тот невольно сильнее сжал рукой ремешок сумки после слов профессора, не осталось незамеченным.              — П-п-профессор Слизнорт, я…              — Не перебивайте меня юноша, уважьте и дослушайте до конца, — преподаватель, в своей подчас пугающей чрезмерно дружелюбной манере, улыбнулся.              — Хорошо, профессор, — Петтигрю опустил взгляд, так и не выпустив ремешка сумки. — П-п-простите.              — Так-то лучше… — продолжил мужчина. — О чем это я? Ах, да… От меня не укрылся сегодняшний инцидент на уроке. Да-да, я не настолько слеп и невнимателен, как вам бы того хотелось. Видел, как вы, юноша… — взгляд остановился на пристыженном Петтигрю. — …чуть не добавили в котёл экстракт болиголова. Мистер Принт вмешался весьма вовремя и спас ситуацию…        Наверное, любой гриффиндорец на месте Габби гордился бы подобным, считал бы себя практически героем. А что? В этом они все. Сумасбродны, отчаянны, без чувства самосохранения и любят геройство. Вот только Принт не герой и, тем более, не гриффиндорец. Он с Когтеврана, где бессмысленное геройство не в чести. Так что, он не гордился — одного кивка вполне хватило, чтобы признать свои заслуги и не перейти черту.        Слизнорт тем временем продолжил. Даже рассказал им про знакомого с дурацким именем «Пуберт», не то, что это имело хоть какое-то значение. «Сегодняшний случай очень важен», «отлично сработались», «показали себя хорошим дуэтом», «поручаю вам общий проект», «это сослужит двойную пользу», «за время работы над проектом мистер Принт подтянет вас по предмету, ну, разве не замечательно?» — вот, что, действительно, имело значение.        Слизнорт все продолжал говорить, словно бы с каким-то маниакальным наслаждением забивая гвоздь за гвоздем в крышку гроба Принта, у которого и без того хватало как проблем, так и забот. Нет, правда. Когтевранец буквально чувствовал, как удавка чуждых обязательств все туже и туже стягивает его шею, лишая живительного кислорода.              

«За время работы над проектом мистер Принт подтянет вас по предмету, ну, разве не замечательно?»

             

***

              Из аудитории Габриэль практически вылетел, желая поскорее убраться подальше и немного перевести дух.        И ведь не сказать, что известие о совместном проекте — трагедия. Да и сам юноша не был так уж склонен к излишнему драматизму, чтобы придавать будничным и рядовым пустякам особое значение. Но, видимо, слежка на протяжении нескольких месяцев за гриффиндорцами чуть заточили его восприятие, из-за чего нервозность стала постоянным спутником.        Габби даже не следил за дорогой, толком не знал, куда шёл . Однако, куда бы ни направлялся в своём безотчётном порыве убраться, далеко уйти ему не дали.        Запыхавшийся Петтигрю нагоняет его и даже перегораживает собой дорогу, из-за чего Гейбу приходится остановиться, чтобы не врезаться в него.        Взгляд юноши скользит по тощей нескладной фигуре — помнится, на первом курсе тот был пухлощёким, но к пятому году будто бы сдулся, но приятнее не стал. Лицо раскраснелось — ничего милого, пятна нервные, напоминающие кляксы, совершенно не подходили этому лицу с острым носом и маленькими бегающими глазами. Потрескавшиеся губы с неприятной на вид коркой представляли собою не лучшее зрелище. Жидкие светлые волосы растрепались. Галстук сбился набок. Рубашка измялась и чуть скривилась — видимо, вслед за галстуком. Оставалось загадкой, как такой, как он, вообще угодил в компанию к «Мародёрам»…        И вроде Габриэль не из тех, кто склонен к поверхностной оценке, чужая внешность никак не могла стать решающим фактором для чего бы-то ни было, лишь дополнительным подпунктом, не более. Но если так подумать, дело и не в ней вовсе, даже не в опрятности. Было что-то ещё, едва уловимое, совершенно необъяснимое, именно из-за этого и сложилось неприятие этого нескладного паренька.        Петтигрю же стоял напротив, уперевшись руками в чуть подогнутые колени и отчаянно пытался отдышаться.              — По… п-подож… — судорожно и гулко сглатывает. — …подожди, я… — слова даются ему с трудом, из-за того, что перемежаются частыми и какими-то надрывными вдохами и выдохами. — …я х-хотел… хотел сказать…              — Что ты хотел сказать? — в резком тоне четко слышалось нетерпение. — Быстрее. Я спешу.        Грубо? Да. Грубее, чем он того заслуживал? Определенно.        Габби это прекрасно понимал.        И, на самом деле, в чем-чем, а в отсутствии манер и отточенной вежливости, Принта обвинить было нельзя. Он давно усвоил, что, когда тебе помогают, ты говоришь «спасибо» или оказываешь услугу в ответ, хотя можно и совместить. Заученная на зубок формальность, коих бесконечное множество на каждый случай. Так принято. Так принято, что, когда что-то огорчило твоего знакомого, надо обязательно спросить, что у него случилось. Надо учитывать и то, что, спрашивая подобное, можно думать совершенно о другом. Самое странное, что спрашивают не из-за беспокойства за человека и не из-за банального любопытства, а просто потому, что так принято. Простое «что случилось?», а в голове на самом деле список покупок и мысли о том, что надо было встать с правой ноги, а не с левой. Просто формальности… давно отточенные, выдрессированные и такие правильные в своей уместности.        Габриэль умел быть вежливым — это не так уж и сложно, если подумать. Вот только прямо сейчас никак не получалось.        Надо сказать, что грубая попытка его поторопить сделала хуже. Петтигрю только больше разнервничался — хорошо хоть, что дыхание худо-бедно восстановил, а то такими темпами появлялись серьёзные опасения, что ещё немного, и он попросту задохнётся.              — Спа… — наконец, начинает Петтигрю, придавленный его нетерпением. — Спа… — сглатывает, старательно отводя взгляд, словно готов смотреть, куда угодно, лишь бы не на когтевранца.        «Неужели я настолько страшный?» — невольно проскальзывает в мыслях, а рядом ни одного зеркала, чтобы убедиться. Впрочем, глупости все это. Просто Петтигрю нервный. Хотя, как на его взгляд, общение и дружба с Поттером и Блэком должны были сделать нервы покрепче.              — …сибо… — продолжает тем временем Петтигрю. — Ну за то… за сегодня… Я с зельем это… не специально, правда… Просто…              — Я понял. Не за что.        Собственное нетерпение неприятно царапает нутро.        Хочется закончить этот разговор и уйти. Желание настолько сильное, что оно буквально бросается в глаза, если смотреть со стороны. И Петтигрю это замечает, просто не может не замечать — от того и закусывает губу, прямо в такт стремительно усиливающейся неловкости.              — Что-то ещё?              — Я… насчёт… Я насчёт общего проекта… — продолжает Петтигрю, все так же не поднимая взгляд. — Когда можно будет… ну… по… позаниматься?..              — В библиотеке, — бросает Габриэль торопливо. — Время подберу и скажу позже.        И, не дожидаясь ответа, обходит Петтигрю, идя быстрым шагом дальше, надеясь, что в этот раз он не станет догонять.