Песня висячей скалы

      1925 год, провинция Чолла-Намдо.

      Страх его как хлыст, сверкающий в свете луны, заставил подняться на слабых ногах и бежать назад в объятия уютного сада. Спрятаться под сотней пуховых одеял, укутать себя их сладостной негой.       Назад — в сказочный лес.       Образ хозяина дома во тьме бушующих вод, был страшен не безобразием. Он пугал неизведанной тьмой, что хранилась за стенами поместья, которое так сладостно для омеги пахло розами днём и так больно обжигало холодом ночью.       Он бежал, ступая окровавленными ногами по острым садовым камням, не замечая, как ветви хлещут его по щекам. Голова налилась свинцом и всё вокруг кружилось в удушающем, гнетущем душу кошмаре. Бархатный халат лип к мокрой спине, испарина катилась сотней жемчужин по тонкой и бледной шее. Воздух заставил его представить, как сейчас он споткнётся о выступающий сук и сломает её — станет частью этой земли.       Он чувствовал на себе взгляд тысячи глаз — то были скалы, волны, деревья...       Он не представлял, что способен ощущать так много, так остро.             Ему показалось: здесь его место.       Ужас и предвкушение уже пустили свои корни глубоко в душу омеги. Лицо главы дома Чон, покрытое шрамами, в полуночной тьме, отпечаталось крепко на дне глазниц. Как черное зеркало, от которого не отвести взгляда.       Омега разразился пронзительным хохотом и небо зарыдало ему в такт. Молния расправила свои жилистые крылья и сквозь облака побежали серебристые, рваные строчки. Те отразились в глазах. Опрокинули свет на его, искаженные безумием, губы.       Лишь на миг он понял, что сидит на коленях посреди сада. Кисти рук его по ладонь в прудовой воде, рыбы кружат вокруг запястий. Пальцы зарываются глубоко в землю: хотят вырвать её внутренности с корнем.       Он прислонился ухом к камням и стал слушать.       Он слышал.       Гул — тихий, но грозный. Как топот сотни коней вдалеке. Как надвигающееся войско — необузданное и дикое, сметающее всё на своём пути.       Песня висячей скалы.       — Тэхён, — голос — спокойный и прохладный... Он доносился из глубины сада и приближался всё ближе. Голова омеги опрокинулась как у сломанной куклы. Он обернулся, пытаясь подняться. Но тело больше не слушалось его.       С каждым мгновением он чувствовал, как исчезает.       И он был рад.       Хозяин дома явил себя его взору, спустился перед ним на колени. Как во сне. Тэхён продолжал смотреть на него не своими глазами.       То были глаза змеи.       Стеклянный звук заполнил пространство, оглушая омегу, заставляя его скорчиться от боли и издать неистовый вопль.       Ему показалось: прошла целая вечность. И вечность эта изменила его.              Капли дождя зависли в воздухе как хрустальные бусы. Ладони омеги сами схватили лицо Господина железной хваткой.       И альфа не смел пошевелиться.       Омега видел, как вода стекает вниз по прилипшим к лицу волосам, как прокатываются по коже, что была так безупречна... Он читал истину своими пальцами.              Он провёл ими по щекам альфы, который казался тигром, обращенным в домашнюю кошку.       Тэхён усмехнулся.              — Гладкая... — прохрипел омега, — красивый...       — Что... что, Тэхён? — голос альфы прозвучал вдалеке.       — Ты... ты тоже слышишь его, — голос омеги глубокий, но твердый, наполнен был запахом хвои и соли. Звучал твёрдо и откровенно, пока пальцы его в миг не ослабли, а глаза в удивлении не распахнулись.              Время, что, казалось, остановилось на миг, понеслось вперед с новой силой.              — У тебя кровь, — голос альфы снова звучал четко и ясно.              Хрустальные бусины посыпались на садовую землю.              Тэхён ощутил как земля уходит из под ног и руки хозяина имения становятся ему постелью. Казалось, вот-вот сознание покинет его и всё произошедшее станет лишь удивительным сном. Он хватался за каждый фрагмент как за самое настоящее, что случалось с ним в жизни.       — Постой, — прошептал омега. Он снова поднёс к лицу Чонгука тонкие, окоченевшие пальцы.       Медленно и осторожно он провёл подушечками по скуле альфы, очертил нос, губы, спустился на шею — туда, где тянулась кровавой грядой безобразная рана. Она пускала свои щупальца вниз по коже, простиралась от самого нутра до кончиков пальцев, что в свете дня скрывались под черной перчаткой. Ладонь Тэхёна коснулась ключиц покрытых бугристой кожей.       Альфа вздрогнул под ладонью омеги. Глаза его, до сих пор обжигающие холодом, заблестели от влаги, предавая своего хозяина, заставляя сложить оружие.       В прикосновениях этих не было вожделения, там была лишь печаль.       Там была скорбь.       Там было сострадание.       Будто руки, что доселе не знали тяжести и забот, могли проникнуть по локоть в чан с горечью и достать оттуда уголек, что когда-то был сердцем.              Омега поймал альфу в капкан, который тот давно выставил сам для себя. И сейчас глаза того — два черных озера, на которые надвигалась луна, впервые смотрели прямо на него.       А когда она наконец взошла, омега провалился в тёмные воды.       Укрыв его теплым покрывалом, сотканным из вечности, тьма забрала его бездыханное тело с собой.

***

      Воспоминания как пылинки, кружащие в свете лампы — ускользали от него всё дальше и дальше. Пока не истончились совсем. И стоило Тэхёну лишь провести пальцами в воздухе, открыв затуманенные глаза навстречу ночи — как их не стало. Лишь скользкие щупальца стыда ползли вверх по рукам, а кончики пальцев горели.       — Я видел... я, кажется, видел тебя! Я был у моря... был в саду... Карпы... они танцевали... — протянул он, будто сквозь туман, разглядев в утренних сумерках лицо Господина.       Казалось, остатки пьянящего морского воздуха в легких, все еще играли с ним в свои дикие игры.       — Тебе приснилось, — поднял на него глаза альфа. Он приблизился, беря ступню омеги в ладонь, — я здесь. Ты сам всё видишь, — он мягко вытер подошву полотенцем, оставив на белоснежной ткани кровавый развод. Смочил ткань в теплой воде и принялся осторожно омывать ноги омеги.       — Но… что... что я делал на улице…       — Никогда не ходил во сне?       — Никогда…       — Никогда не знаешь, когда начнешь, — мягко улыбнулся альфа.       Чудное, одичалое место и правда заставило его видеть странные вещи.       — Чонгук, — сказал омега, смакуя это имя на своих губах впервые.       Альфа посмотрел на него и мягкость, которую омега увидел в его взгляде мгновение назад, испарилась. Наступающее утро показалось холодным и серым. Дождь закончился. Только запах его сочился сквозь окна и двери.       — Отвези меня в город, — выдохнул омега, — молю…       — Завтра. — кивнул в ответ Господин, — Прости. Тебе, должно быть, стало здесь совсем скучно и одиноко.       Хозяин дома промыл его раны, аккуратно перевязал ему ступни и удалился прочь.       Ни одного лишнего взгляда, ни одного неверного поворота головы. Но не смотря на свой стойкий вид, Тэхён думал: альфа хрупок.       Чувствительная кожа, испещренная раной всё ещё ощущалась на кончиках его пальцев.       Подложив ладонь себе под щеку, омега уснул и всё, что он видел… или не видел он этой ночью, уносилось в чертоги забвения. Он был не в себе. Он вспомнил: он здесь для жизни — безбедной, радостной и красивой — приносящей почет его славному имени Ким.       Как только сознание покинуло его , в мысли прокрались прерывистые вздохи широкой груди, прикрытой полами крестьянского одеяния, длинные мокрые пряди скрывающие темные глаза, полные пустоты. Лицо, скрытое за маской, сотканной из, переливающихся в свете луны, тонких шрамов…       Сегодня бездна посмотрела на Тэхёна в ответ.       И ему не захотелось отводить взгляда.              Утро пришло в долину.

***

      Автомобиль двигался по серпантину в сторону прибрежного городка, что ютился в махровых лапах гор, обнимавших его.       На пассажирском сидение они были так близко друг к другу. Но расстояния что их разделяли были огромны— они измерялись количеством опущенных взглядов и кинутых невзначай дежурных фраз.        Тэхён смотрел вдаль — на скалистые камни, которые обрамляли собой лагуну под ногами горы, на облака и клубы серого дыма, что поднимался высоко над землей, на гребни из заводских труб, царапающих собой небеса. Тэхён понимал: поместье Чон жило не одним табаком. Оно, правда, было отделено от внешнего мира стеной: как видимой — из гор-исполинов и покрывала, сотканного из мохнатого леса; так и изгородью из тайны, не заметной глазу.       По дороге мимо чайного поля он заметил на обочине женщину. В руках у неё — мотыга. Она силилась выдрать с корнем сорняк и когда нагнулась, омега заметил, что к спине её привязан ребёнок. На секунду она подняла опухшие глаза и посмотрела на проезжающую мимо машину.       На вид ей было не больше тридцати лет, но на омегу глядела старуха.       Тэхён хотел ненавидеть отца за то, что тот продал его в семью Чон... За то, что сердце его закрылось на железный засов. За то, что сломался.       Теперь он был благодарен ему.       И ненавидел себя — за то, что был слеп.       Оленёнку пора было покинуть сказочный лес.       — Остановите! — выпалил он.       — Тэхён? — в недоумении взглянул на него Господин.       — Я... я сейчас, — ответил омега.       Он выбежал из автомобиля на обочину и подошел к женщине.       Тридцать йен — последние его деньги. Он протянул ей шелковый мешочек. Крестьянка посмотрела в испуге и замахала руками.       — Прошу, возьмите! Покормите малыша...       На мгновение показалось, лицо её озарила улыбка... Но не облегчения, а недоумения и еле уловимой горечи. Такая бывает когда смотришь на детей, что играют с обломками военной техники и примеряют расплавленные солдатские каски.       Она взяла деньги.       — Спасибо, дитя, — она благодарила не за горсть монет. Большую часть захватчики всё равно заберут на налоги.       Она благодарила его за наивность и за светлую, чистую веру в лучший мир — мир в котором дракон и собака не разрывали утреннюю свежесть на части, оставляя после себя лишь погибель.       Мир, в котором её старший брат не разбросан по кускам на границе с Цин, а её новорожденный первенец не зарыт глубоко в земле под деревом вишни.

***

      Голова омеги все ещё казалась чугунной, а порез на щеке неприятно колол морской ветер, разносящий повсюду мелкую соль.       В мыслях его промелькнул дядя Юнги.       Как жаль, что его сейчас его не было рядом. Тишина главы Чон была хладной землей, не пробиваемой ни одним снарядом. Она вбирала в себя.       Ему не хватало тишины дяди — укутывающей своей мудростью и невысказанной печалью. Тишина человека, который добровольно отказался быть участником, но был зрителем — внимательным и чутким.       — Как только устанешь, скажи мне или Намджуну, и мы поедем обратно, — хозяин имения подставил омеге плечо, когда тот выходил из автомобиля. Ступни все ещё болели — каждое движение он совершал, ступая по полю из игл, двигался осторожно, но всё больнее шаг за шагом.       Взгляд омеги упал на собственную тень, отбрасываемую под колеса автомобиля. Тэхёну показалось: возможно, она жила жизнь куда более яркую, чем он сам.       Он ничего не сказал в ответ, кроме тихого:       — Спасибо, Чонгук… — он сам не заметил как снова назвал это имя.       Хозяин дома не ответил ему. Будто имя это не значило ничего.       Или значило слишком много.

***

      Базарная улица пахла медом и маслом сезама. Женщина за прилавком с якгвой протянула красивому дворянину сладкий, лоснящийся на солнце цветок.       Тэхён шел вдоль торговых рядов, неспешно откусывая таящую сладость. Он смотрел, как мед стекает с тонких пальцев, как пачкает их, оставляет липкими.              Он ощущал на себе десятки взглядов. Чувствовал себя насекомым, пойманным детьми в глиняный горшок.       Он бежит по кругу и ему не найти путь наружу. Он задохнется так ни разу и не увидев света.       Омега чувствовал, что он всего лишь актёр в тщательно продуманном, спектакле.       И ему не разгадать его замысла.       Раньше за спиной его были глаза отца. Теперь это были глаза помещика. Сквозь пелену он слышал жужжание толпы. Лица людей казались ему размытыми масками.       Из леса всё казалось ему далёким...       Омега задавался вопросом: что будет, если сбежать, затеряться в толпе прохожих? Мысли эти преследовали его и раньше — в Кёнсоне.       Хотел ли того же человек за его спиной...       Он обернулся.       Глава Чон подал милостыню безногому старику на коляске.       Свист, как острый солнечный луч пронзил насквозь серую мглу вокруг. Бой чхангу задавал ритм биения сердца беспокойной толпы. Тысяча звуков в мгновение обрушилась на Тэхёна. А свет ударил ему в глаза.       Из-за спин зевак он заметил красную маску с рогами демона и, растянутым в гримасе, зубастым ртом. Человек не сводил с него взгялда, пока не скрылся в толпе других масок.       Посреди площади пятеро мужчин готовились исполнять тхальчум. Рукава их одеяний волочились по сухой земле, поднимая песчинки в воздух.       — А НУ! НЕ СПЛЯСАТЬ ЛИ? — выкрикнул мужчина в маске по середине.       — А СПЛЯШЕМ! — хором ответили остальные.       Солнечное облако укутало их со всех сторон.       Представление началось.       Один из участников действа заиграл на хэгыме отрывисто и задорно. Мужчины двигались как хищные птицы, рассекали крыльями одежд воздух, подражая повадкам дивных, диких существ. Подпрыгивали на невероятную высоту, будто тела их не весили ничего.       Зрелище это захватило Тэхёна, заставило его проснуться.       Заставило показаться на мгновение из леса.       В середине круга танцоров оказался маленький мужчина в маске, дворянском головном уборе и черном плаще.       Тот самый.       — ЧЕГО ЖЕЛАЕШЬ, СТАРЫЙ ПАНСУ! — воскликнули хором артисты.       — Желаю я, чтобы покорились мне волны! — запел человек в середине.       — ДА БУДЕТ ТАК! — отозвались остальные в масках и сделали движение похожее на взмах меча.       — Желаю я, чтобы покорились мне ветра, что гонят волны эти на скалы!       Голос мужчины звучал громогласно, но высоко. Он пронзал собой тяжелый и влажный воздух, а толпа заливалась смехом. Им казалось, будто это дитя пытается походить на грозного колдуна-пансу.       Тэхён же увидел в нём... Себя. Другого себя.       — ДА БУДЕТ ТАК! — ещё один взмах меча.       — Желаю я, чтобы скалы мне покорились!       Тэхён ожидал такого-же ответа, но вместо этого артисты упали навзничь вокруг колдуна и затрясли конечностями в такт набиравшему быстроту, барабанному бою.       Маленький человек закружился.       Как крылья гигантской птицы, распахнул он свои белоснежные рукава. Как змея скинул свою накидку на землю. Из горла его полилась песня. Звуки эти — не человеческие — похожие на пение птиц, на шипение змей, на вой волков, на стрёкот цикад. Животные и дикие — они заполнили всё вокруг. Разрушая на своём пути, дурманящие душу, чары, они были живительным нектаром на иссохших губах. В них были и жажда, и голод, и вожделение, и гнев. Танцем этим он очаровывал народ и отдавал ему всё без остатка.       Толпа разразилась десятками возгласов восхищения. Танцор, и правда, вздымался ввысь, готовый укрыть всех своими крыльями — спрятать от войны, потери и голода.        Омега не мог разглядеть глаз за маской, но знал: сейчас взгляд их обращен к нему. Движения юноши сделались извилистыми и резкими — будто проворная куница высматривала свою добычу, готовилась совершить свой прыжок.       Тэхён улыбнулся.       В теле маленького человека было так много свободы.              Наблюдая за причудливым действием, Тэхён забыл о Господине, что стоял совсем рядом. Омега поднял глаза и увидел, как тот тоже не отводит своих от танцора.       А тот продолжал кружиться, пока не свалился навзничь. Дышал глубоко и отрывисто. Тэхён, казалось, чувствует его дыхание и дышит вместе с ним.       Что такое свобода? Возможно, он узрел её только что…       Он робко положил руку на плечо альфы и почувствовал под пальцами дрожь. Что-то бурлило внутри у человека-скалы.       — Пойдём, — опомнился тот, и поворачиваясь прочь от уличных артистов, бросил им под ноги мешочек полный монет.       — Нехорошо, Господин! Ой нехорошо! Разве тхальчум не стоит больше? — тонко пропел юноша в костюме.       Он звучал как подросток, что дразнит взрослого.       Альфа не ответил артисту. Лишь бросил еще монет.       — Благодарствую, о великодушный Пансу!       Господин Чон кинул обжигающий взгляд на танцора. В глазах его закружился вихрь из искр, так и норовящий выпрыгнуть и обжечь парня в маске.       Колкая ярость, полная раздражения, осела в сухом воздухе вязкой пылью.       За всё то короткое время, что Тэхён провёл в Чолла-Намдо, только однажды он видел хозяина поместья таким.       Гоподин Чон, прикрыв на мгновение глаза, сделал выдох и последовал дальше, пуская вперед себя Тэхёна.       Омега же обернулся еще раз посмотреть на загадочного юношу.       Тот растворился в толпе — как чудное приключение, которое переживаешь во сне и помнишь потом весь день.

***

      — Заколку для прекрасного омеги? — услышал он мягкий голос продавца украшений. На прилавке лежали традиционные заколки, кольца, ожерелья с монетами на удачу, и гребни. Один украшала собой белая лилия.       Изящная вещица.       Тэхён хотел бы купить её себе сам, но у него не было своих денег. Он не подал виду, что она приглянулась ему, чтобы господин Чон не понял этого.       Пусть лучше она останется недостижимой, такой же — как и свобода.              В миг перед ним возникла призрачная рука и выхватила гребень с прилавка. Вторая рука обхватила запястье Тэхёна и стремительно рванула его в сторону. Омега споткнулся о носки собственных туфель.       Глаза его врезались в спину, облаченную в белую рубаху для тхальчума.       Они пустились бежать.       Вскрик не успел вырваться из горла Тэхёна, когда мимо глаз уже проносились десятки палаток, блюда с фруктами опрокидывались на землю. По ней катились шляпы, свертки, склянки, ступки… Крохотный вор в маске, держа Тэхёна за руку крепко и цепко, выхватывал по паре кусочков каждой сладости у уличных торговцев. Он был проворен и быстр — как птица, для которой все вокруг — всего лишь медленные и неповоротливые туши. Песок вихрем забирался Тэхёну в уши и ноздри.       Запястье ныло и он чувствовал как раны на его ступнях снова открылись, как горячая кровь хлынула на кожу заграничных туфель. Тэхён пытался остановится, вырваться. Но знал... А может, решил, что это будет безуспешно.       На мгновение он поддался неистовому движению. Он видел и собственную тень, бегущую рядом с ним.       Она ликовала, хлопала в ладоши — рукоплескала вихрю, коим показался ему неизвестный.       Незнакомец увлёк его вглубь рядов из глинобитных крестьянских домишек. Он резко остановился в узком проходе между стен и не скрывая грубости, выплюнул прямо в лицо Тэхёну:       — Стой.       — К...кто вы? Вы делаете мне больно! — попытался противостоять омега. Крик его был глухим и жалобным, как у ягнёнка в цепких лапах степной лесы. На голове он ощутил железную хватку раскаленных железных щипцов — крохотных на вид пальцев.       Как щенка, незнакомец развернул лицо Тэхёна по направлению к улице, что выглядывала из-за рабских ханоков. Как мышь в лапах ястреба, он трепыхался и давил свои слезы.       И всё же, он чувствовал себя живым. Сердце заходилось в ритме чхангу, прямо как на базарной площади. По коже, звуками струнных, бежали мурашки.       — Отпустите, прошу...       — Смотри, — процедил незнакомец сквозь зубы ядовито, раздраженно, с обидой…       — Дядя... — шепотом упало с губ Тэхёна.       Перед глазами его предстал дядя Юнги вместе с парой слуг из поместья. За спинами их стояли холщовые мешки с рисом.       Из хижин напротив навстречу дяде стали выходить люди — женщины, старики, дети… Тела их — исхудалые, в потрёпанных и свисающих с костлявых плеч ханбоках, двигались почти неслышно, будто не касаясь земли. С юных голов смотрели лица стариков, с лиц пожилых — глаза мертвецов, которым уже нечего терять и не о чем просить.       Юнги взял в свои руки кисти старика, а потом положил к ногам его мешок, сгибаясь в поклоне по пояс.       Не было никакой тайны — была лишь иллюзия. Рис в поместье Чон был пылью. Здесь он был золотом.       Не было никакой магии. Была лишь война…       Из глаз Тэхёна покатились тяжелые слезы. Камнями они потянули его к земле.       Хватка ослабла. Он услышал сдавленных шёпот. Ребёнок в маске шептал:       — Это всё ложь… Женщина, что продала тебе якгву, похоронила дочку неделю назад. — голос его с каждой фразой наполнялся обидой, — Её внутренности распухли. Она... она заснула и не проснулась... Она не ела месяц! — почти взревел незнакомец, — смотри... Что за спектакль для тебя устроил твой женишок-предатель... Смотри! — продолжал человек в маске, хватаясь за Тэхёна.       Омега плакал, оперевшись щекой о холодную твердую стену.       Слёзы его рисовали не глине полоски и падали вниз, впитывались в каменистую почву.       — П...почему он предатель? — прошептал он.       — Ты думал, он не заодно с чужаками? — процедил незнакомец горько, сквозь усмешку, — Это они отбирают каждую чертову йену на свою убогую войну! Это они увозят альф из деревни на завод. Собаки. Колонизаторы. И мамаша их была из этих... Из-за них погибла Чевон… — голос его затих как чайник на газовой горелке.       Всё, что видел перед собой Тэхён — маску. Впервые в жизни, он посмотрел в глаза действительности прямо — а не сквозь газетные снимки. Он увидел голод, а не отсутствие новых костюмов и духов. Услышал выстрелы и взрывы так, как не мог услышать через радиоприёмник.       Ким Тэхёна никогда это не касалось.       Глаза, смотрящие на него из прорезей маски, заблестели. А губы, он был уверен в этом: задрожали.       Перед ним, всего лишь, голодный ребёнок, вынужденный зарабатывать на жизнь уличным танцем.       Омега снова презирал себя за наивность.

***

      Неизвестный отпустил его, отвернулся и сполз вниз по стене. Сделал выдох и повернулся к Тэхёну:       — Я знаю, ты отдал Сохи целое состояние сегодня, — смешок вырвался из под маски.        Мгновение назад омеге было страшно и горько. Теперь ему было легко. Он будто знал этого юношу уже давно, хотя он ни разу не видел его лица.       — Глупый, — выдохнул тот, — и откуда ты такой взялся... Молчи, — он не дал Тэхёну ответить, — я знаю. Ты из Кёнсона. И имя твоё я тоже знаю. Тэхён, — он замешкался, — красивое...       — Та женщина… женщина в поле, — тихо промямлил Тэхён, — ребенок, он выглядел…       — Он выглядел голодным! И ты подумал, что 30 йен спасут их? Да это целое состояние! Это доставит им неприятности, если не убьёт… Ты думаешь, японцы не узнают об этом? — засмеялся парень, — твой жених, — на этом слове голос его дрогнул, — ты думаешь, просто так у вас, на чертовом роге, всегда есть рис, говядина и заграничный мармелад? Это всё налоги от здешних крестьян! Чужаки забирают почти всё до последнего сена! Из тех тридцати йен, что ты отдал Сохи — отберут большую часть! — он выдохнул в раздражении, — И всё же, одна йена лучше чем ничего…       Тэхён услышал его улыбку.       — Я думал, ты высокомерный павлин... Думал... напугать тебя. Думал разозлить Чона. Он устроил для тебя весь этот цирк…       — Но почему… Постой... Но дядя Юнги! Он ведь тоже часть семьи Чон! Неужели и он…       —  Дядя Юнги никогда не был Чоном, — в голосе юноши была твёрдость, — он вырос на улице, как и я…       — Но его брат…       — Старый ублюдок Джихан? — голос незнакомца резал как сталь, но он продолжил спокойно , — они не родные братья. Дядю вырастили кисэн. Он добился всего сам! Он мог бы уехать куда угодно! Хоть за океан… Но он остался ради них… ради этого проклятого поместья.       — Я всегда думал, что Мин Юнги янбан…       — Я знаю только, что мама дяди была шаманкой, — вдруг парень пригнулся и зашептал, — Смотри! Он уходит.       Снова схватив за руку Тэхёна, они побежали вслед за дядей Юнги, вдоль широкой тропы, к огромным воротам. Тэхён хотел вырваться, но не стал. Он давно не чувствовал себя причастным к чему-то. Они следовали за дядей шаг за шагом, как проворные звери прошмыгивая сквозь пролеты между домами. Тэхён ощутил себя частью приключения, которое проживаешь вместе друзьями.       У него никогда не было друзей...       Они остановились у ворот. Обычно за такими проживали государственные чиновники.       На белом полотне сияло и трепетало от морского ветра, восходящее солнце. Изнутри не доносилось ни звука. Место это казалось мёртвым.       Дядя резко обернулся. И юноша рядом с Тэхёном издал невнятный писк, почти выдавая их шалость. В глубине души Тэхён знал: им не обмануть Юнги. Это они — палочки для Юта в его руках, его шахматные фигуры.       Так хорошо он уже чувствовал этого человека. Он восхищался Юнги.       И он уже любил его.       Как ребенок может любить родителя, или как племянник дядю.       В миг, неизвестный, всё еще веря, что они остаются незаметными, схватил омегу за плечи и они скрылись за одной из каменных стен.       Тэхён всё еще был напуган. Но интерес его был сильнее. Что-то было не так с этим маленьким человеком и прямо сейчас он был намерен раскрыть еще одну тайну долины.       Он резко потянул за маску и та свалилась на землю.       Прижав Тэхёна к стене неизвестного поместья, на него, запыхавшись, смотрел хрупкий юноша с миловидным лицом.       На него, как в зеркало, с укором смотрел юный омега.              Глаза его сузились как у лисицы а губы надулись, и Тэхёну показалось будто он обидел ребенка.       — Шшшш… — прошипел парнишка и приложил палец к губам Тэхёна, — он всё еще здесь!       Пансу с уличного представления. Это и правда был голос молодого парня — омеги, что выступал на площади в роли старого шамана, в костюме альфы...       «Небылица, да и только», — пронеслось в голове у Тэхёна и он робко улыбнулся.       — Так кто ты такой? — выдавил он из себя тихо.       Парень бесцеремонно схватил его лицо в крохотные, почти детские, ладошки.       — Моё имя — Чимин, — представился он и провел большим пальцем по порезу на щеке омеги Ким, — я из дома кисэн.       — Я живу там с нунами, — вся резкость его растворилась в воздухе, как только маска спала с его лица, — Хённим, точнее дядя Юнги, и вырастил меня.       — Дядя Юнги был кисэн? — изумление не покидало Тэхёна.       — Дядя сориккун! А это уличное искусство, если ты не знал! — он усмехнулся, — что это у тебя? — он снова коснулся щеки омеги.       — Поранился, — отрезал Тэхён и сам не заметил как взял парня за запястья. Почему-то прикосновения его казались ему теплыми.       Тепла — вот чего не было в особняке семейства Чон…       Тэхён затих в исступлении.       Тэхён был готов задать свои вопросы, но палец Чимина вдруг оказался на его еле прикрытых губах. Он снял сахар, что всё еще остался на них от якгвы и облизал его.       — Ммммм... — в удовольствии промычал он, — Вот это, пожалуй, лучшая часть представления...              Шаги стали слышны совсем близко и Чимин утянул Тэхёна дальше, в проём — за ворота.       Старое губернаторское поместье, отпечатанное японскими войсками, смотрело на Тэхёна выжженными черными окнами и пустыми холодными стенами.       Ханок был сожжен изнутри, но всё ещё пригоден для жизни… Тэхён не заметил этого сразу — на прилежащей улице все дома пустовали.       Скрип главных ворот заставил их встрепенуться. Чимин потянул Тэхёна вниз — за лестницу.       Из проёма показалась крохотная макушка с копной белоснежных волос…       — Дя.. — собирался крикнуть Тэхён. Только Чимин заткнул ему рот, прикрыв своей ладонью.       — Тсс! Замолчи и смотри, лисёнок! — прошипел он.       — Сам ты лисёнок! — Тзхён опомнился, когда эти слова уже вылетели из его рта.       Он смотрел всю свою жизнь, но видеть, кажется, научился, только сейчас.       Дядя Юнги нес с собой в руках сверток. Он подошел к главным дверям дома, положил его на камни и развернул.       На дне блестели, крохотного размера, алые туфли… Невероятной красоты и искусной работы.       Подарок.       На мгновение пожилой омега закрыл глаза, и опустился на колени…       — Что он… — недоуменно выдавил из себя Тэхён.       Юнги совершал сэбэ.       Маленькое тело дяди застыло в поклоне. Он стоял коленями в холодной, бесплодной земле. Он смотрел вниз как покорная статуя. Он не дышал. Пальцы касались свертка.       Тэхен был уверен, что видел как глаза дяди блестели от слез, когда тот поднялся и скрылся за воротами погорелого дома.       Омега был благодарен крохотному и наглому мальчишке за то, что тот позволил ему увидеть нечто по-настоящему важное. Одна часть разума твердила ему, что это было бестактно, неуместно и глупо… Вторгаться в личные дела его новых сожителей.. Его новой семьи… Но иная — та часть, что жаждала большего — сейчас ликовала. Она воспевала свободный и беспринципный нрав омеги, что сидел рядом.       Его нрав не смогли бы сдержать стены богатого европейского дома.       — Чего застыл! Сюда иди, лисичка! — позвал его к себе Чимин, который уже ухватился за одну красную туфельку и швырнул свой старый гомусин на землю.       — Вот это да! Как из дворца императора! — обул он одну и стал рассматривать как та переливалась в солнечных лучах.       — Генерал-губернатора... — промямлил Тэхён, а потом в миг потерял самообладание. — Что… что ты делаешь! Это же не тебе!       — А кому? Что-то я никого тут не вижу!       — Не знаю! Но это неправильно! — Тэхен подбежал и схватил Чимина за крохотную ступню, стягивая туфлю.       Обувь, правда, была сказочно красива …       — Ай! Слыхал я, что ты тот ещё жеманный столичный омежка! — прошипел Чимин.       — Что? — в Тэхёне проснулась… ярость. Впервые за долгие годы.              Впервые в жизни.       — Да! Небось исполняешь всё, что тебе велит достопочтенный Господин Чон! В вашем чудесном особняка на холме! Послушный омежка!       Тэхёну было нечем возразить. Но он почувствовал бодрящее, воодушевляющее негодование.       — Знаешь что? Бери! Хватай свои туфли и пойдем отсюда! Жуткое место...       Чимин заулыбался мягко, солнечно и нетерпеливо. Схватил сверток и прижал к груди обеими руками.       — Прости... ну не дуйся! Просто эти мне нравятся даже больше чем те, что были в прошлом году…       — В прошлом году?! Это что же… каждый год дядя носит сюда по паре туфель и ты их нагло воруешь!       — Да зачем они покойникам сдались!       — Ну нельзя же так! Постой… покойникам?       — Ну да… это же особняк семьи Пак, которая сгинула здесь 18 лет назад то ли от хвори, то ли от чего еще… все же знают…       Тэхён понял, в очередной раз, как мало знает об этом месте. И всё же, тайны эти будоражили в нём любопытство. Чимин заразил его своим озорством.       Так бывает, когда находишь нового друга.       — Постой-ка! — Чимин стал шарить по своим рукавам, — На, держи!       Он протянул Тэхёну гребень с лилией. Тот самый.       Свобода.       — Ну же возьми! Это тебе!       — Но он же... украден...       — Хочешь сам вернуть его в лавку? — хитро улыбнулся Чимин.              Тэхён бы не смог посмотреть в глаза ни одному человеку на базаре. Не после того, что узнал...       — Если подумать, это всё итак принадлежит тебе... Как и всё в городе, Господин! — засмеялся Чимин.       — Не зови меня так! И отдай! — Тэхён разозлился и выхватил побрякушку из рук парнишки.       — То-то же! Гляди-ка, теперь ты тоже воришка! Беру свои слова обратно! Ты больше не жеманный столичный омежка! — Чимин улыбнулся так тепло и открыто, что сердце Тэхёна облилось сладкой патокой.       Они засмеялись.       Так тоже бывает, когда находишь нового друга.       

***

      Юнги стоял на крыльце «Дома белых лилий» вместе с юными альфами — конюхами из поместья. Он подставлял лицо бледному полуденному солнцу, прежде чем отправиться в сторону трущоб.       Каждый закоулок, каждая крыша, каждый камешек под ногами, были ему знакомы. Он вдыхал запах пустоты и сломы — смрад нищеты — будто это был аромат самых изысканных духов. Аромат времени, когда он был жив и по-настоящему, свободен.              Аромат времени, когда он ещё не совершил всего того, что совершил.       Здесь он мог на мгновение отбросить всё, что тянуло душу его в бездну и притвориться, что он снова дворовый мальчишка, невиданной красоты и непревзойденного таланта.       Цветок лотоса, распустившийся по колено в грязи и по шею — в войне.       Он не заметил, как начал перескакивать из стороны в сторону, считая, сколько широких прыжков потребуется, чтобы преодолеть улицу.              Точно так же он делал это тридцать лет назад.       Узелок в его руке подлетал вверх раз за разом, звеня своим содержимым. И звук этот был так похож на перезвон ветряных колокольчиков у входа в дом кисэн. Точно так же они звенели в ту ночь, когда он — голодный и уставший, восьмилетний мальчишка, просил на пороге «Дома белых лилий» кров и миску риса.       Теперь он — просто старик. Наверное, так думали юноши из поместья, следовавшие за ним по пятам.              Так хотелось думать и ему самому.       Он заметил, как кто-то прошмыгнул в проёме между домами, и это заставило его улыбнуться.       «Я не виню тебя. Мораль — это роскошь. Но отняв сегодня у кого-то — жди, что завтра заберут у тебя. Я желаю, чтобы роскошь эта стала тебе доступной.»       Тогда он хотел сплюнуть учителю под ноги. Выкрикнуть, что тот ничего не понимает.       «Сонбэ…» — произнесённое когда-то его собственным голосом, бабочкой присело ему на плечо. Как давно он не произносил этого слова…       Улыбка тронула уголки его губ, а глаза мгновенно наполнились влагой.       Бабочка упорхнула.       Голос его — растворился во времени.       Роскошь эта была доступна Юнги уже много лет. Но позволять себе её он начал — только теперь.       Раздав крестьянам рис, он отпустил альф и направился дальше — к дому, который однажды сгорел на его глазах.       Первая святыня на пути его «паломничества».       Дар искупления. Крохотные туфли. Последнее, что он мог сделать.       Он склонился в сэбэ, и пальцы его зарылись в черную землю. Грудь сковало жгутом боли и вины — так же, как тогда.       Это заставило его рухнуть, замарать расшитый птицами ханбок, небесного цвета.       Гнев сменился скорбью в одно мгновение.       И мгновение это — отныне длилось для него вечно.       Лицо омеги исказилось гримасой нестерпимой боли. Будто десять ритуальных ножей пронзили его хрупкую, дрожащую спину.       Он не покажет её никому. Ни двум любопытным омежкам, что прячутся за лестницей. Ни двум альфам, ради которых он всё ещё на этой земле.       Ни тому, кто стал его сутью с того самого дня — отдающегося в черепной коробке криками рабов, предстающего перед ним по ночам как крохотные руки, которые, почернев, вновь превращаются в пыль и уносятся морским ветром туда, где им больше не придётся страдать.       Как детские ноги, которым никогда не примерить прекрасных туфель.       Прикрыв за собой ворота, он вытер шелковым платком слёзы и услышал голоса Тэхёна и Чимина за стеной.       Он сдавленно усмехнулся, ведь знал знал: туфли снова исчезнут.       И он позволит им это.       Он любит этого мальчишку как своего.       Юнги поднял взгляд, чтобы увидеть вдали фигуру главы поместья Чон. Тот был так похож на крупную чёрную птицу. Юнги же знал: на самом деле он — просто птенец.              Воронёнок, который до сих пор ищет свою мать.       Дитя одинокое. Непонятое. Искалеченное.              Он пришёл за своим женихом. Ребёнок, играющий в помещика.       Пальцы Юнги невольно коснулись собственной шеи.       И этого ребёнка он тоже любит больше самой жизни.       — Еще год прошел. Ни о чем не жалеешь, птичка? — голос этот звучал так близко. Он всегда был где-то рядом, был его тенью. Юнги не знал, но был уверен, что обязательно снова услышит эти шаги.       Он напоминал Юнги о том, как сильно он мог ненавидеть. И о том — как сильно он мог любить...       

***

несколькими днями ранее, провинция Чолла-Намдо

      В тот день он завершил свои дела раньше. Утро провёл на складе, оценивая качество импортируемого товара, разбирался с документами на заводе. В обед была запланирована встреча с чиновниками, но он позволил себе не явиться. Ему опостылели эти собрания, целью которых была правительственная пропаганда.       — Мы на месте, Господин Чон, — услышал он голос Намджуна с водительского сидения автомобиля.       — Спасибо, Джун — буднично бросил он в ответ, — ты свободен. Можешь завтра быть выходным.       — До завтра, Господин, — ответ пришел незамедлительно. Как и всегда. Так просто.       Намджуну не нужна была свобода.       Глава поместья улыбнулся, когда смотрел вслед своему слуге, который как призрак поместья, возвращался в свою обитель.       Намджун появлялся рядом всегда, когда был нужен. Он будто бы, правда, был рождён, чтобы служить семейству и оберегать его обитателей.       Он готов был отдать жизнь за эту семью, а если требовалось — подарить смерть.       Глава Чон знал: в глубине души, Намджун любил его как брата.       И ненавидел — тоже как брата.       Никто из ныне живущих в поместье — не выбирал своей судьбы.       Совсем недавно он начал задаваться вопросом, заслужил ли он такого отношения к себе после того, на что пришлось пойти Намджуну из-за него... Заслужил ли он любовь своего названного дяди, который не бросил его, не отказался, хотя мог легко это сделать.       Заслужил ли он, стоять рядом с этими хорошими людьми.       Нет, он не заслужил. Не после всего, что он сделал.       Не после того, кем он стал...       Он сразу отправился к террасе, полагая, что найдёт там Юнги и своего жениха. Там не было пусто.       А потом он услышал его...       Лебедь.       Он не помнит, как сорвался с места, взлетел по лестнице вверх и по коридору в восточное крыло, а потом застыл на месте как вкопанный.       Темнота — её он помнит.       Мамин рояль.       Языки пламени ползли вверх по стенам, разливались по полу, карабкались вверх по портьерам, сжирая всё на своём пути. Пелена густого, едкого дыма предстала перед глазами, щипала, забиралась в ноздри, душила. Кисть руки и плечо обожгло адским пламенем, кожа начала набухать, лопаться, а где-то — чернеть.       Огонь... Его он помнит.       Она любила эту мелодию. Она так часто играла её сама. Такое маленькое, зыбкое воспоминание.       Минуты, когда они были счастливы и которые были так беспощадно отняты. Минуты её жизни, отнятые им самим.        Он может спрятаться в тысяче особняков на краю света, но никогда не сможет убежать от него.       Он никогда не сможет убежать от самого себя.       Очнулся он, когда уже вылетел из залы — после того, как рассвирепел и накричал на Тэхёна.       Глава семейства Чон сидел в своей спальне, склонив голову к коленям и скрепив за ней руки в замок.       Со скрипом, дверь отворилась.       Он так и не поднял головы. Увидел перед собой две крохотные ступни, обутые в гомусин. Сотню раз он уговаривал дядю пошить ему европейский костюм и купить добротные кожаные туфли. Только ханбок и Юнги были неразделимы. Он прожил в этой одежде всю жизнь, и в ней же, казалось, собирался уйти на тот свет.       Насколько упрямым может быть его немой дядя.       — Я знаю, о чем ты думаешь, дядя, — тихо произнёс Чон, — ты думаешь, я должен простить себя, должен отпустить прошлое... — он сделал выдох и опустил глаза, — прости дядя, но я думаю, уже поздно... — сдавленно прошептал он. — Как эта чертова скала, что была здесь до нас, до тебя, до отца, до него… — глаза его наполнились слезами, — и что будет и после нас... Так мои грехи будут нависать надо мной всю мою жизнь. Только смерть станет мне избавлением, дядя. Только смерть...       Юнги притянул к себе голову молодого альфы и крепко обнял его.       Воцарилась тишина, заглушаемая лишь задавленными всхлипами мальчишки, что жил в теле взрослого мужчины.

***

      Прикрыв глаза в ту ночь, он впервые за долгое время стал прислушиваться к шуму волн. Он нарастал и становился всё громче. Ему казалось, море уже плещется прямо за окном его спальни. Вышедшее из берегов, оно потопило всё вокруг и теперь явилось за ним.       Он готов был с радостью открыть для стихии свои объятия.       И всё же, он открывает глаза. Взгляд его ползет на темные портьеры, сквозь стены и заросли кустов садовых роз —  так любимых дядей.       Он пробирается за ворота корейского дома, чтобы встретить ответный взгляд. И он знает: на него смотрят в ответ глаза, что так похожи на его собственные.       Казалось, между ними всегда была зияющая пустотой, пропасть, залегшая в темных кругах под глазами мальчишек.       В одну ночь на небо взошли две луны, чтобы бороться — каждая со своим холодом внутри. Каждая со своим хаосом.       Пропастью этой была нелюбовь родителя к детям.       Они сами не знали как внезапно оказались на дне её вместе.        Израненные, злые и одинокие.              Дети.

***

1900 год, провинция Чолла-Намдо

             Никогда мгновения не тянуться так долго, как в детстве.       В семь лет мир видится огромной шкатулкой, полной секретов и диковинных, ярких предметов. Для него шкатулка эта была полна музыки, ведь он мог разложить по нотам шелест ветра, ритм, что отбивали волны о исполинские мысы. Ему казалось, каждый прибрежный камень, каждая сосна способны рассказать ему больше, чем сотня свитков и книжек, которые читал им дядя.       Ему просто надо было слушать.        На берегу он нашел сухую ветку и, держа её в руках, прислушался снова.       Дядя рассказывал о том, как разодетые в яркие одежды, шаманы, слушали шепот скал, как они общались с духами леса, танцевали с ними. И как те делились с ними своими секретами.       — ХЁЁЁН! — услышал он протяжное, сквозь шепот заходящихся волн.       И снова:       — ХЁЁЁН! Вот ты где! — неуклюжие шаги брата настигли его и угловатое его тело плюхнулось прямо рядом с ним на песок.              Они лежали накрест. Прямо как на картах, которые отец привез из-за моря.       Они были как две капли воды — черной масти. Худые, но пухлощекие, большеглазые мальчишки-альфы.       Ясные взгляды обращены к небу.        Чонгук всегда был таким.       Их разделяли всего лишь мгновения, но он всё равно называл его «хён». Казалось, он всегда ищет поддержки брата, ищет его защиты. Всегда бегает глазками вдоль горизонта в поисках своего тихого хёна.       — Джиук-хён! Почему ты спрятался тут?       — Не знаю, Чонгук-а… я…       Брат повернулся к нему и придвинулся близко-близко — так, что носы их почти соприкоснулись. Он провел пальцем по бровям брата.       — И я тоже такой? — прошептал он.       Джиук рассмеялся.        — И ты такой! Дурилка! — он щелкнул по носу брата. А тот засмеялся ему в ответ.       Звонко — как умел только он.       — Ну хёёён! Расскажи-и-и... что ты делал?       — Смотри, — Джиук прошептал в предвкушении.              Он взял в руки ветку и снова начал слушать, о чем шептала земля.       Ветер танцевал между сосен, кружился в локонах мальчишек, щекотал им уши. А потом гнал большую воду на острые камни, и даже самые древние деревья не могли не склониться пред ним.       Вдруг ветка в крохотных руках вспыхнула ослепляющим пламенем и огонек пустился в танец на пару с ветром.       Джиук открыл глаза.       — Получилось! Чонгук-а! Получилось! — радостно закричал он, пытаясь заглушить волны.       Он не услышал ответа. Лишь увидел глаза Чонгука, что были полны испуга.        — П... папа говорил, что это плохое... — прошептал брат, а потом вырвал ветвь из пальцев Джиука и кинул в песок. Пламя потухло. — Не делай так больше, хён.       Он не знал тогда, что однажды будет умолять хёна об этом...       И что сегодняшний день станет последним, когда они смеялись вместе.         Черные тени уже пустили свои побеги вниз по скале, дабы забрать то, что им причиталось. Разбить сердце одного из братьев, и навсегда обратить в камень сердце другого.       Они все ещё смеялись, поднимаясь по склону домой. Бежали сквозь двор между пышных юбок служанок.       — Дэйки-кун! Дэйчи-кун!       На выходе к саду их встречала женщина на инвалидной коляске.       Мама.       — Опять все чумазые! Мальчики, дядя Юнги приехал! — глаза её засияли, когда она хитро улыбнулась сыновьям.       — Ура! — закричали они с братом хором.       В одно мгновение, земля ушла из под ног Джиука, а перед глазами возникла темная пелена. Он упал навзничь, а ноги и руки его заходили ходуном, подрагивая, трепыхаясь в воздухе как лапки у насекомого, что боролось за жизнь.       — ДЭЙЧИ! СЫНОК!        Мама смогла подняться на локтях и припасть коленями к земле.        — ХЁЁЁН! – захныкал Чонгук.        — Йоко-сан... Чонгук-а! Джиук-а! — услышали они у себя за спинами голос.       — Дядя! Дядя! Хён упал! Что-то случилось с хёном, дядя! — плакал Чонгук.       С подъездной аллеи к ним приближался прекрасный омега, в ханбоке цвета лепестков вишни, расшитом рисунком из дивных птиц. Волосы его стали еще светлее, чем прежде. В руках он держал свертки из роскошной ткани. Увидев детей, он побросал их на землю и кинулся навстречу. Поднял на руки мальчишку, тело которого всё ещё заходилось в безумии.        — Йоко-сан! Мы должны отнести его в дом! Нам нужна нуна Мухва! Возьмите аппарат и позвоните в дом кисэн.

***

      Как только Джиук открыл глаза вновь, он увидел лица самых дорогих и любимых ему сердцу людей.       Какое чудное мгновение, чтобы проснуться.       На него смотрели светлые глаза мамы. Рядом были напуганные и круглые — такие были только у него одного — глаза брата.       А еще, по обыкновению, теплые глаза дяди.        — Кто притащил в дом это отребье ?!       С улицы послышался резкий, полный раздражения голос отца.       Мухва — шаманка, что помогла Джиуку проснуться, не смогла покинуть поместье Чон незаметно.        Отец всегда ненавидел муданг.       Отребье, грязь, мерзость.        Так называл он всех, кто заходился под луной в танце , кто впускал в тела свои духов; тех, кто общался со скалами и окроплял лица свои кровью животных. 

***

      Джиуку всё это казалось ужасно интересным. Мальчик проводил больше всего времени в корейском доме. И этого времени у него было достаточно. Отец заставлял учиться усердно только Чонгука.        Больше всего Джиуку нравилось рассматривать предметы, которые остались от прадеда-шамана. В нем он нашел отца, которого хотел бы, но не смог отыскать в своем собственном. Чонгук смеялся над ним, говорил, что прадедушка был сумасшедшим и повторял за отцом: «Мы клан Симиндзу! Мы — чистая вода».       Чон Джихан скрывал от сыновей то, что прадед их был великим Пансу. Джиук открыл эту правду случайно. Играясь с братом, он набрел на старый нефритовый комод с кучей свитков и ритуальных предметов, поведавших ему о шаманских ритуалах.        По ночам маленький альфа часто покидал свою постель, выходил из особняка и брел в ханок — к комоду.       Дом манил его...       Он притягивал мудростью, что скрепляла между собой камни, пролегала землей между ними. Двери и окна были обтянуты рисовой бумагой-памятью, что видела как сменилось не одно десятилетие на этой священной земле.       Дом смотрел на скалу снизу вверх, будто вел с ней немой диалог.       Джиук часто думал о маме. Он был не глуп и понимал, что мама больна. Отец никогда не разговаривал об этом с сыновьями. Сверток за свертком он искал помощи у человека, которого никогда не знал — у того, кто стал для него первым учителем.       Он молился нефритовому комоду и потертыми, перевязанным бечёвками по обе стороны, бездушным свёрткам.       Он складывал маленькие руки в просящем жесте.       Он просил у дома, у сада, у моря. Он просил у скалы:       «Пусть мама сможет ходить».       Только чистое, не тронутое жадностью и злобой, сердце ребенка не было готовым играть в тёмные игры старого шамана.       Отец сжег всё, когда узнал о таинственном кладе. Все свитки, кроме одного единственного.       Того, что Джиук спрятал на дне комода в ту ночь. 

***

      — Мухва спасла жизнь Джиука! Ты должен быть благодарен, Джихан! — лицо дяди в миг изменилось. В такие моменты дети почти побаивались его. Иногда от дяди кровь стыла в жилах, ведь они почти не видели тех его сторон, которых он сам никогда не показывал.       Отец не удостоил дядю и взглядом. Он всегда смотрел на названного брата с призрением и пренебрежением.       И тот отвечал ему тем же.       Грузный Чон Джихан отодвинул в сторону такого крохотного в тот момент, но твёрдого как скала, Юнги.        Отец встал у кровати и посмотрел прямо на сына.       Чон Джихан был жесток и расчетлив. Его брак с дочерью-калекой японского губернатора, был выгодной сделкой. Симиндзу Йоко с детства была больна неизлечимой болезнью нервной системы и не могла передвигаться самостоятельно.       Он был холоден к ней. В его глазах она была дефектным инструментом. Дефектным, но таким нужным, для достижения той цели, которой он вожделел достичь всей душой.       Больше всего Джихан хотел перестать быть Чоном. Состояние клана Симиндзу давало ему возможность если не стереть своё прошлое, то забыть его, сжечь или спрятать на дне комода.       Несмотря на то, что болезнь девушки прогрессировала, и к семнадцати годам она не смогла ходить, Йоко обладала волевым характером и желанием жить. Она играла на фортепиано, могла переводить древние китайские свитки или поддержать беседу на тему политики и военного дела. Как и имя её — дочь солнца, драгоценная душа, она топила в своих лучах любви и надежды всех без разбора.       Сила эта позволила ей выносить и родить Джихану двух сыновей-альф.       Они стали её надеждой.       Джихану же, хватило бы одного наследника.        Ему бы хватило Чонгука.       Младший сын был доверчивым, мягким как глина. Смотрел на всех снизу вверх.  Джиук же постоянно убегал в лес, чинил вокруг себя хаос, добирался до самых потаённых уголков поместья, норовя раскрыть все секреты, постигнуть все его тайны...        А люди всегда бояться тех, кто способен забраться в самые дальние уголки их души.       Когда духи впервые завладели телом мальчика, отец впервые смотрел на своего сына не отводя взгляда.              На короткое мгновение, Джиук был благодарен духам. В первый и в последний раз...

***

      Мальчишки были копией друг друга. Но в глазах Джиука Чон старший видел что-то необъяснимо мрачное, то, от чего стынет кровь в жилах. Будто прошлое его семьи — его отец, с искаженным гримасой лицом — больной и слабоумный, хотели схватить его за шею. Он видел как сквозь эти глаза на него смотрела проклятая история мужчин рода Чон.       История, которой он так стыдился и которую так ненавидел.         Отец Чон Джихана — сын великого Пансу, сошел с ума когда когда ему не было ещё двадцати. В глубине души, Джихан знал, что скоро придёт его время...       В семье Чон, если ты не унаследовал духовный дар, то унаследуешь душевную болезнь. Только злость и тщеславие каждый приобретал себе сам.       Джихан всё еще помнил, как прятался за дверью и наблюдал за сердобольной Мин Химан — приживалкой, муданг из города, которая подтирала отцу слюни и выносила из под него нечистоты.       Она ушла почти сразу после него.       «Мерзость,» — думал он тогда и ненависть начинала червём выедать его сердце.        Он ненавидел их всех... Отца, прадеда, приживалку и её сына-омегу — Юнги.        Безумие текло в венах семьи Чон, но Джихан не желал иметь к этому никакого отношения.       Только сын продолжал напоминать ему об этом.       Он не хотел ненавидеть ребенка. Но с крохотного лица на него смотрели глаза шамана. Огромные, черные озера, которые вот вот выйдут из берегов и вода, чёрная как дёготь — поглотит все живое вокруг.         Он ненавидел ребёнка.       Чонгук был любимым сыном отца, его гордостью, его светом. На него легла непосильная ноша наследника. Отец всеми силами разделял сыновей. Он не хотел чтобы гнилая ветвь на их семейном древе, за которую он считал Джиука, коснулась Чонгука — его надежды. Светлого мальчика, сердце которого, тем временем, стекленело с каждым днём.        Джихан позабыл, что семейное древо Чон гниёт от корней.         Джиук был его кошмаром, его страхом. Карой, которую ниспослали ему предки за грехи прадеда, за его собственные грехи...       В тот день тёмная вода затопила душу Джихана. Душу отца, который когда-то тоже был сыном.        Его время пришло.

***

      Впервые Джиук чувствовал, что завладел вниманием отца. Сейчас он смотрел прямо на него, а не на Чонгука. Впервые Джихан признавал, что он есть.       По телу мальчика покатились мурашки, ноги его затвердели, а тело поддалось невидимой силе.        Его больше не было здесь. Он больше не был мальчиком семи лет...       Он был выше, а собственные руки казались ему больше. Тело его жило своей жизнью и лишь разум оставался своим.       Он закрыл за собой дверь в покои на втором этаже их дома. На кровати перед ним лежал мужчина. Джиук, кажется, видел его раньше на старых фотокарточках...        Худое тело человека не шевелилось, а голова почти лежала у него на плече — шея согнута напополам. Рот его искажен гримасой. Джиуку стало жаль его. Не походивший больше ни на альфу, ни на омегу, казалось, он испытывал нестерпимую боль. Был болью.       «Мерзость,» — пронеслось в голове мальчишки невольно.       Так говорил лишь отец...       Осознание обрушилось на плечи ребёнка.       Сейчас он не был собой. Он был Джиханом, которому только исполнилось 16 лет. Он знал это, ведь был сейчас им.       Страх сковал сердце Джиука, но тело не слушалось. Паника окутала его, но он не мог ничего поделать. Он не желал путешествовать по просторам человеческих судеб. Но у него, кажется, не осталось выбора... Ему пришлось смотреть.       Мужчина на кровати был его дедушкой. Своё имя Джиук получил от него.       Ноги сами понесли подростка к кровати. Он присел на край, наклонился прямо над искаженным, потерявшем краски и живость, лицом.       — Мерзость, — сказал Джихан.        Кисти рук его дрогнули и трясущиеся пальцы медленно сомкнулись на тонкой шее. Он чувствовал как ослабшее, больное тело забилось в предсмертном ознобе, видел как поползли синие ленты по острым его чертам, как глаза норовили вылезти из глазниц и как они полнились густыми слезами. Он ощущал как из приоткрытого рта дедушки текут вязкие слюни.       «Мерзость, мерзость, мерзость,» — набатом звучало в голове юноши.       «НЕ НАДО! ДЕДУШКА! ОТЕЦ! ПРОШУ!» — где-то на дне своего сознания, крохотное тело Джиука свернулось от боли. И он кричал... Потому что это всё, что ему оставалось. Он не мог ничего изменить. Ему было так жаль... Так жаль...       И сейчас Джиук слышал каждое слово. Видел, как краски покидают измученное лицо дедушки, как он опадает в его руках и уже будучи в цепких лапах ангела смерти — как становится он похож на молодого, здорового мужчину, каким был когда-то.       Горячие слезы обожгли нежное лицо ребенка, который повзрослел за эти мгновения.       Он снова был собой. Он смотрел в глаза отцу, что захлебывался на дне черного омута. В глаза Чон Джихану, который убил своего отца.       Он не смог скрыть этого от сына, которому достался дар прадеда.       Дар шамана.

***

      В тот день он в последний раз почувствует теплые объятия брата и мамы.       Для Йоко они были всем.        Обнимая обоих мальчишек, она шептала им: «Берегите друг друга. Не обижайте друг друга. Вы одно целое. Вы не можете друг без друга. Я люблю вас».         Только мать и дядя любили их одинаково.         Дядя всегда привозил им из столицы коробки с печеньем, новые игрушки и пластинки со своими мадан. Иногда они все вчетвером собирались в зале с роялем, садились вокруг Йоко и она начинала играть им этюды, учить их гаммам. Иногда Юнги приносил свой хэгым и устраивал им представление прямо на террасе. Без грима и роскошного наряда для них пел самый знаменитый во всей стране сориккун. Он сажал их к себе на колени — сначала Джиука, а потом и Чонгука, зажимал в крохотных круглых ручках смычек и водил им, будто бы это они играли протяжную и глубокую, как Желтое море, мелодию.       Он разговаривал разными голосами — то были и старые, толстопузые евнухи при дворе императора, были и чиновники, и чарующие кисэн, благородные войны и... демоны.       Дядя, правда, мог быть кем угодно. Но больше всего мальчишкам нравилось, когда он был собой.        Это были мгновения, за которые цеплялись братья на своём непростом пути сыновей — нелюбимых своим отцом.  За них держался и омега-сориккун — как за путеводную звезду, что не меркла даже в самую тёмную ночь.       Они все держались за Йоко.       И они все погибли, когда не стало её.

*** 

      «Шинбён, ш…шинбён, ш…шинбён».              —ХЁЁЁН! — ночь пронзил полный страха и слез вопль Чонгука. — ХЁЁЁН!        Сквозь сон он слышал шепот и чувствовал, как длинные, темные руки вырывают его из объятий дома.       Он сам не понял, как проснулся в автомобиле.       — Чонгук-а… Чонгук-а! — Джиук открыл дверь  и выпрыгнул из автомобиля. Старик японец — водитель отца схватил его поперек живота.       Руки его казались тогда твердыми от времени, сучьями стойких прибрежных деревьев. Они тянули его назад, пока он пытался схватиться за руку брата.       — ХЁЁЁЁН! — кричал Чонгук, — ДЖИУК-ХЁЁН!        — ЧОНГУК-АААА!        Джихан разъяренный и стремительный, одержимой черной птицей метался по двору хватая за плечи Чонгука.        — ШИНБЁН! ОТРЕБЬЕ! — завопил он и тогда Джиук снова посмотрел в глаза отца, где уже не осталось Джихана. Всё что он видел — было безумие.       Та ночь забрала у него отца и брата.       Дедушка Джиук подарил сыну болезнь, а внуку — имя. Семейное древо Чон всегда гниёт от корней.       Глаза мальчика метнулись к брату — заплаканному, напуганному, умоляющему ни за что не отпускать его руки.       Джихан тянул сына к себе, разлучая неразделимое. Разлучая братьев, которые отныне пойдут разными путями чтобы встретиться на дне пропасти.       Ему бы хватило Чонгука.       — ЧОНГУК-А! ВСЁ БУДЕТ ХОРОШО! Я ВЕРНУСЬ, ЧОНГУК-А!  Я ОБЯЗАТЕЛЬНО ВЕРНУСЬ!       В дверях показалась мама. Она плакала и вытирала крохотными руками слёзы. Впервые Джиук почувствовал ярость по отношению к ней. Почему она не вмешалась... Почему не остановила безумие отца... Почему не защитила их с братом...       Она была слаба.       — ДЭЙЧИ! — закричала она в беспомощности, пытаясь подняться с коляски. Она стала бить кулаками свои ноги и сердце Джиука сжало тисками боли.       Они остались одни.       А теперь, их не станет и у друг друга.       Чон Джиук будет жалеть всю жизнь, что отпустил две руки. Одной была рука брата.       Из заднего окна автомобиля он видел как он вырвался из лап Джихана и бежал вслед по аллее, вымощенной розовыми кустами. Как широко были раскрыты его глаза, как из них катились громадные слёзы.       Когда они скрылись за поворотом, он всё еще видел перед собой его наивное лицо, не запачканное шинбёном и глаза отца, полные блаженного страха.        Руки Джиука тряслись, а грудь дрожала от глухих рыданий.       «Шинбён, ш…шинбён, ш…шинбён,» — снова и снова, как проклятье, звучало в его голове причитание отца.      

***

шесть лет спустя, провинция Чолла-Намдо

      На пороге дома кисэн всегда толпился народ. Здесь собирались чиновники, поэты, писатели, торговцы и шаманы. Они рассказывали свои истории, что тянулись потом пестрыми лентами из одного дома в другой, рассыпались на новые и новые детали.       И они всегда приводили на порог Дома Белых лилий.        Люди живы историями, как собаки живы подножным кормом. Так говорил дядя. И никогда не рассказывал ему свою историю до конца.       Он стоял за спиной Джиука. Они оба не появлялись в поместье с того момента как отец сошел с ума. Говорили, он стал совсем плох и не перестал узнавать сына и жену.        Но это не волновало Джиука.       Сегодня он вернется туда и обнимет брата. Он скажет ему как сильно скучал, поведает об удивительных вещах, которые видел. И отец будет слишком слаб, чтобы противостоять ему.       Он видел как духи владеют телами людей, рассказывают свои истории, что тянуться сквозь века, королевства и войны. За время это, он понял, как отец ошибался. И он так хотел поведать об этом брату.       На своём затылке всё это время, он чувствовал взгляд. Резко обернувшись, он увидел лишь кусочек ткани ханбока цвета персика. Маленький омега без рода и племени — Чимин, что увязался за ним с самого приезда сюда, следил за ним из-за угла.       Джиук улыбнулся. А дядя засмеялся и крикнул:       — Чимини, не хочешь попрощаться? А?       Омежка неуклюже вышел к ним на крыльцо. Ничего не говоря, малыш протянул Джиуку платок с криво вышитыми на нём иероглифами, означающими «великий» и «лидер».       «Дэйчи» — читались они вместе.       Так назвала Джиука мама. Слеза скатилась по щеке юноши и он посмотрел на маленького омегу, который преподнёс ему самый ценный подарок в жизни.       — Прощай, хён, — сказал Чимин и покраснел.       — Спасибо, Чимини... — Джиук почувствовал неловкость.       — И что же ты, не обнимешь хёна? — усмехнулся дядя Юнги, наблюдая эту трогательную сцену.       Джиук присел на корточки и раскрыл руки для объятия. А маленький Чимин, не раздумывая, упал в них для того, чтобы остаться там навсегда.       — Будь счастлив, Пансу-хён, — прошептал он тихо Джиуку в шею.       Уходя, он вдыхал полной грудью пёстрый городской воздух. Не смотря на войну, оккупацию и голод, люди здесь пока еще сохраняли в душах древнюю магию. Они жили так, будто завтра не существовало. Шаманки всё еще проводили свои ритуалы у моря, кисэн исполняли баллады , кружились в танце уличные артисты. Чимин всегда любил их представления.       Напоследок, Джиук обернулся и глаза его встретились с глазами пожилой муданг — Мухвы.       Такими же, как у него.       Она никогда не улыбалась и почти не разговаривала. Она использовала слова, только чтобы передать напутствия свыше. Взгляд её выражал больше, чем мог человеческий голос.       Что такое язык людей, когда у тебя на ладони знание тысячелетних духов?       «Когда придет время, ты должен будешь сделать выбор, мальчик». Единственная фраза, которую Джиук услышал из её уст. То были не слова муданг.       Так сказала ему скала...       Он чувствовал, как все эти годы растворяются во мгле, как тают с каждой минутой, когда освященный фонарями Дом Белых лилий скрывается из виду. Он слышал как затихает в дали базар.       Как колотиться его сердце перед встречей с братом...

***

      По дороге в родной дом он встретил ни души. За розовыми кустами больше не ухаживал садовник, а пруд порос водорослями — в нём больше не плескались рыбешки.        Сухие осенние листья трепыхались на крыльце и ветер сметал их один за другим на сырую от дождя землю.       Юноша стоял на пороге своего дома.       — Дэйчи-кун… — услышал он тихий голос.       — Мама! — воскликнул Джиук и обернулся. В миг лицо его помрачнело.       Глаза мамы казались впалыми ямами, а лицо было худым и выглядело таким хрупким... Казалось, дотронься — и треснет, разойдется по швам, порвётся как бумажная кукла. Всё это время он вспоминал её образ в ту ночь. Как она сидела прямо тут — на крыльце, где сейчас стоял он сам. И как, на мгновение, он стал ненавидеть её за слабость.       Он подбежал и упал перед матерью на колени, обнял её за острые плечи.        — Мама… — прошептал он.       — Брат, — услышал он ещё один голос. Такой долгожданный.       Так он никогда не звал его раньше.       Джиук понял: его больше нет.       Это был не просящий, тонкий, наивный голос дитя — такой, каким он отдавался в его голове все эти годы. Звук этот был распарывающим кожу, клинком — холодным и острым. На миг ему показалось, что он услышал отца.       — Зачем ты вернулся?        — Чонгук-а! — Джиук сорвался к брату. Как давно он мечтал снова взглянуть в зеркало, коим являлись они друг для друга.       Взглянув, сердце старшего брата сжалось. Руки его опустились. В отражении он не увидел себя, коим был пять лет назад.       Чонгук, что в слезах бежал вслед за автомобилем, скрылся во мраке той ночи и остался там навсегда.       Лицо напротив было чужим. Стан перед ним, облаченный в западный костюм, был непреклонен. На Джиука смотрел брат глазами Джихана, на дне которых плескалось безумие. Рот его, как у отца — искажен в еле заметной усмешке. Тьма уже запустила холодные пальцы в самое его сердце. Он, правда, оказался мягок как глина. И сейчас он был так же тверд. Будто искусный гончар вылепил его заново — по своему образу и подобию.              — Чонгук-а… — Джиук прошептал и потянулся к лицу напротив.       Он отвернулся.       — О чем ты, брат... Если хочешь, оставайся. Я уезжаю в город.       — Чонгук, нам… нам нужно поговорить!        — У меня нет времени. Отец не может больше заниматься делами. Он в своих покоях, — он развернулся на пятках, пристукивая каблуками туфель, склонил лицо и выплюнул тихо, — мерзость.       Колени Джиука подкосились и он рухнул на землю, наблюдая, как брат садиться в автомобиль и как скрывается во тьме... снова.       — Мама… — прошептал Джиук, — Мама! Скажи! Что случилось! Что с братом, мама?! — он посмотрел снизу вверх ей в лицо. По щекам Йоко катились слёзы.        — МАМА! — вцепился он в её плечи, которые рассыпались под пальцами.       Мама молчала.       — МАМА! Что он сделал с Чонгуком ?! — он уронил голову на колени матери и в рыданиях, дотронулся до её голеней. Тогда ему показалось, что шум волн вдалеке стал громче, а шепот скалы стал отчетливее.       «Ах, если бы мама была здорова...»       И тогда он услышал свой собственный голос, исходящий из недр породы:       «Пусть мама сможет ходить».              Скала наконец ответила мальчишке.

***

      Пхудаккори — ритуал изгнания злых духов, исцеляющий от болезней.              Нужны были ритуальные свечи.        Джиук крутил их в руках, рассматривая. Его переполняло воодушевление. Он поможет маме... И она снова будет улыбаться. Она сможет вернуть Чонгука. Она точно сможет.       Ночь укрыла покрывалом из звезд особняк и всех его обитателей. Луна посеребрила розовые кусты и садовые тропинки. Свет её пробирался сквозь высокие портьеры за стены поместья, целовал в носы безмятежные лица, крался по коридорам неугомонной кошкой. Он путался в ногах у юноши, который поднялся по лестнице вверх, держа в руках ритуальные предметы.       Тут были единственный его сверток, два колокола, зажигалка ... и свечи. Он разложил их прямо на полу рядом со спальней матери. Надо было лишь зажечь свечи и прочитать заклинание из свертка. В остальном — он доверился своему дару.       Юный шаман, приоткрыл окно — так чтобы вдалеке виднелась скала и, заручившись поддержкой предков, приступил к Пхудаккори.       Из зажигалки вырвался шипящий язычок пламени.        Джиук поднес её к фитилю одной из свечей и пламя захватило его, озарив лицо мальчишки трепещущим оранжевым светом. Он поморщился от жара, что ударил в глаза.       Он не был готов к тому, что пламя будет таким высоким и ярким от одной лишь свечи. Зажег вторую. Поставил их на медные подставки, разложил между ними сверток.       Он сидел на коленях посреди коридора, опустившись перед ритуальным огнем в поклоне. Он выражал свое почтение духам, в чьих силах было даровать благоденствие смертным, в чьих силах было излечить маму.       Он сложил ладони в молящем жесте и начал ритмично потирать одну о другую, легонько покачиваясь взад-вперед. Он нашептывал слова обращения к духам, что были выведены на свертке костлявой рукой старого шамана.       Он знает, что делает.       Когда-то он прочел каждый из свертков прадеда. С каждым из них он провел часы, всматриваясь в чернильные знаки, изучая предметы ритуала.       Глаза его были полны вожделения, полны надежды и тёмного света.       Он продолжал, как завороженный — читать и качаться взад-вперед на коленях. Теперь голос его был громче, но мальчишке было уже не важно, что кто-то проснется и услышит его.       Кто-то услышал.       — Хён, — во тьме он услышал шепот, принадлежащий брату. И на мгновение ему показалось, будто тот стал прежним.       — Чонгук-а!        — Что ты делаешь, брат? — тогда фигура его показалась из-за портьеры — худая и серая как призрак. Растерявшая свои краски тень.       — Пожалуйста, Чонгук-а… это для мамы, — посмотрел он на брата с мольбой, — Я видел! Я видел как муданг в деревне исцеляют болезни.        Лицо Чонгука переменилось. Он подошел близко-близко и сел на колени перед Джиуком. Пламя озарило его глаза — бездонные, смоляные озёра.       — А могут они… убивать, брат? — прошептал Чонгук.       — Ч..что?       — Могут ли муданг убивать?        — О чем ты, Чонгук-а?        Чонгук протянул обе руки и схватил брата за плечи. Пальцы его дрожали.       Джиук посмотрел на его запястья , по которым тянулись браслетами белые шрамы.       Он затаил дыхание.       Чонгук стал глиняной статуей, что давно дала трещину.       Его уже было не склеить.       Как же ранен был его брат... Как же больно, должно быть, ему было все эти годы. Он был ребёнком солнца, а теперь от него не осталось ничего, кроме гнева...       Джиук смотрел в полные ненависти глаза напротив — в глаза ребенка, готового убить своего отца.       — Чонгук… отец не протянет долго. Не надо…       — Но ты ведь тоже хочешь этого, брат. — он дрожал всё сильнее. — Мы должны избавить нас от него. Прошу, брат... — как одержимый от шептал ему над свечами.       — Нет, Чонгук, это не правильно, — шептал он брату в ответ.       Тогда Джиук снова увидел как краски покидают лицо Чонгука, как тот поднимается и снова бросает в пространство ночи тихое:        — Мерзость...       Поначалу Чонгук копировал ненависть отца по отношению к брату. И лишь потом — он обрёл свою. Он ненавидел Джиука за то, что отец боялся его, трепетал перед ним. Он видел это в его глазах. И жаждал этого.       Родитель любит ребенка одинаково сильно, а ненавидит тысячью разных способов.       Но дети видят только ненависть, направленную на них самих. Они не видят как страдает другое дитя рядом с ними.       Они думают, что одиноки. И тогда они презирают друг друга.        Пламя отразилось в глазах младшего брата и Чонгук, ослепленный ненавистью — самой чистой — той, что бывает лишь у детей, опрокинул одну свечу на пол.        Пламя схватилось за портьеры, поползло по ковру в сторону спален.       Глаза Джиука закатилась, а тело снова затвердело и задребезжало.        Стихия снова унесла его душу прочь. Небеса над поместьем разразились громом и плачем.       Сознание мальчишки улетело туда, где скала правила морем. Он стоял на ее вершине и ветер яростно выл, развивая полы черного цвета его одеяний. Он не видел, но слышал как волны остервенело бились о породу своими пенными головами, как разбивали их, падая обратно в пучину. Как они поднимались снова и снова.       Тучи сгущались, кружили черными предвестниками тьмы над головой. Рык их голодными тиграми, пробирался сквозь кусты и деревья. Крадучись, норовил поцарапать грешную душу того, кто игрался с могучей стихией.        Осознав, что он сделал, Чонгук закричал, взмолился. Из глаз юноши покатились гремучие слезы.       Но было поздно.       — ХЁ-Ё-ЁН! Я НЕ ХОТЕЛ! ПРОСНИСЬ, ХЁН!             На миг Джиуку удалось вернуть назад брата. Это был тот Чонгук, который всегда звал его хёном.       Но он никогда не узнает об этом.        Пламя взлетело ввысь словно птица, что была в заточении и теперь вырвалась на свободу, почти пройдясь перьями по лицу Джиука.        Но он не открывал глаз.       Он все еще был там — на скале. А огонь уже змеиным клубком упал на ковер и языки пламени поползли к дверям спален.        Чонгук замер. Пламя завладело и им.       Кровь шаманов текла в жилах всех мужчин Чон и все они — как один должны были платить за грехи, совершенные своим предком. Безумие опустило костлявые руки ему на плечи.       Отцу хватило бы и Чонгука.       Чонгук развернулся и бросился к лестнице вниз. Оставил своего хёна.       Вдруг он увидел как пламя обхватило дверь спальни напротив в кольцо. Он поднял свой взгляд.       Из дверного проёма на него смотрела мама.       Она не смогла уберечь своих мальчиков, не смогла помешать тьме, что пускала свои корни в их крошечные сердца.        Она сидела в коляске, босая, одетая в ночную сорочку. Такая крохотная перед развернувшейся на пороге стихией. Огонь стелился по полу как листья в осеннюю пору, а она сидела, плакала и кричала:       — ЧОНГУК-А! БЕГИ, МАЛЫШ! ДЖИУК-А! ДЭЙЧИ! ПРОСНИСЬ! Я ПРОШУ ТЕБЯ, МОЙ ХОРОШИЙ! — она пробралась сквозь пламя к сыну. Обожгла свои ступни, но подняла его с пола, уложив себе на колени.        Ребенок продолжал биться в ритуальном ознобе и все повторять, повторять, повторять заклинания...       Огонь забрался на потолок и прямо перед ней свалилась одна и люстр. Осколки хрусталя рассыпались по полу тысячей, погибших в ту ночь, звёзд.        Она смогла довести ребенка до лестницы, руками прикрывая его тело от кнутов пламени, которые беспощадно хлестали ее по спине, по рукам, по лицу...        Из спальни на другом конце лестницы появилась фигура Джихана... Он выглядел замершей в ужасе, не способной ни на что, статуей. Он остался нетронутым.       Джиук очнулся.       Мама аккуратно опустила его перед собой на лестницу. Она кричала мужу, чтобы тот забрал его, унес от огня.       Джихана давно уже не было с ними.       Тогда она посмотрела на Чонгука.       — Дэйки-кун! Пожалуйста…        Скала забрала и его. Он не смел пошевелиться.       — ЙОКО-САН! ЧОНГУК-А! ДЖИУК-А!       Это был дядя Юнги.       Джиук понял, где он и что происходит, когда дядя уже тащил его по лестнице вниз. Он смотрел, как мама сидит посреди разверзшегося вокруг адского пламени. И смотрит на него так, как и всегда — без упрека, с заботой и нежностью…       Из глаз мальчика посыпались густые, кровавые слезы.        — МАМА! — завопил он, и вырвал свою ладонь из руки дяди. Он стал карабкаться вверх по окутанной пламенем, лестнице.       Он упал прямо в огонь и стал тянуться, пока не ухватил её за руку. Он продолжал ползти вверх по плечо в огне.       Чонгук застыл в ужасе, наблюдая за братом.               Юнги боялся пламени. Но готов был искупаться в нём ради этих детей.       Пламя объяло тело Джиука от пояса и до шеи, перекинулось на грудь. Он стал похожим на феникса, что погибает в огне.       — МАМА! МАМОЧКА! Мамочка… — из горла его вырывались сдавленные всхлипы и вопли погибающего в огне животного.       Йоко смотрела на сыновей, объятая одеялом из пламени.        Она шептала что-то беззвучно.        Она молилась.

      «Берегите друг друга. 

      Не обижайте друг друга.

      Вы одно целое.

      Вы не можете друг без друга. 

      Я люблю вас».

      Джиук чувствовал: как хватка маминых пальцев ослабевает, как они истончаются, как отпускают… Как она уходит.       Он будет жалеть, что отпустил и эту руку.       Чонгук пришел в себя.       — Мама... — прошептал он в оцепенении.       Юнги потащил мальчишку из огня к себе, пока тот продолжал биться в агонии, колотить воздух.       Сознание Джиука провалилось в небытие.       Что он наделал?       Все что он увидел перед тем, как свет для него погас, а пламя скрылось из виду, были три пары глаз.        Глаза мамы — такие же светлые и ясные, как и всегда. То были глаза любви.       Глаза брата — наполненные слезами и болью. То были глаза страдания, которое они будут делить на двоих до тех пор, пока не уйдут в мир иной.        Глаза отца. То были глаза ненависти к ребенку.       И миг тот длился целую вечность.       Он и сейчас живёт там — на ступенях, объятых пламенем, хватаясь за прах матери, погибающей в огне.        Никогда мгновения не тянуться так долго, как в детстве. 

1925 год, провинция Чолла-Намдо.

      Все обитатели поместья любили ночь. Ночью казалось, будто время не имело власти над их судьбами. Будто оно не принесло в их край чужаков, не погнало всех альф на войну, не продало тысячу омег и женщин в рабство.       И слуги и хозяева спали спокойно в долине.        Все, кроме одного.       Нефритовый комод блестел в свете луны как и прежде. Альфа прошелся по нему пальцами, оглаживая торец и ящики, когда заметил силуэт за окном.       Он подошел и дотронулся до очертаний тени, что так точно повторяла его собственную. И тогда тень сказала:       — Тебе не кажется, что ты слишком холоден со своим женихом, брат? Или... с моим женихом? — тень усмехнулась.       Джиук не ответил. Он сполз по дверному проёму вниз, так же как и силуэт.       Они сидели спина к спине, разделяемые преградой из камня и глины.       Как картинка на заграничных картах, которые отец привёз из-за моря.       — Это брак по расчету, Чонгук-а. У меня нет намерения принуждать кого-то или причинять кому-то боль.       — И всё же… он красив, брат. Мой жених красив.       — Ты совсем не изменился, Чонгук-а.        Они разговаривали как друзья, как близкие люди, как братья... Сколько им пришлось пережить для того, чтобы хоть на мгновение стать ими снова.       Сколько еще им придется пережить.       — Зато в тебе многое изменилось, брат.       — Нет, Чонгук-а... Многое изменило меня.