Компромисс

Всё началось с куска ветчины. Проснувшийся лишь наполовину Хайтам собирался положить её ломтик на кусок хлеба к утреннему кофе. Рот непроизвольно наполнился слюной от мыслей о завтраке. На полке в кладовой — обрезки верёвки, которой было когда-то обмотано подкопченное мясо. И всё. Хайтам пошарил по полке рукой в надежде на то, что произошла какая-то ошибка. Тщетно. — Кавех, — буркнул он по дороге из кладовки на кухню. — Не знаешь случайно, куда делась ветчина? — Я её съел, — склонившийся над чертежом Кавех (ложился ли он вообще?) выглядел до безобразия безразличным к утренней фрустрации Хайтама. — Как, всю? — от таких заявлений Хайтам стал немного ближе к тому, чтобы проснуться. — Там ведь большой кусок оставался. — Всю, — дёрнул плечом Кавех, не поднимая головы. — В последнее время ужасно есть хочу. Что-то в его тоне заставило Хайтама насторожиться, но выпить наконец кофе хотелось больше, чем пытаться додумать мысль до конца. Однажды он поднял глаза от книги в тот момент, когда Кавех собирался куда-то идти. Нет, они никогда не расспрашивали друг друга о планах на день — конечно, Кавех мог уходить когда и куда ему вздумается, лишь бы ключи не забывал. Но произошедшая с ним разительная перемена слишком уж бросалась в глаза: яркий и шумный, Кавех походил на тень самого себя, пробирался к выходу из дома будто бы тайком, да ещё и с таким видом… вороватым, что ли. Виноватым. Укрывая собой что-то — что-то, что не было бипнувшим из соседней комнаты Мехраком. Хайтам открыл было рот, чтобы задать вопрос, и тут же закрыл. Непохоже, чтобы Кавех был расположен сейчас к откровениям. Кавех выскальзывает из дома — Хайтам напряжённо думает. Не то чтобы он следил за Кавехом, но кажется, тот отправился сегодня куда-то в третий раз за сегодня. Не то чтобы Хайтам за Кавехом начинает следить после этого — просто замечать детали. Кавеху ведь не нужно было, в отличие от Хайтама, покидать дом ради работы — нечастые встречи с заказчиками не в счёт. Он мог выйти подышать свежим воздухом, закупиться продуктами, завернуть в таверну. Но четыре раза за день? Кроме того, Кавех стал действительно много есть — обычных порций уже не хватало, и, проголодавшись, тот отправлялся в кладовую, где всегда находилось, чем поживиться. Обдумав возможные причины подобного поведения, Хайтам пришёл к двум наиболее вероятным сценариям. Первый из них заключался в том, что у Кавеха снова неприятности. Какого рода — Хайтам пока что даже представить не мог. Нечистые на руку заказчики или агрессивно настроенные кредиторы, количество которых никогда, кажется, не уменьшалось. Что происходило во время их встреч — тоже пока оставалось невыясненнным. Хайтам видел только, что день ото дня Кавех выглядел всё более уставшим — неряшливо собранные волосы, тёмные круги под глазами и скулы, которые ничуть не округлились из-за возросшего аппетита. По всей видимости, Кавех просто заедал стресс. Была и вторая рабочая версия. Кавех красивый и талантливый, рано или поздно у него должен был бы появиться — Хайтам морщится — любовник. Он незаметно рассматривает Кавеха на предмет оставленных в порыве страсти отметин — шею, ключицы, острый излом лопаток — ничего. Немного успокаивается, да и его ли это вообще дело? Но ведь отсутствие отметин ещё ничего не значит, думает Хайтам с глухой яростью где-то глубоко внутри и сам не понимает, почему это так его злит. Быть может, его партнёр бережен и нежен; быть может, он касается светлой кожи Кавеха губами так трепетно, что та даже не успевает закраснеться. А потом Кавех опустошает их припасы съестного — говорят, занятия любовью отнимают много сил. В реальность Хайтама возвращает жалобный хруст зажатого в пальцах и переломленного пополам карандаша. Хайтаму не должно быть дела до этого всего, и он чувствует себя прескверно, незаметно следуя за Кавехом по улице. На ходу пытается найти оправдание для Кавеха, если тот вдруг обнаружит его навязчивое внимание — да что там, хотя бы для самого себя. Стремление разобраться с недобросовестными кредиторами звучит как самое благородное из них. Хайтам просто любит спокойствие и порядок и не любит сомнительные поползновения в своём собственном доме. Вот так. Непокрытый тканью треугольник спины ведёт его за собой, и Хайтам ныряет в спальный квартал. Улицы здесь поуже, дома победнее, а людей всё меньше. Немного попетляв, Кавех ныряет в какой-то заброшенный дворик прямо сквозь забор — подойдя поближе, Хайтам обнаруживает лаз: одна из досок отошла внизу, и её можно сдвинуть вбок. Он колеблется немного, не представляя, как будет выглядеть в глазах всех собравшихся, появившись перед ними из этой дыры в заборе — наверняка нелепо. Сделать вид, что оказался здесь по чистой случайности, тоже не выйдет. Ещё не поздно развернуться и уйти домой, но что, если у Кавеха и правда неприятности? Разве Хайтам шёл за ним через полгорода не для того, чтобы это выяснить? Вздохнув, Хайтам отодвигает старую рассохшуюся доску. Кавех оборачивается на шум, и кусок говядины падает из его рук прямо в траву. Вслед за ним свою морду поворачивает встревоженная лиса — светлая, большеухая, такая же растерянная. У её бока толкаются, тявкают и пищат маленькие пушистые комочки. Хайтам смаргивает и переводит взгляд то с лисы на Кавеха, то с Кавеха на лису, словно пытаясь найти десять отличий. Кавех тоже молчит, явно не зная, что сказать, но продолжается это недолго. — Что ты здесь забыл? — он, застигнутый врасплох, явно решает, что нападение — лучшая защита. — Могу адресовать тот же вопрос тебе, — Хайтам сухо кашляет в попытке выиграть немного времени для анализа сложившейся ситуации. — То есть ты притащил в город дикое пустынное животное и… — Никого я не тащил! — возмущённый всплеск ладоней. — Понятия не имею, что эта лисица делает здесь, но, когда я её нашёл, у неё уже были малыши. Не мог же я их в таком состоянии выкинуть в пустыню. Она мать! — А ты, видимо, их отец, — в тон замечает Хайтам. — Почему просто не рассказал, вместо того, чтобы воровать еду из моей — нашей — кладовой? Известно ли тебе, что дикие животные являются переносчиками многих паразитов и болезней, таких как лептоспироз, туберкулёз, бешенство… — Вот! — перебивает Кавех, тыкая в Хайтама пальцем. — Вот поэтому и не сказал. — Он скрещивает руки, совсем как Хайтам, делает постную мину и передразнивает: — “Туберкулёз, бешенство…” — Совсем не похоже. — Очень похоже, — Хайтам прекрасно знает, что Кавех готов спорить до рассвета, если только он не прервёт как-нибудь этот порочный круг их пререканий. — Вот что, — он устало трёт переносицу пальцами. — Я схожу в ближайшую таверну и попрошу ящик от вина. Перенесём их на время к нам… на время, Кавех, — эти слова он выделяет особенно при виде того, как Кавех встрепенулся. — Просто потому, что меня раздражают твои вылазки по десять раз на день. Ты меня понял? — Понял, — Кавех кивает согласно и горячо. — Что ты понял? — Что у лисят теперь два отца. — Во имя Кусанали, — Хайтам закатывает глаза, — никогда больше не ставь слова “я”, “ты” и “дети” в одно предложение. — Ну разумеется, — снова соглашается Кавех и, скосив глаза, доверительно шепчет лисятам: — Не слушайте его, маленькие. Порой ваш второй папа бывает совершенно невыносим. Спорить до рассвета у Хайтама нет ни малейшего желания, и он на время покидает Кавеха с лисятами. Какое всё же облегчение, что разгадка оказалось такой безобидной, думает он по пути в таверну — насколько, конечно, можно считать безобидным выводок пустынной лисицы в собственном доме. Но такова уж жизнь с Кавехом — один сплошной компромисс. Компромисс, на который Хайтам в который раз готов пойти.