И разве не говорят поэты: «пьян от любви»

У Хуа Чэна есть проблема. Казалось бы, он — призрак, созданный из любви: это единственное, что привязывает к миру его душу, позволяя той принимать телесную форму. И все равно эта любовь переполняет его слишком сильно — снова и снова — не помещается в вышеупомянутую форму — однажды его тело наверняка лопнет от нее, расползется по несуществующим швам, разлетится серебряными бабочками (может быть, Его Высочество посмотрит на них и еще раз улыбнется). С каждым проведенным с Его Высочеством моментом эта любовь становится больше и — другой. Нет, не так. Не совсем. Неизменной в своей сути, но богаче. Как вино, которое с годами сохраняет узнаваемый вкус, но приобретает новые оттенки (и разве не говорят поэты: «пьян от любви»?). Как варьирующийся музыкальный мотив. Как краски… Вернувшись в Райское поместье, он нарисует картину с Его Высочеством одним-единственным цветом, точно. Этого он еще не делал. Понимаете, вот в чем суть: желтый может быть алебастровым, песочным, шафрановым и шампанью, канареечным и пшеничным, горчичным, лимонным, лютиковым — но это один и тот же цвет. (Лучший из оттенков желтого, конечно — золотисто-медовый, как глаза Его Высочества.) Он так беспомощен перед своими чувствами. В часы, когда он делает свою форму человечнее, — запускает кровь по венам, нагревает кожу, имитирует дыхание и заставляет биться сердце, — это сердце порой сжимается от нежности, и ему становится почти грустно, почти больно по неведомой причине. Почти страшно. Не за Его Высочество, не за самого себя — просто вот так. (Однажды он нарисует и это чувство тоже и назовет картину: «Боль любящих».) (В отличие от множества других картин в Райском поместье, от фресок и скульптур в пещере на горе Тунлу, может быть, Его Высочество однажды ее увидит.) Здесь повествование сбивается, как мысли Хуа Чэна каждый раз, когда он упоминает в них свою любовь. Подытожим: он влюблен так сильно, что вот-вот развоплотится, при каждой встрече влюбляется еще сильнее, не перестает находить в собственных чувствах новые грани и время от времени испытывает вместе с нежностью непонятную грустную-тревогу-или-тревожную-грусть. Это как раз такая ситуация.

***

— Сань Лан? — откликается Его Высочество мягким, медлительным, слегка невнятным голосом, когда Хуа Чэн залезает в паланкин. Его Высочество… Гэгэ. Вот так он — гэгэ, думает Хуа Чэн. У него сонный вид: каштановые волосы слегка растрепаны, взгляд затуманен, выражение лица нежное. Нечестно, ни на Небесах, ни на горе Тунлу не готовят к такому. Он даже не может молиться, потому что гэгэ — единственный бог, которому он готов возносить молитвы (а просьбы помочь справиться с чувствами к себе же наверняка должны выглядеть странно для получателя). Хуа Чэн любил его ослепительным видением в шелке и драгоценностях — видением, которое поймало падающего со стены грязного и оборванного ребенка; семнадцатилетним принцем, который утешал этого ребенка и хотел дать ему безопасное пространство; богом, который ради простых людей пошел против воли Небес. Он любил его на коленях в грязи, пьяным в могиле и в крови на алтаре. Он любил его силуэтом в похоронных одеждах и белой маске, холодным и яростным. Он любил его кем-то, кого боль и горе довели до предела — и кем-то, кому хватило простой бамбуковой шляпы, чтобы вернуться к себе. Он любил его человеком, который встретил бездомного подростка и тут же предложил свою последнюю еду и пустил к себе жить. Он любил его человеком, который узнал в своем спутнике бич трех миров — и отругал, что волновался. («Когда в следующий раз увидишь такую яму, не смей прыгать в нее, Сань Лан! Я не успел удержать тебя и не знал, что мне делать!») Он любит в нем кого-то нового с каждым днем: кого-то, кто собирает чужие волосы в кривой хвостик, а потом неловко краснеет; кого-то, кто завороженно смотрит на созвездия, словно не ходил по этой земле века и века; кого-то, кто склоняет голову набок, слушая, и бессвязно бормочет, когда смущен. Но вот такого, только что проснувшегося, принца Хуа Чэн видит впервые. Его Высочество зевает и потягивается — а затем, спохватившись и смутившись, садится ровно. Принц кашляет: — Стоило расслабиться на секунду, и я уснул. Они делили циновку дважды в монастыре Водных Каштанов. В первую ночь Хуа Чэн не мог совладать с собой, вскоре поднялся и переделал половину бытовых дел по дому, чтобы отвлечься. В итоге, когда гэгэ проснулся, Хуа Чэн рубил дрова во дворе. Во вторую ночь… тогда он надел Его Высочеству на шею цепочку с кольцом, в которое переплавил свой прах — и с броском игральных костей сбежал, потому что в нем снова бурлило слишком много всего. Назовите его чересчур эмоциональным человеком. Назовите его трусом. Все равно и то и другое — правда. Вы когда-нибудь пробовали встретить свою любовь, по которой тосковали 800 лет, а потом разговаривать с этим человеком, слушать интонации его голоса, смеяться вместе с ним? Ловить этого человека, когда он спотыкается? Есть еду, которую он приготовил для вас с заботой, хотя этого не делал никто за жизнь и посмертное существование? Хуа Чэн пробовал. И, со всей своей тревогой и всем своим переизбытком чувств, он жаден до большего. Какое бы отвращение ни испытывал к себе за это. — Гэгэ, ты просто очень устал. Я потесню тебя немного, не сочти за наглость. Гэгэ продолжает смотреть на него, как на кого-то, заслуживающего взгляда. Гэгэ произносит его имя, как будто он — кто-то, кроме проклятого мальчишки, призрака, Бедствия. Здесь, в паланкине, гэгэ пододвигается, переживая, что ему не хватает места и некомфортно. — Не стоит. Места достаточно. Гэгэ позволяет обнять себя и привлечь ближе. (Прошло 800 лет, Хуа Чэн — больше не оборванный уличный ребенок, его руки не покрыты грязью, их прикосновение перестало приносить несчастье давным-давно, но он все еще удивляется.) (Благоговейно, как в тот раз, в детстве, когда принц в белом подхватил его на руки и сказал: «Это не твоя вина».) («Тшш, милый мальчик, это неправда, с тобой все в порядке, все хорошо, это не твоя вина».) Что может Хуа Чэн, кроме как продолжать хотеть? По всем этим множественным причинам он даже особо не думает, когда говорит что-то про Верхние Небеса и Трех опухолей. Или когда шутливо сравнивает адскую повозку и золотые колесницы. Или когда, глядя на по-домашнему милого Его Высочество, выпаливает: — Гэгэ, поженимся?

***

Когда гэгэ приоткрывает рот и молчит, Хуа Чэн замирает, понимая, что именно сказал. Он не может прочесть смесь чувств на чужом лице: шок, да, а еще что? Напряженная задумчивость, ладно, но гнева, отвращения, жалости — ничего из этого нет, и это странно. Наверное, гэгэ еще не успел понять до конца. — Гэгэ? Молчание в ответ. Надеясь, что еще не поздно, Хуа Чэн заставляет себя рассмеяться с лучшим своим видом деревенского паренька: — Гэгэ, это была шутка! (Алая рубаха и сапоги на нем, вот только серебро дорогих украшений не вписывается в образ). Его Высочество мотает головой, словно пытаясь освободиться от наваждения, а потом пристально смотрит на него. А потом отворачивается, подчеркнуто сложив руки на груди. И… Так не очень видно, но, о боже, он дуется? Это слишком мило. Его Высочество однажды станет его смертью. — Гэгэ… — Гэгэ! — Ну гэгэ… — жалобно скулит он. Теперь Его Высочество тоже сдерживает смех. (Хуа Чэн думает что-то про коварство любви.) — Сань Лан зовет замуж, а потом берет свои слова обратно? Он не боится разбить сердце этому гэгэ? А если бы у гэгэ были к нему чувства? Какой вероломный Король Призраков! — Разбивать сердце гэгэ? Сань Лан никогда бы не стал, — торжественно клянется Хуа Чэн, в очередной раз преподнося правду шуткой. А потом осторожно добавляет: — Скорее уж гэгэ разобьет сердце этому Сань Лану. Теперь Его Высочество поворачивается обратно к нему и смотрит с чем-то мягким во взгляде. — Я бы тоже никогда не разбил сердце Сань Лану. — Он фыркает: — И потом, ты единственный, кто может есть мою готовку! Я был бы обязан согласиться только поэтому. — Готовка гэгэ божественная! — протестует Хуа Чэн, потому что должен. — И… Только поэтому? — Сань Ла-а-ан, ты снова напрашиваешься на комплименты! — Мне никогда не будет достаточно комплиментов от гэгэ. — Ладно. Хорошо. — Гэгэ вздыхает. Чуть хмурится. Сжимает руки. — Помнишь, что я сказал тебе? Рядом с тобой я вспоминаю, как просто быть счастливым. Разве это недостаточная причина? Сань Лан знает так много вещей, и он всегда слушает, что я хочу сказать. Он внимательный, и заботливый, и веселый. И всегда добр ко мне. — Закрывает глаза: — А еще Сань Лан… хорош собой. И м-мне… нравилось его целовать. Я бы не отказался делать это чаще. Хуа Чэну, наверное, снится все это, так что он делает именно то, что сделал бы во сне: притягивает Его Высочество к себе и целует его. А когда хрупкая иллюзия не рушится, задает свой вопрос сначала.

***

(Он любит в Его Высочестве кого-то нового с каждым днем. Сегодня этот кто-то новый — тот, кто любит его в ответ.)