Мой любимый яд

Скарамучча не появлялся и никак не объявлял о себе следующие пять дней. Словно сквозь землю провалившись, стерев себя с лица земли. Начиная с того самого вечера, когда и произошла их первая серьезная ссора, Люмин не находила себе места. Сначала, обнаружив, что фотография была безнадежно уничтожена, на нее нахлынула злость и яркое желание наказать виновника. Она уже представляла как простит его не сразу, а сначала слегка помучает игнорированием и взглядом безразличия. Пускай теперь попробует на вкус свое собственное лекарство, которым пичкал других. Почувствует на собственной шкуре, какого другим наблюдать его нисколько не смягчающееся каменное лицо перед собой. Довольная своей идеей, Люмин спустилась к ужину, за которым поведала маме о предложении Итера. Женщина одобрила поездку лишь после того, как дочь пообещала отпроситься со школы не на неделю раньше, а на неделю после окончания каникул, запрещая пренебрегать подготовкой к небольшим экзаменам по аттестации в конце полугодия. Это означало, что Люмин пропустит день рождения Скарамуччи. Неожиданная новость не то, что не порадовала, она заставила девушку напряженно гадать: усугубит ли это положение еще больше? Если судить по ее воспоминаниям, Скарамучча всегда с пренебрежением относился к этому дню; не любил его празднование и никогда не выделял из бесконечной череды обычных, требуя того же и от нее. В свою очередь, Люмин все равно шла на поводу своих личных принципов. Она готовила для него подарки и весь день старалась устроить все так, чтобы мальчик чувствовал себя особенным, потакая всем его желаниям и неожиданным идеям. В награду за свои труды, ей доставалось счастливое выражение лица именинника и приятное расположение его духа еще на несколько дней после, которое невозможно было скрыть ни одной из его привычных масок. И хотя Люмин не знала как проходили его дни рождения потом, в ее отсутствие, но видимо в этом году его желанию все же суждено было сбыться. Когда же Люмин вновь возобновила зубрежку, то осознала, что ничего из учебника больше не запоминала, а мысли ее и вовсе предательски уносились далеко от учебы. Ее придуманная ранее затея больше не приносила такого злорадного удовольствия; на душе наоборот стало крайне паршиво, а глаза то и дело возвращались к закрытому окну, в котором виднелась лишь непроглядная тьма. Даже своим отсутствием Скарамучча умудрялся отвлекать ее от занятий, что выходило у него теперь гораздо лучше. Это было удивительно. Раздражаясь уже больше на себя и на свою слабость, Люмин с досадой захлопнула учебник и устало опустила на него голову. Воскресенье прошло точно также, как и остатки предыдущего вечера, в драматичной тишине, без неожиданного появления. В понедельник, так и не объяснившись за свое поведение перед Моной и не поблагодарив за спасение Еимию, она все перемены проспала за партой, лишь единожды прервав свое занятие, дабы грубо отшить Хэйдзо, который так не вовремя лез к ней со своими расспросами о произошедшем на вечеринке в доме Кэйи. Какие вечеринки? Какие Кэйи? У нее личная жизнь, не успев как следует расцвести, уже лежала в руинах на пару вместе с ее здоровым сном. Хэйдзо явно опешил от грубого рычания, что еще никогда до этого момента не срывалось с губ готовой оказать любую помощь одноклассницы. И от кого только она набралась таких нецензурных выражений, так не сочетающихся с ее весьма симпатичным милым личиком? Вечером того же дня Люмин заметила, что руки ее стали заметно дрожать, а в голову закрались мысли, что она очень виновата перед Скарамуччей. И возможно он точно также сейчас сидит и ждет ее первого шага к их примирению. Тем не менее, она смогла удержаться от почти непреодолимого желания позвонить ему, еще какое-то время после этого гордясь своей выдержкой. Правда уже на следующий вечер эта гордость была отброшена в сторону и Люмин, не совладав с волнением, все-таки предприняла несколько попыток дозвониться до юноши. Но каждая из них с треском провалилась. Ее первый шаг, а затем и второй, и третий были нагло им проигнорированы. Почувствовав себя оплеванной, Люмин с досадой откинула смартфон, забираясь в постель и стараясь не прислушиваться к тишине, посреди которой, вполне мог прозвучать так страстно ею желаемый стук костяшек пальцев по оконному стеклу. Который так и не прозвучал. И вот, в четверг лед наконец-то тронулся. Но не таким образом, как ею предполагалось. Около полудня, сославшись на свое плохое самочувствие, Люмин как раз возвращалась домой пораньше, когда заметила на своем крыльце его фигуру. Он сидел на ступеньках, сгорбившись и безжизненно опустив голову, будто даже уснув. По началу, немного опешив, она остановилась насторожено его рассматривая, но потом все же подошла ближе, молча нависнув над ним, ожидая ответных действий. Только Скарамучча будто бы и не заметил ее вовсе, абсолютно никак не отреагировав. Возможно он действенно уснул или просто притворялся; актерствовал как всегда на пять балов. — Что ты тут сидишь? — наконец не выдержав, заговорила первой Люмин. Она попыталась придать своему голосу как можно больше холодности для начала, но как назло он предательски взволнованно подрагивал. Эмоции от такой слишком ожидаемой встречи переполняли ее, не давая взять себя в руки. Но в следующую минуту Люмин была застигнута врасплох ужаснейшей сценой, которая перед ней развернулась. При звуке ее голоса, Скарамучча наконец медленно поднял голову и взглянул на девушку, открывая свету свое лицо, на котором невооруженным глазом была видна крайняя степень усталости, изнурения, истощения. Лицо его было в несколько раз бледнее чем обычно, почти что как белый лист бумаги, точно полностью обескровленное. Щеки впали, скулы стали еще острее, угрожая порезать любого к ним прикоснувшегося. Глаза же ранее с острым взором, теперь полуприкрытые выражали страдания, чему активно помогали полопавшиеся капилляры. Завершали эту страшную картину почерневшие синяки под глазами, сообщающие о как минимум не одной бессонной ночи. Люмин не смогла сдержать своего искренне шокированного вдоха, неосознанно чуть отпрянув назад, когда он потянул к ней руку, как истерзанный голодом и жаждой полуживой путник ползущий к такому желанному миражу. — Люмин… — Вставай, — она не дала ему договорить, едва услышав его слабый голос с усталой мольбой взывающий к ней. Хрипотца в нем намекала на то, что юноша довольно долгое время ни с кем не разговаривал. Поддерживая Скарамуччу за локти, она помогла ему подняться со ступенек, на мгновение перепугавшись, когда тот неуверенно покачнулся только-только очутившись на ногах. Того и гляди упал бы замертво. Не теряя более ни секунды, Люмин запустила его в дом, сняла с него верхнюю одежду, склонилась к ногам, самостоятельно снимая его обувь. Все это время она не давала ему толком объясниться, пока наконец не усадила за обеденный стол и не поставила перед ним тарелку с едой; присаживаясь тут же рядом как беспокойный, не находящий себе места родитель. Скарамучча растерянно посмотрел на предложенный ему обед, будто искренне не понимая, что от него хотели, а может уже и позабыв как пользоваться столовыми приборами. Наблюдая за этим, у Люмин еще пуще прежнего защемило сердце. Она встревоженно спросила: — Когда ты в последний раз ел? Скарамучча едва пожал плечами, все продолжая буравить рассеянным взглядом тарелку. Люмин с ужасом подумала, что возможно его последний прием пищи мог быть в день их состоявшейся ссоры. Или даже хуже, ведь как раз тогда он полноценно и не ел. Как она помнила, лишь утром выпил чай. От таких догадок стало еще больнее. Горло с новой силой принялась душить вина, что с каждой секундой отравляла Люмин все больше. Ведь она могла этого не допустить. Могла сразу же отказаться от своей гордости и обиды. Пойти проведать его, справиться о его состоянии. Но в то же время Люмин не понимала как до такого вообще дошло. — Зачем ты так над собой издеваешься, Скара? Он ответил ей не сразу, лишь через некоторое время, будто набираясь для этого сил. Только потом, хмурясь, пробормотал: — Я должен был себя наказать. Этого она никак не ожидала услышать. Добровольные истязания не несущие в себе ничего кроме бесполезных страданий, и ради чего? Какой смысл в них заключался? — Но почему? — она со страстным волнением прильнула к нему, словно боясь не расслышать ответ, если он вдруг слишком тихо его прошепчет. — Почему ты должен был это сделать? Скарамучча устало вздохнул, наконец поднимая на нее глаза полные уверенности в правильности своего решения. — Потому что ты бы не наказала. — Вот как, — Люмин сразу вспомнился свой план небольшой мести, который так и не был воплощен в жизнь, оставшись лишь на уровне фантазий. Однако, он все же существовал… какое-то время. — Ты уверен? — Да. Я слишком хорошо тебя знаю. Ты не умеешь злиться на меня дольше получаса. Этот ответ также смог ее удивить. Люмин попыталась припомнить сколько длилось ее удовольствие от задумки и как скоро она от нее отказалась. Кажется… неужели Скарамучча действительно был прав? Он знал слишком много деталей из ее характера, в точности подмечал мелочи в ее поведении, до сих пор помнил ее вкусовые предпочтения; что ей нравилось, а что вызывало отвращение, и это заставляло Люмин чувствовать себя для него особенной, играющей в его жизни огромную роль. Пусть эти слова пока и оставались не высказанными вслух, но они точно подкреплялись действиями, что имело гораздо больший вес, чем обычное пустословие. И сейчас она видела перед собой до какого состояния он себя довел, руководствуясь своим извращенным взглядом на разрешение конфликта, наказывая себя за свою вспыльчивость, несдержанность, за то, что обидел ее. И после этого, как она могла дольше на него злиться? Она ни в коем случае не должна была позволить ему заморить себя голодом. — Скара, — Люмин увидела в его глазах чистую надежду. Так дети смотрели, когда терпеливо ожидали получить желаемое прощение. Она слабо улыбнулась, посылая ему свою теплоту через взгляд, при этом, чуть подвигая ближе к нему тарелку. — Пожалуйста, ешь. И не делай так больше. Никогда. Можно просто придти после того как остынешь и все обсудить. «Я прощаю тебя». Точно очнувшись, будто она смогла вдохнуть в него жизнь своими словами и улыбкой, Скарамучча кивнул, а затем смело взял столовые приборы, теперь уже выпрямляя спину. Его губы тронула такая же легкая, но счастливая улыбка. Не было никаких сомнений, он абсолютно точно понял ее послание. «Спасибо». *** Как только Скарамучча справился с обедом, Люмин заботливо уложила его в свою постель. Едва темноволосая голова коснулась мягких подушек, юноша тут же погрузился в крепкий глубокий сон, снова напоминая того самого ангела с приоткрытым ртом. Люмин решила поговорить о предстоящей ей поездке чуть позже, только после того, когда Скарамучча как следует выспится и восстановит свои силы, потому что неизвестно как бы он отреагировал на ее слова сейчас, находясь не совсем в адекватном для восприятия информации состоянии. И все же она нервничала, терпеливо ожидая будущий разговор. Даже сам факт того, что они помирились, не смог утешить ее душу. Слишком яркое воспоминание его бурной реакции маячило перед глазами. Люмин ощущала себя вновь четырехлетней девочкой, когда в этом возрасте она впервые самостоятельно попробовала погладить свой носовой платочек, без раздумий проводя раскаленным утюгом по пальцам. Тогда она очень долго плакала, а потом еще дольше боялась приближаться к опасной вещице. Теперь Люмин точно также остерегалась повторения их ссоры, бесконтрольной вспыльчивости и обвиняющего взгляда. Пока юноша безмятежно видел сны, в то время из рук блондинки все падало, а сама она пребывала в какой-то особой форме беспомощности. В конце концов, бросив все свои попытки заняться чем-нибудь, Люмин присела на край кровати и осторожно погладила темноволосую голову. Ей на секунду показалось, что на лице Скарамуччи появилась едва заметная улыбка удовольствия, придавая ему еще больший вид невинности. Интересно, что ему могло сниться? Определенно что-то легкое, что-то воздушное, что-то светлое; то, что он всем сердцем любил. Сама того не замечая, Люмин постепенно принялась успокаиваться, продолжая проводить ладонью по его мягким прядям, нежно убирая их со лба. Такие действия все же помогли ей утешиться, неосознанно напоминая ощущения, будто она гладила спящего мурчащего кота. *** Удивительно, но новость о том, что она вернется домой на неделю позже и пропустит его день рождения, была воспринята Скарамуччей совершенно спокойно, если не сказать, что слишком спокойно. Он без возражений молча кивнул и никак не прокомментировал ее заявление, что Люмин не совсем понравилось. Она стала его допытывать вопросами, пока наконец юноша равнодушно не пожал плечами. — Позднее уедешь, позднее вернешься, плевать. Так и так уезжаешь, с этим ничего уже не сделаешь. — Но я же всего лишь на две с половиной недели. — Больше чем на пол месяца, — со вздохом заметил Скарамучча, опускаясь обратно на ее кровать и с тоской смотря в потолок, пока ему настойчиво не перекрыла обзор ее голова, нависшая над его лицом, когда Люмин забралась на него сверху. — Ты слишком драматизируешь, Скара. — Ты слишком позитивно мыслишь, Лу, — он принялся отплевываться от ее пшеничных прядей попавших ему в рот. — В твоем приторном взгляде на жизнь не хватает горькости. — И ты именно тот, кто ее любезно предоставит? — блондинка элегантно заправила помешавшие локоны за ухо. — Да, я именно тот самый, — Скарамучча опустил руки на ее бедра, откровенно любуясь снизу ее прекрасным видом. Даже несмотря на его заверения о том, что он выспался и ему стало гораздо лучше, отпечаток изнурения все равно прослеживался на исхудавшем лице, вызывая у Люмин желание что-нибудь для юноши сделать; как-то еще больше улучшить его положение. Она заботливо поинтересовалась: — Ты голоден? — Да, я голоден… Она прекрасно уловила двусмысленный намек в его тоне, подкрепленный прикосновениями рук, что уже смело гуляли по изгибам ее бедер, но решила до последнего сыграть в невинность. Радостно оживившись, Люмин чуть приподнялась, притворяясь, что готова в любой миг вскочить на ноги. — Тогда я могу приготовить… Но ей не дали вырваться из крепкой хватки, вынуждая вновь опуститься обратно. — Ты видимо не совсем поняла меня. Я очень голоден, Лу. Накорми меня, — он сделал особенный акцент на свою последнюю фразу, притягивая девушку к себе еще ближе. Приподняв голову с подушки, он впился в ее шею поцелуем, вынуждая Люмин томно выдохнуть. Чтобы она себе не говорила, как сама себя все эти дни не переубеждала, но ее тело, что так охотно сейчас отзывалось на его ласку, говорило само за нее: она слишком соскучилась по его губам на своей коже. Однако, когда он попытался утянуть Люмин в настоящий поцелуй, надавив рукой на ее затылок, она ловко увернулась как юркий неприрученный к рукам зверек, тотчас нарушая его планы. — У тебя до сих пор очень усталый вид. Я рекомендую тебе не тратить свои ценные силы понапрасну. Недовольный тем, как она так не вовремя начала играть с ним, Скарамучча уже сам потянулся к ее губам, преодолевая то расстояние, которое она наотрез отказалась проходить, но был мгновенно остановлен ее руками на своей груди, что резко толкнули, заставив его с глухим звуком опуститься обратно на постель и при этом на секунду растеряться. — А послушание, Скара, порой может творить чудеса. Ты удивишься, однажды попробовав это. Он усмехнулся, замечая как сквозь ее ангельский вид просвечивалось теперь что-то другое. То, что появилось совсем недавно. То, что он сам лично в ней пробудил. Его вдруг обуяла гордость, когда он тем временем ей парировал: — Просто признайся, что воздержание приносит тебе особое мазохистическое удовольствие. — А тебе приносит лишь невыносимые страдания? — она хмыкнула, невинно пожимая плечами. — Так может нужно было начинать свое наказание именно с этого пункта и на нем его и закончить? Откуда взялась эта соблазнительная хитрая полуулыбка? Он что-то упустил? Скарамучча не знал, но ему однозначно это нравилось. Он с готовностью принял ее предложение поиграть. — Ни за что в жизни. Я бы взял тебя прямо здесь и сейчас — только одно твое слово. Вопреки всем его ожиданиям, она абсолютно не смутилась, не покраснела, лишь чуть приподняла брови с небольшим интересом. — Ты ждешь моего решения? Он молча кивнул. — Тогда, мне нужно подумать… — будто поудобнее устраиваясь на его бедрах, Люмин совершено случайно потерлась об его твердую выпуклостью в штанах, вынуждая юношу сдержанно прикусить губу. С минуту она сидела то и дело ерзая, самым наглым образом испытывая его терпение, пока оно окончательно не исчерпало себя, и Скарамучча не остановил эту сладкую пытку, крепче сжав девушку в своих руках, фиксируя ее на месте. — Ну что, Лу? — он с благоговением зашептал, готовый в любой момент сорваться. — Ты решила? — Да, — она неожиданно выпрямилась и в ее взгляд снова вернулась ясность, — Я бы заказала пиццу. Скарамучча замер, глупо захлопав на нее глазами. — Что? — Я тоже, как и ты, проголодалась. Ты дал мне возможность решать самой и я решила, что мы закажем пиццу, — как ни в чем не бывало объяснила Люмин. Она посмотрела на него точно также, как смотрел он, когда объяснял очевидные вещи. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы обработать поступившую информацию в затуманенный похотью мозг. Когда же все-таки у него получилось это сделать, Скарамучча отбросил на постель руки в знак своей капитуляции и глубоко вздохнул, из последних сил пытаясь успокоиться. — Как скажешь. *** Все эти дни до поездки, которую Люмин ждала с особым трепетом, проходили через чур идеально. Своими старательно приложенными усилиями, она сдала на отлично весь учебный материал, который от нее требовался (и не особо требовался), как и всегда получила выразительную похвалу учителей и довольно скудное, по сравнению с ними, одобрение матери; и отстрелявшись, ушла на заслуженный временный покой. За все это время она и Скарамучча умудрились ни разу не поссориться. Даже какие-то мелкие не имеющие смысла ссоры, которые могли бы раньше происходить так, от скуки (добавляя лишь перчинку в отношения), и то мистическим образом бесследно исчезли. Это наводило девушку на особое подозрение, в виду которого, юноша старательно сводил все на нет, тушил любой намек на возгорание. Но зная характер своего молодого человека, Люмин понимала, что его «хорошее поведение», приводящее ее иной раз в раздражение, не могло продлиться слишком долго (она была этому безумно рада). И когда Люмин вернется домой, они непременно нагонят упущенное. Впрочем, оставался еще один не закрытый вопрос, которым она решила заняться лишь за два дня до намеченой поездки. Вечером за ужином (Скарамучча в тот день решил не оставаться допоздна в ее комнате, по причине возникших у него дел не терпящих отлагательств), перед тем как приступить к еде, она смело заявила: — Мам, хотела предупредить тебя, что в аэропорт можешь со мной не ехать, меня хочет проводить Скара. Почти сразу после этого послышался тяжелый вздох, который Люмин всегда интерпретировала как звук неудовольствия, настойчиво взывающей к ее совести. Женщина потянулась за салфеткой, делая намеренную паузу, вынуждая прочувствовать все напряжение появившееся в комнате. Промокнув губы, она с язвительностью ответила: — И ты конечно ему уже пообещала. — Да, я согласилась. А что не так? Я не вижу в этом ничего такого. — Конечно ничего такого. Для тебя и из дома посреди ночи сбежать с ним теперь в привычных вещах. — Это было всего один раз. И при чем здесь вообще это? — Его опять появляется слишком много, как бы это не переросло в… — женщина неожиданно осеклась, так и не высказав до конца свою мысль, когда в голову ей пришла неожиданно другая. Взгляд ее стал жестким как у грозного полицейского на допросе, не дающего и шанса совершить оплошность; высказать неправильный ответ. — Ты что, с ним встречаешься? Люмин знала какой ответ ее мама считала правильным. — Нет, мы просто дружим, — она чувствовала как от вранья ей становилось дурно. Люмин принялась без интереса водить вилкой по тарелке, стараясь принять как можно более выраженный беспристрастный вид. — А даже если бы и встречались… что в этом такого? Почему он тебе так не нравится? Вопрос прозвучал все равно с еле скрываемой обидой, но кажется ее мама и вовсе этого не заметила, слишком увлеченная своей неприязнью, что наконец-то подвернулся случай высказать напрямую. При этом, ее нисколько не заботил тот факт, что несдержанные слова могли бы задеть; беспощадно залезть под кожу, как иглы булавок под ногти. — А он мне и раньше не нравился. Когда вы были еще детьми, он напоминал мне беспризорника, до которого никому не было дела кроме тебя. — Он из очень обеспеченной влиятельной семьи! — тут же возразила Люмин вмиг растеряв фальшивое равнодушие. На что женщина небрежно отмахнулась. — Да, это было видно по его одежде, чего не скажешь по поведению. — Он воспитанный, достаточно начитан и образован во многих вещах, у него блестящий ум, а еще он… — Я говорю не о его уме, а об отношении к тебе, Люмин. В нем все время была какая-то детдомовская натура. Он так за тебя цеплялся, за уши было не оттащить. Каждый день его присутствие, без выходных. Это же с ума сойти можно! В особо тяжелых случаях, я уже подумывала шваброй его гнать. Ну видите ли, его в дверь, а он в окно! — В окно?! — воскликнула Люмин, тут же похолодев и придя в абсолютный ужас от раскрытия своей тайны. — Это выражение такое, — женщина недоуменно поглядела на встрепенувшуюся дочь. — Что тебя так в нем напугало? — Ничего, ничего… — Люмин выдохнула и вновь попыталась взять себя в руки, возвращаясь к дискуссии. — Может это была всего лишь первая влюбленность. Что в ней плохого, тем более, в таком возрасте? — Плохого ничего нет. Проблемы начались, когда эта его влюбленность почти что сразу стала граничить с патологией. Вспомни, он же тебе и шаг в сторону без него сделать не давал, всех соседских детей разогнал, не позволял никому к тебе прикоснуться, будто ты его собственность. Сорвал твое двенадцатое день рождения дракой с твоим одноклассником. Совершенно неуправляемый был мальчишка. — Но нам было комфортно дружить только вдвоем… — Помимо него существует еще внешний мир, в конце концов. А с его появлением ты также стала меньше уделять время учебе. Одни гулянки были в голове, а в твоем случае это сродни катастрофе, ты и сама это знаешь. Умом ты не блещешь. — Но я уже закрыла в этом полугодии все предметы на отлично. Так что сейчас не так? — А сейчас… — женщина задумчиво посмотрела в сторону, явно припоминая какую-то неприятную ей деталь в облике молодого человека. — Есть в нем что-то жутковатое, на мой взгляд. Что-то темное, отталкивающее. У него на лице написано его криминальное будущее, — она слегка усмехнулась своим словам, вдруг посмотрев на ситуацию как бы свысока. — Хотя, как правило, в таких часто влюбляются по юношеской дурости, а потом заливаются горькими слезами. И это еще в лучшем случае. В худшем, такие дурехи будут глупо прожигать свои годы ускользающей молодости, ожидая заветного тюремного свидания… Раздался звонкий удар столовых приборов об тарелку, вынуждая испуганно вздрогнуть и вернуть напряженную тишину в воздух. — Люмин, что… — Я не хочу есть, — девушка слишком резко встала из-за стола, грубо прерывая довольно честный без прикрас ответ матери. Не сбавляя шага, Люмин направилась к лестнице, не высказав больше никаких возражений, которые все равно не смогли бы пробить эту стену твердолобости; лишь привели бы к бессмысленной семейной ссоре, после чего, ее еще бы и выставили виноватой, вынуждая мучиться навязанным чувством вины. Ну и на что она наивно рассчитывала? Все и так было понятно как день. Ее мама не приняла бы его, как бы перед ней не стелились, расхваливая его достоинства. Будь он хоть трижды принцем Уэльским, она бы все равно с гордо поднятой головой продемонстрировала бы ему большой палец вниз, как свое неоспоримое решение. И ее бы не задобрили миллионы на счетах, как прекрасное подношение возможно своей будущей «дорогой любимой теще», потому что она бы не смогла этого вынести, если бы наглым образом продала свою дочь. Но не от огромной любви к своему чаду, а лишь из оскорбления своего достоинства. Поскольку, женщиной была падкой на гордыню, больше всего на свете страшась общественной критики и нелестных сплетен. Все заслуги своих детей она записывала исключительно в свой список достижений, что к несчастью часто случалось с подобными людьми, кто так и не смог реализовать свои желания в жизни, перенося это бремя на следующее поколение. Ласка и любовь служили лишь похвалой, наградой за проявленное послушание и стремление к совершенству; в противном случае, тяжелый взгляд выражающий все разочарования мира. Поэтому данный вопрос не стоял никогда открытым: «Ты либо делаешь так, как мне будет угодно, либо я буду глубоко в тебе разочарована. Не заставляй меня ставить на тебе крест». Близнецы давно выучили эти простые истины, и если брат при первой же возможности (в виде нахождения в любимчиках у тети) отстранился от эпицентра на огромное расстояние, то сестра же наоборот прикладывала все усилия, чтобы играть в их семейную разрушительную игру по правилам. Теперь же немного мухлюя, действуя на два лагеря. В этом была своя горькая романтика, хотя и большая доля саморазрушения и мазохизма. Возможно поэтому Люмин всегда тянуло именно к Скарамучче. В его глазах она в любом случае была желанной. Ей не нужно было пытаться заслужить его расположение. С ним сумасшедшая гонка завершалась; наконец можно было выдохнуть и перевести дух, чтобы потом с новыми силами вновь броситься в бой со своими ветряными мельницами. И как раз в этом и заключалась вся суть внутреннего конфликта: Скарамучча был абсолютно не тем человеком, кто стал бы из-за всех сил стараться, дабы соответствовать чьим-то ожиданиям, пытаться влезть в эти придуманные и доведенные до абсурда узкие рамки. Он бы стал личным кошмаром мамы Люмин; худшим вариантом из всех (по ее мнению) возможных. Потому что им было бы невозможно управлять. Никому этого раньше не удавалось, даже его собственной матери, а что уж говорить про других. Но именно поэтому Люмин так им и восхищалась. Ее самой любимой чертой в его характере была смелость слать к черту мнение окружающих. Правила? Пусть их поглотит синее пламя. Скарамучча наденет солнцезащитные очки чтобы лучше смотреться на его фоне, так еще и прикурит от него. Скажете, что разочарованы им? Повезет, если он вообще обратит на ваши слова внимание, и расхохочется от такой нелепости; скорее всего, конечно, вы останетесь для него лишь белым шумом на фоне. Ведь к чему с малых лет привыкнешь, того уже не замечаешь. В любом случае, Люмин понимала, что она не сможет вечно разыгрывать перед своей мамой спектакль, и рано или поздно женщине все же придется столкнуться с ужаснейшей для нее правдой в виде юноши с холодным оттенком глаз, но с решительным огнем в них, что однажды явится на порог ее дома с прямым заявлением о своих правах на ее дочь. И тогда произойдет взрыв. Но пока Люмин всячески пыталась отсрочить это событие, от одной мысли о котором, ей становилось слишком тревожно на душе. Она решила упрямо до конца следовать принципу Скарлетт О’Хара: «Я не буду думать об этом сейчас. Я подумаю об этом завтра». *** Сидя в кафе аэропорта, Люмин с наслаждением отпила кофе из своей чашки и с интересом продолжила наблюдать за разношерстной публикой, что собралась в огромном зале. Среди всех снующих здесь людей, Люмин выглядела бесспорно самой счастливой. Ей не нужно было сломя голову бежать на свой рейс или напряженно решать рабочие вопросы по звонку. Она также предыдущей ночью хорошо выспалась и поэтому не клевала носом, как тот парень неподалеку, что без сил растекся на полу, подложив свою дорожную сумку себе под голову. В целом, Люмин так и светилась от мыли о предстоящем ей путешествии, чего нельзя было сказать о юноше сидящем напротив нее. — Зачем мы так рано сюда приехали? — Чтобы точно не опоздать. — Мы бы и так не опоздали. Не вижу смысла торчать здесь лишних пару часов. — Хватит уже ворчать, Скара. Лично я обожаю проводить время в аэропорту. — Значит тебе повезло, потому что мне всегда хочется убежать отсюда. — Почему? — Люмин искренне не понимала его негативных взглядов. — Здесь же особое чувство ожидания перемен, смены обстановки. Вот еще чуть-чуть и ты будешь парить в воздухе; на какое-то время переставая принадлежать земле, наслаждаясь лишь прекрасным закатом или туманными облаками за окном. Неужели ты также не любишь и красивые виды? — Люблю, но только не когда меня насильно запихивают в самолет и заставляют лететь туда, куда я не хочу. — Скарамучча поморщился, брезгливо отставив в сторону свое двойное эспрессо, очевидно зная, что этот напиток мог бы быть приготовлен гораздо лучше. — Зато ты видел мир. Побывал в странах, в которых многим другим людям не удалось побывать. — Что мне твой мир, когда это было не по моей воле. Вот если бы ты позвала меня путешествовать с тобой, я бы с удовольствием поехал. Его слова привели ее в восторг. В следующую секунду Люмин активно подпрыгнула на месте как непоседливый ребенок, удобнее усаживаясь и положив руки на стол, словно раскрывая перед ним мировую карту. — Тогда смотри. Я бы хотела побывать в таких странах, как… — Нет, молчи! — он резко перекрыл ее поток фантазии, заставляя вернуться в реальность. — Ты потеряла свое право голоса, когда накаркала в прошлый раз на эту поездку. Так что теперь я буду решать куда мы вместе с тобой отправимся. — Скарамучча с особым удовольствие выделил слова «мы вместе», переводя взгляд на часы, что висели на стене слева от него. Нисколько не расстроившись, Люмин с готовностью приняла его правила. — Ладно, могу я хотя бы подкинуть тебе идеи для размышлений? Как тебе мысль поехать в Исландию? Увидеть настоящие чудеса природы, стать свидетелем знаменитого северного сияния, а океан, а горы! Я всегда была к ним слаба. А еще, я бы хотела пожить в домике с зеленью на крыше; ты может быть видел такие на картинках… Скара? Ты здесь? — Люмин обнаружила, что Скарамучча ни разу не моргнул за все это время, пока неотрывно гипнотизировал часы. К тому же, он никак не отреагировал на сказанное. — Скара… Эй! Наконец он услышал настойчивый оклик; встрепенулся, словно пробудившись от тревожного сна и растерянно на нее посмотрел. В глазах его, при этом можно было различить странный испуг, совершенно ему несвойственный. Люмин наклонилась в его сторону, заботливо касаясь ладони лежащей на столе. — Что с тобой? Тебя так напугали настенные часы? — Остался час до начала посадки. — Да. Юноша нервно сглотнул ставший вдруг посреди горла ком. — Ты… когда-нибудь думала о том, что вот, возможно через шестьдесят минут тебя уже не будет. Вот уже через сорок пять минут. И ты не можешь перестать считать каждую утекающую минуту, будто таким образом контролируешь время. Надеешься, что этого не случится, что именно тебя пронесет, что удача будет на твоей стороне и ты останешься жив… Пожилая пара, что сидела за соседним столиком странно покосилась на Скарамуччу очевидно услышав его не слишком позитивные рассуждения, которые являлись крайне здесь неуместными. Никому бы не хотелось выслушивать такое в аэропорту перед вылетом. Заметив как золотые глаза напротив в ответ тут же расширились, теперь уже в полном смятении на него смотря, Скарамучча тихо рассмеялся, пытаясь разрядить обстановку, убирая при этом свою руку со стола. — Расслабься, это была просто неудачная шутка. — Ты издеваешься? Мне совсем скоро идти на самолет! Зачем ты это ляпнул? — Люмин не смогла сдержать своего возмущения, правда, не совсем до конца доверяя его последним словам. Слишком серьезно и тревожно это прозвучало, чтобы быть шуткой, даже такой неудачной. Скарамучча лишь неопределенно пожал плечами, уже с привычным скучающим видом бросая мимолетные взгляды на посетителей кафе. — Сними это с себя немедленно! Юноша удивлено посмотрел на нее, едва услышав грозное девичье заявление, но уже через секунду в его голосе заплясали нотки веселья. — Лу, мы на людях. Я конечно все понимаю, ты была без ума от меня тогда без рубашки, но… — Я о твоей маске а-ля «мне на все плевать», умник. — Люмин закатила глаза, пропуская его усмешку мимо ушей. — Я не хочу на нее смотреть последний час. — Пятьдесят семь минут, если быть точным. — Да, я уже поняла, что ты обожаешь считать время, — она заметила как рядом сидящие люди все же предпочти пересесть за другой столик, находящийся от них как можно дальше. — Теперь, когда ты распугал других посетителей, можем ли мы наконец поговорить о чем-нибудь более приятном? — О чем-то более приятном… — его губы расплылись в лукавой улыбке, когда глаза остановились на небольшом вырезе ее светло-бежевой кофточки, что бесспорно ей шла, сочетаясь с золотыми прядями рассыпанными по плечам. Безнадежно бросив затею пытаться вывести юношу на адекватный диалог, Люмин принялась и дальше увлеченно пить свое латте, намеренно игнорируя его смех в свою сторону. Уже чуть позже, провожая ее в зону вылета, Скарамучча то и дело выдергивал Люмин из очереди для «теперь точно последнего» поцелуя, вынуждая пропускать одного за другим стоящих позади людей и ловить на себе косые взгляды. Кто-то смотрел возмущенно, показательно раздраженно вздыхая, бормоча что-то про детский сад. Другие умиленно улыбались, явно с теплотой вспоминая молодые годы. А маленький мальчик, что стоял рядом со своими родителями, с любопытством поглядывал, забавно склонив набок голову и засунув палец себе в рот. — Еще увидимся, Скара, — Люмин умышленно использовала его фразу, улыбаясь ему в губы. — Я привезу тебе кучу всяких подарков… — Не надо, — он категорично покачал головой, со всей серьезностью заглядывая в ее глаза. — Главное вернись. — Конечно я приеду обратно, на каких правах мне там оставаться? Тетя первой меня оттуда выпроводит. Ах, вспомнила! А хочешь я привезу тебе… — Нет. Просто вернись. Юноша (теперь уже по-настоящему) в последний раз обнял ее и затем выпустил из своих рук, отходя в сторону и наблюдая как она с воздушной легкостью подбежала к стойке, с улыбкой подавая документы для проверки. «…Ты бы позволил ускользнуть алмазу из своих рук после того, как случайно нашел его на дороге?…» Эти забрызганные кровью стены… — Прочь, — Скарамучча тряхнул головой, вынуждая покинуть самый ненавистный ему бархатный голос, что так не вовремя вырвался из запечатанных болезненных воспоминаний. Тем не менее, он все равно спустя время, когда блондинка уже окончательно скрылась из виду, тихо пробормотал. — Больше никогда. *** Дорога из аэропорта для Скарамуччи вышла крайне паршивой из-за всепоглощающего уныния, что опустилось на его плечи и не планировало покидать как минимум до конца этого дня, а как максимум все следующие две с половиной недели. Всякий, кто когда-то провожал своего близкого в далекий путь, оставаясь при этом на перроне вокзала, в зале ожидания в аэропорту, мог бы наверное понять какого ему было в тот момент. Скарамучча вдруг понял, что все краски разом исчезли из окружающих его вещей. Будто Люмин, нежно улыбаясь и напевая свою любимую мелодию, собрала их все в палитру и увезла с собой в чемодане (Итеру, как и его друзьям, уже через пару часов будет определенно ярче, красочнее и веселее). И теперь для него все стало серым как прежде. Как всегда было раньше до нее. И вновь эта преследующая его нескончаемая скука, знание наперед, что будет дальше. Будто просыпаешься раз за разом в одном и том же дне долгими годами, а вокруг тебя одни идиоты. Глубоко погрузившись в свои мрачные мысли, Скарамучча не заметил как очутился перед знакомой подъездной дорожкой. Дом встретил как и всегда холодом и угнетающей дух тишиной, которая, правда, не означала, что никто здесь не присутствовал (потому что свет все равно горел в некоторых комнатах); просто, как это и вошло в семейное правило, его существование, когда это было выгодно, полностью игнорировалось. И если раньше, будучи совсем маленьким, у него иной раз и возникал вопрос «почему так?» (особенно когда насмотришься на приветливых родителей других детей), то теперь же он был этому несказанно рад. И хорошо, что было именно так — меньше тупых вопросов, больше выигранного свободного времени и нервов. Пройдя в свою комнату, Скарамучча по привычке запер за собой дверь и без сил упал на кровать с отвращением закрывая глаза, дабы не видеть эти стены, не видеть эти вещи, что не были связаны с ней, а значит были для него автоматически чужими, не видеть этот ненавистный потолок над собой. Он не хотел здесь находиться. Это было не его место. Не к этому дому лежала его душа. Он не мог найти здесь покоя. Не к этому дому? Синие глаза распахнулись. И действительно, ведь он мог бы сейчас вполне быть не в этом доме, а в другом. В ее комнате — в своем любимом спокойном месте, где обстановка была гораздо приятнее; где ощущался ее запах, ее дух, тепло ее постели. Люмин сама сказала ему (бросила информацию особо не раздумывая), что ее мама как раз собиралась сегодня остаться у своей подруги (миссис Уотсон, кажется). Окно бы он все равно не смог с внешней стороны открыть, но можно было зайти через дверь, как делали это обычно адекватные цивилизованные люди. Идея неожиданно пришедшая в его голову, теперь переросла в определенный план действий, который вполне пришелся ему по душе. И вскочив с кровати, Скарамучча решительно подошел к своему письменному столу, чтобы открыть первый ящик, где хранился дубликат ключей от ее дома, предусмотрительно им сделанный еще тогда — на утро после их первого поцелуя. Но рука его в последний момент замерла в воздухе. С минуту он стоял не шевелясь, словно окаменев, превратившись в прекрасную статую греческого бога, что обитала в одном из залов Парижского Лувра, а затем, открыв все-таки не первый, а именно последний ящик письменного стола, Скарамучча мрачно уставился на черный как полночь бархатный футляр, что лежал там уже довольно давно. Почти три с половиной года он так и не был открыт. Похоронен, но точно не забыт. Оказался он здесь из-за похожих обстоятельств, что произошли и сегодня. По причине ее первого отъезда. По причине ее предательства. По причине его разбитого юного сердца. Тонкие бледные пальцы потянулись к нему, поднимая крышку вверх. В глазах блеснуло отражение миниатюрной золотой четырехконечной звезды, усыпанной драгоценными камнями. Уставившись на ювелирное украшение, словно попав под влияние гипноза, Скарамучча, сам того не желая, навеял на себя неприятные воспоминания.