Мой любимый яд

Ему было тогда тринадцать. Это был август (самый худший август за всю его жизнь). Почти все лето в том году он провел в вынужденных разъездах. Как бы Скарамучча ни упирался, но его насильно заставили объездить вместе с матерью дома, в которые она была приглашена. Вхождение в светский круг, так сказать. То, что он презирал больше всего на свете. Таким образом, весь июль он провел на севере Италии, а первую половину августа во Франции. К тому моменту, когда они прибыли в Париж, Эи бросила свои попытки требовать от него определенного поведения на особых вечерах, и поэтому стала все чаще оставлять его в огромном номере отеля, предоставленного самому себе. Откуда сбегать оказалось гораздо проще, благодаря «случайно» оставленным ключам Яэ Мико (и также не нужно было высчитывать траекторию для прыжка с четвертого этажа очередной роскошной квартиры). Это оказалось хоть и небольшим, но глотком свежего воздуха (как и для матери, так и для сына). В один из таких побегов, Скарамучча бродил по центральным улицам Парижа, без интереса разглядывая витрины магазинчиков, что попадались ему на пути, когда неожиданно его привлек знакомый блеск. Скарамучча уже много раз видел это сияние, от которого у него скакало сердце. В ее глазах… Мальчик остановился перед витриной ювелирного магазина, завороженно уставившись на изделия сверкающие чистым золотом. Прямо как ее пряди на солнце, колыхающиеся на ветру. Как ее улыбка, с которой она всегда его встречала, в каком бы виде он к ней не явился. Скарамучче вдруг подумалось, что он должен был бы непременно преподнести ей именно такой подарок на прошедший день рождения, который он пропустил из-за этой проклятой поездки. Он хотел удивить, восхитить Люмин, затмить великолепным украшением свою безобразную выходку, что произошла на ее празднике в прошлом году, когда он, словно разъяренный зверь, кинулся на одного из ее гостей. И хотя поступок со стороны выглядел крайне неприятным, но в тайне Скарамучча нисколько в нем не раскаивался. Отмотать время назад, и он повторил бы его в точности. И точно также злорадно улыбнулся бы этому идиоту в лицо, когда позже их разняли, удерживая на небольшом расстоянии. Но после случившегося, он получил еще больше удовольствия от того, что Люмин подошла именно к нему, а не к его сопернику. Тогда она встревоженно коснулась его лица, спрашивая в порядке ли он. Наивно не понимая, что своей проявленной заботой лишь только поощряла его отвратительное поведение. Так что, с минуту простояв у витрины магазина ювелирных изделий, решение было принято им теперь безапелляционно. Скарамучча страстно загорелся новой идеей. В тот же вечер Эи дала ему даже сверх той суммы, которую он у нее «попросил» (его просьба, к слову, прозвучала как требование, в качестве его моральной компенсации за эту поездку, больше походившую на удерживание в заложниках). Так или иначе, но она не задала ему никаких вопросов. Все, что угодно, лишь бы не видеть его вечно недовольного лица. И все же, унизиться Скарамучче пришлось повторно, в виде такой же «просьбы», но уже к Яэ Мико, для помощи в выборе, хотя по большей части для того, чтобы не вызвать самому подозрений, как одинокого тринадцатилетнего мальчишки, с огромной суммой в кармане. Ему пришлось стойко выдержать насмешливый взгляд лисьих глаз, но это больше не имело никакого значения. Все ради Люмин. На следующий день Скарамучча уже бродил среди витрин в роскошном светлом зале, привередливо рассматривая и отметая поочередно подвернувшиеся варианты. Это не то, и это тоже было не то. Он все никак не хотел слушать советы Яэ Мико, как по ее словам «изысканной женщины, что разбиралась в девичьих вкусах лучше, чем он, грубый мальчишка». В силу своего упрямого «безобразного характера» (опять же со слов Яэ Мико), Скарамучча все-таки решил пойти наперекор и следовать тому самому знакомому чувству, когда долго не можешь отыскать нужную вещь, но однажды, лишь мельком взглянув на нее, понимаешь — это то, что нужно. Именно эта вещь все время ждала тебя здесь. И вскоре, это чувство действительно не подвело. Дойдя до очередной витрины, ноги мальчика словно приросли к полу. Синие глаза чуть расширились завороженно смотря на миниатюрную подвеску золотой цепочки в виде четырехконечной звезды, усыпанной маленькими бриллиантами и обрамленной полумесяцем. Его следующая мысль была: «Это то, что нужно». Без дальнейших раздумий он указал на свой выбор. Взглянув поближе, подошедшая Яэ Мико хмыкнула и загадочно произнесла: — Путеводная звезда. Свет во мраке… интересно. Так значит вот, как ты видишь ее. Всеми силами стараясь сохранять невозмутимое выражение, прогоняя нахлынувшую краску с лица, Скарамучча предпочел промолчать, терпеливо ожидая возможности совершить покупку. После того события, весь оставшийся срок поездки теперь казался для него не каторгой, а важным временем для серьезных размышлений, для принятия значимого решения и составления определенного плана. Вернулись домой с аэропорта они тогда поздним вечером. Однако время на часах нисколько не стало для Скарамуччи препятствием, когда он выскочил из машины и тут же, едва накинув рюкзак на плечо, сломя голову бросился бежать по направлению к дому Люмин. По дороге лишь чудом не попав под колеса автомобиля, что так не вовремя появился и попытался преградить ему путь. Вдалеке за спиной послышались возмущенные крики его матери. Нет, он не мог подождать до завтра. Он должен был видеть ее сейчас. Должен был сказать ей кое-что очень важное, о чем думал все эти дни, находясь вдали от нее. Блики домов сменялись одни за одним, пока заветная дверь не предстала перед его глазами. Из последних сил пытаясь отдышаться, мальчик нетерпеливо принялся стучать. Теперь было абсолютно неважно, встретил бы его суровый взгляд серо-зеленоватых глаз ее мамы, в которых вечно читалось недовольство им и враждебный настрой. Все это было неважно — цель оправдывала любые средства; даже если бы Люмин наотрез отказались позвать и Скарамучче пришлось бы нагло и упорно прорываться к ее комнате. Но как и всегда, понимая его без слов, будто почувствовав его присутствие, Люмин сама открыла ему дверь, с удивленным лицом застыв на пороге. Однако уже через мгновение, она вся так и засветилась, как солнце. — Скара! — блондинка с радостными криками прыгнула на него, обвивая руками его шею. — Я так рада тебя видеть! Скарамучча инстинктивно обхватил ее фигуру, еще крепче прижимая к себе. На лице расцвела улыбка, которая не посещала его, пока он был в разъездах. — И я тоже тебя, Лу… я тоже, — выдыхая в ее светлые локоны, он на короткий миг прикрыл глаза, позволяя себе насладиться ее теплом. А затем почувствовал странный жар, что вдруг нахлынул на него, стоило лишь Люмин оказаться в его руках. Жар, вынуждающий с силой сжать ее талию в тиски, может даже причинить тем самым немного боли. Жар отдающий вниз, в его штаны. Это крайне смутило его. Пытаясь не краснеть и оставить свои действия незамеченными, Скарамучча сделал небольшой шаг назад, но верхней частью туловища оставаясь на том же месте; таким образом, как бы наклоняясь в объятиях, но больше не позволяя девочке прижаться к себе всем телом. О своей бурной реакции на Люмин, он решил, что подумает потом. Сейчас ему предстояло сделать самое важное для них обоих. — Ты зайдешь? — Люмин с надеждой потянула его в дом, но мальчик лишь мотнул головой, уже приготовившись снять с плеча рюкзак и достать заветный подарок. — Мне нужно кое-что сказать тебе. — Мне тоже, — Люмин вдруг взволновалась, даже больше, чем он сам. Ее голос стал тише, растеряв всю радость от их встречи. Улыбка пропала с ее лица, руки опустились. Она стала заламывать себе пальцы — явный признак, что сильно нервничала. Это привело Скарамуччу в восторг, окрылило его еще больше. По своей тогда еще наивности, он ошибочно истолковал ее странное поведение, не думая ни о чем, кроме своей великой идеи. Неужели она тоже хотела это сказать? Находясь в полном очаровании от ее взволнованного вида, не смея даже моргнуть, дабы не упустить эту прелесть перед собой, он прошептал: — Тогда ты первая. Люмин все же потянула какое-то время, но после, судорожно вздохнула, набираясь смелости. Скарамучча жадно ловил каждое движение ее губ. — Скара, я… переезжаю в Швейцарию. Буду теперь жить и учиться там, вместе с братом. И именно тогда, в ту самую секунду наступила тишина. Омерзительная тишина (что преследовала его потом в кошмарах), которая не должна была наступить. Ведь он точно почувствовал как после услышанного, его грудь пронзило копье. Разве люди не должны в этот момент кричать от боли? Тем не менее, он замер, в молчаливом ужасе уставившись на нее. Видимо что-то в его облике показалось ей таким неестественно жутким, потому что почти сразу же, не выдержав его взгляда, Люмин вцепилась в его плечи и попыталась хорошенько встряхнуть. — Скара, пожалуйста скажи что-нибудь! Не пугай меня. «Не пугай ее. Немедленно что-нибудь скажи. Что угодно. Даже самую бессмысленную фразу на свете. Ты еще помнишь как открывать рот?» — Как это? — Как? — Люмин виновато опустила глаза, уставившись в пол. — Документы были поданы еще зимой, но я не особо верила, что все так сложится… Прости, я знаю, мне нужно было сказать об этом раньше. Но все окончательно решилось только в июле! Я должна была еще тогда уехать, но я до последнего упрашивала маму отложить сборы, чтобы дождаться тебя, Скара. Я бы не смогла просто так уехать, не попрощавшись… — Когда? — теперь его голос звучал крайне жалко. Будто он выпил бутылек уксуса и сейчас его гортань и внутренности постепенно разъедались ожогом. — Через неделю. Неделя… Неделя? Семь дней. Он знал, что это такое, но не понимал, что это значит! Он абсолютно ничего не понимал. Люмин вдруг снова бросилась на него с пылкими объятиями, вкладывая в них все свои чувства. Возможно, она даже мимолетно коснулась губами его щеки, правда, он не мог с полной уверенностью это утверждать, потому что так и продолжил стоять, утратив контроль над своим телом, абсолютно не чувствуя его, позабыв как поднимать руки. Через пару минут она отпрянула и с надеждой заглянула в его глаза. — Ты проводишь меня в день отъезда? Скарамучча уже не слышал ее; он глупо кивнул на непонятный ему вопрос. Потом на еще один, продолжая не моргая смотреть на нее. До того времени, пока Люмин не взяла его за руку и не потянула в проем двери. Ах, так вот, что она от него хотела. Очевидно она настаивала на том, чтобы он все-таки прошел вместе с ней в дом. К сожалению, Скарамучча был вынужден молча отказаться, по причине того, что забыл как двигать ногами. Тогда она принялась говорить что-то еще, теперь уже совсем перепугавшись его реакции. К великому несчастью, он также неожиданно оглох, будто погрузившись на темное дно Тихого океана, при этом улавливая лишь глубокое печальное эхо китов. И кажется он больше не дышал. Да, определенно точно не дышал… — Я принесу тебе воды, — это единственное, что он услышал, прежде чем Люмин убежала вглубь дома, оставив его стоять за порогом. Именно в этот момент ему все показалось сном, таким ненастоящим, фальшивым. Все, что происходило, было лишь кошмаром; тревожным сновидением, что посещало от усталости после тяжелого дня, в мучениях болезни под высокой температурой. И как обычно это и бывало, сюжеты снов часто переплетались между собой, начиная следующий слишком нелогично и резко, как бы сливаясь с предыдущим. Тоже самое случилось и со Скарамуччей, когда через минуту разглядывания светлой прихожей из проема, как-то так вышло, что он уже смотрел затуманенным взором на ненавистные приевшиеся узоры мрачных обоев столовой. Туман постепенно рассеялся, а слух возвратился, улавливая монотонный голос в комнате. Как он здесь оказался? Он же только что стоял перед ее дверью… а теперь сидел за обеденным столом своего собственного дома. Сколько прошло времени? Он дождался Люмин со стаканом воды или так и ушел, оставив ее одну в недоумении? Как он добрался до дома? Сейчас проходил поздний ужин или ранний завтрак? Разве он хотел есть? Кажется у него начались серьезные провалы в памяти. Достаточно внушительный отрезок времени был начисто стерт из его головы, вызывая от понимания этого, мурашки по коже. Такого никогда ранее с ним не случалось. Находясь в полнейшей растерянности, Скарамучча перевел взгляд на присутствующих за столом. Вот напротив сидела его мать, абсолютно без эмоций на лице, разрезая на маленькие кусочки еду на тарелке. По ее виду можно было уверено предположить, что сейчас проходил не обычный семейный прием пищи, а самые настоящие поминки. Вот сидела Яэ Мико по левую сторону от нее. Она отставила бокал и ехидно усмехнулась, заметив в какой фрустрации он прибывал; видимо нашла в этом что-то забавное. — Ну как, эту девочку впечатлил подарок? Она теперь твоя? Ее насмешливый тон полоснул Скарамуччу по месту в груди, прямо в районе сердца, как ядовитое холодное лезвие. Тяжелым печальным взглядом он посмотрел на нее, не в силах открыть рот и произнести хотя бы одно слово в ответ. Одновременно с этим, что-то внутри него нарастало; что-то воспаленное, как нарыв, то, что сдерживалось до этого момента. Остановив свои механические движения, Эи вдруг заинтересовалась прозвучавшим за столом вопросом. — О чем ты, Мико? — О, — лукавая улыбка стала еще шире, лисьи глаза вновь прошлись по его лицу, как бы, над ним посмеиваясь. — Твой мальчик серьезно увлекся. Я как-то видела ее. Не знала, что у него такой изысканный вкус. Скарамучча поднял руку, закрывая ладонью половину лица. Кажется, от такого долгого напряжения у него начинала болеть голова. Предчувствуя неминуемый срыв, он мысленно принялся уговаривать свою мать промолчать; проигнорировать насмешливое заявление, не быть последней каплей в чаше, что была совсем переполнена. «Молчи… молчи… только попробуй…» — Что за ерунда? — безразлично, небрежно бросила Эи. — Это все ненужное, бренное… В следующую секунду едва ли послышался скрип стула по полу, который остался незамеченным для каждого из присутствующих. Потому что далее, все, что было на столе, вместе с дорогой шелковой скатертью, стремительно полетело на пол. Со звоном бились тарелки и фужеры, лился соус окропляя темными брызгами ближайший светлый ковер, растекаясь по полу кровавой лужей. А Скарамучча стоял и задыхался; задыхался и не мог вдохнуть. Глаза предательски щипало, все расплывалось, но он лишь упрямо сжал зубы и смело встретился со взглядом матери, что вскочила следом за ним, готовая метать в него молнии. — Как это понимать? — прозвучал ее стальной тон. — Как гребанную бренность, — ранее не позволяющаяся дерзость теперь бесстрашно вырвалась из него. И с каждой секундой стала лишь набирать обороты. — Немедленно убрал за собой! Внезапно резкая боль пронзила его, словно ему прострелили голову. Скарамучча коротко воскликнул, и зашипев, со всей силы сжал свои виски, чувствуя, что с минуту на минуту его череп угрожал расколоться пополам. Осознание наконец догнало его, накрыло, заставляя испытывать боль нескончаемыми потоками поступающую в мозг. Выстрел за выстрелом: Люмин больше не будет в его жизни. Она его покинула. Она не любит его. Он вновь остался один, один, один… Однако Эи явно не рассчитывала давать ему передышку, очевидно приняв его странный резкий приступ, за еще одну отвратительную выходку. — Я считаю до трех. Если за это время, ты не закончишь свою клоунаду и я не увижу швабры в твоих руках, ты очень сильно пожалеешь. — Да пошла ты! — его наполненный страданиями разъяренный крик, после которого, готовились брызнуть горькие слезы обиды, заставил и поток невыносимой боли, и угрозы матери вмиг умолкнуть. Второй раз за этот паршивый день наступила та самая ненавистная тишина. Скарамучча вновь посмотрел на свою мать и заметил на ее лице то, что раньше никогда на нем не присутствовало. Это было что-то между удивлением и… испугом. Но через мгновение нежелательные эмоции были умело взяты под контроль. Глаза словно вспыхнули электричеством, от которого волосы вставали дыбом, а воздух наполнялся тяжестью, когда Эи сделала решительный шаг из-за стола, несомненно направляясь в его сторону, но была (к удивлению обоих) остановлена рукой, что тут же преградила ей путь. — Нет! Не стоит, — голос Яэ Мико звучал теперь серьезно, от веселья и ехидства не осталось даже намека. Она встала самой последней со своего места. Ее глаза чуть сузились, и как-то пронизывающе посмотрели на Скарамуччу. В отличии от его матери, она ясно видела как его в тот момент трясло, каким учащенным и рваным было дыхание, как по нездоровому побледнело лицо и выступила испарина, словно его хватил удар и он вот-вот потеряет сознание. Она также несомненно догадалась — случилось что-то серьезное. Затем вдруг отвернулась, потеряв к нему всякий интерес и что-то зашептала на ухо Эи. Как самая настоящая лисица — заговаривая ей зубы. Неожиданно Скарамучча понял — она давала ему время чтобы уйти. Скрыться от гнева, что уже приготовился его покарать. Как было благородно с ее стороны. Он благоразумно решил воспользоваться данной возможностью и буквально ворвался в свою комнату, хлопая следом дверью; и как загнанный в клетку зверь, принялся отчаянно метаться по углам, не находя себе места. Они же обсуждали это. Обещали друг другу, что всегда будут только вдвоем. Что никто никого не оставит. Что никакие обстоятельства не смогут разлучить их. У него уже все было продумано. Еще тогда, в Париже, был составлен план на дальнейшую жизнь. Их жизнь. Окончив ненавистную школу, они бы уехали вместе далеко отсюда, чтобы никто больше не мог ничего им указывать. Он бы преданно защищал ее, она бы, как и всегда, бережно заботилась о нем. Став чуть старше, он бы предложил ей выйти за него замуж. Она бы сразу же согласилась, как и соглашалась всегда на все его авантюрные идеи, которые не несли ему вреда. У них был бы свой дом, своя семья, такая не похожая на ту, в которой он рос. В их семье всегда было бы море любви. Море заботы. Бесконечное тепло. Никакого холода, никаких скандалов, никакой тьмы, лишь свет, свет и свет, который излучала она. Она бы поделилась им с ним. Она бы научила его, как жить правильно, не испытывая постоянную боль. Она бы не позволила другим учить его ужасным вещам в будущем и калечить его душу. Яростно вытерев глаза, мальчик бросился к рюкзаку, что стоял у стола. Достав черный футляр с украшением, первым порывом Скарамуччи стала радикальная идея уничтожить его; разорвать золотую цепочку в клочья, а затем выбросить с концами. Но следом тут же пришла другая мысль, что охладила его пыл, и хотя бы немного, но отрезвила голову. Эта вещь была куплена, потому что напоминала ему саму Люмин. Еще на стадии того самого «первого взгляда», украшение уже принадлежало ей, пусть так и не было в конечном итоге отдано. И раз оно ассоциировалось с Люмин, то получалось, Скарамучча больше не мог его уничтожить. Потому что он бы никогда не посмел поднять на нее руку. Ведомый охватившим его чувством жертвенности, что мгновенно прогнало его гнев, мальчик открыл самый последний ящик письменного стола (которым никогда не пользовался) и положил вещь, захоронив ее там, полностью уверенный, что она больше никогда ему не понадобиться. Вот, что действительно познает вечность. В тот вечер сильное эмоциональное потрясение подорвало тогда его душевное здоровье. И все последующие дни Скарамучча практически не вставал с постели, пребывая в непонятной лихорадке, постоянно на границе сна и реальности. Он больше не отвечал ни на какие звонки и сообщения, на связь с внешним миром. И также не пришел увидеться с Люмин в последний день, потому что был полностью уверен, что эта встреча окончательно бы его добила. К слову, он потом много раз просил прощения за свое поведение перед Эи и тут же спрашивал, даже по-настоящему упрашивал ее о новой поездке. Италия, Франция, Германия — все что угодно; ему все очень понравилось, нет, он пребывал в неописуемом восторге… но быть может они могли бы в следующий раз заехать по дороге и в Швейцарию. Ведь она как раз граничила с этими странами. Была совсем близко. Однако его мольба была встречена жестоким категоричным отказом. Эи больше не собиралась выезжать за границу. Казалось, что-то тогда в ней тоже изменилось, что-то также потрясло ее, заставив пересмотреть свои взгляды на путешествия — полностью отказаться от них, закрыв для себя и своего сына возможность поездок. Но ее душевное состояние Скарамуччу волновало лишь в самую последнюю очередь (если не волновало совсем), ведь на первом месте была неожиданная новость, что убила последние крупицы его надежды. Больше никаких выездов — это значило, что Люмин была безвозвратно для него потеряна. *** Отдернув руку от украшения, словно получив ожог от огня, юноша вырвался из воспоминаний и уже более осознанно посмотрел на вещь из прошлого. Это бесспорно был ужасный период его жизни. Скарамучча ярко помнил свои ощущения в последствии. Все выглядело для него именно так, будто он узнал о смерти своего близкого человека. Будто Люмин вовсе не уезжала на далекое расстояние, а скоропостижно в тот день скончалась. И через неделю, день проводов стал бы для Скарамуччи присутствием на ее похоронах. Ее уход тогда ознаменовал темную эру; нескончаемые ночи, покрытые мраком, в которых не было даже намека на блеклый свет. Его приятели то и дело сворачивали головы, пуская слюни на очередную пустышку прошедшую мимо, в то время, когда Скарамучча со скукой вздыхал, даже не удосужившись бросить мимолетного взгляда; понимая, что сейчас на него выльют ушат неразборчивого бреда о неземной красоте этой «дивной звезды». Это всякий раз приводило его в еле сдерживаемое раздражение. Как другие этого не видели и не понимали? Они были фальшивыми. Это были фальшивые звезды. Он знал настоящую, и поэтому больше не мог обмануться дешевой подделкой. А теперь, единственный источник света покинул это богом забытое место, как он думал, навсегда. Однако, та самая светлая мысль, что однажды остановила его от уничтожения украшения, все-таки оказалась разумной. Может это было видение ангела, что нашептал ему слова утешения, чуть приоткрывая завесу в будущее. «Оставь. Не руби с плеча. Всему свое время». Всему свое время. В его случае это действительно оказалось так. Видимо путеводной звезде все-таки будет суждено распахнуть черную бархатную крышку гроба и покинуть свою могилу. *** Скрываясь от праздничного снегопада, что непрерывно шел уже который день, Скарамучча вошел в светлую прихожую, осторожно закрыл за собой входную дверь и тут же снял обувь, чтобы не наследить. В ванной комнате он как следует вымыл подошвы ботинок, планируя взять их с собой наверх; на всякий случай, для непредвиденных обстоятельств, если отходить ему придется через окно. Конечно, это были всего лишь меры предосторожности, ведь мама Люмин уехала к своим родителям на Рождество и дом должен был пустовать как минимум еще пару дней. Однако он был слишком осторожен, чему научила его деятельность, которой он время от времени занимался. Всегда быть начеку. Продумывать все варианты исхода событий. И всегда иметь запасной план для подстраховки. Оказавшись в ее комнате, Скарамучча отставил в сторону обувь, снял куртку, повесив ее на стул, закрыл дверь на замок, и только потом, развернувшись, наконец вздохнул полной грудью. Вот теперь он по-настоящему дома. В окружении ее вещей. Все было прежним; все лежало на своих местах, за исключением, скорее всего, одежды, что Люмин забрала с собой. Подойдя к белоснежному комоду, Скарамучча отодвинул первый ящик, точно зная, что здесь хранилось ее нижнее белье. Ящик оказался почти пустым. Это было ожидаемо. Шкаф можно было даже не проверять — со стопроцентной вероятностью юноша был убежден, что его бы встретили пустые вешалки. Аккуратно задвинув ящик обратно, Скарамучча бросил взгляд на гирлянду из фотографий, на которой больше не висело ни одного снимка мужской фигуры (за исключением Итера). Только сама Люмин вместе со своими подругами. Это грело его душу, хотя, конечно, по его мнению, их тоже можно было бы теперь убрать. Какой толк в этих подругах, когда они больше не играли важной роли в жизни Люмин. Он бы оставил только ее одиночные снимки, может быть в будущем добавил бы парочку их совместных. Тихим, почти бесшумным шагом, Скарамучча прошел к ее письменному столу, на котором ровной стопкой лежали школьные тетради. Напевая себе под нос, он выбрал самую нижнюю, вытащил из стопки, придерживая остальные, и пролистал до середины. Прилежный идеальный почерк Люмин сразу бросился ему в глаза, заставляя с нежным трепетом провести пальцами по странице. В ее тетрадях никогда не могла затесаться чернильная клякса от потекшей ручки или обнаружиться хотя бы небольшая грязь от ластика. Вдобавок ко всему, здесь никогда не существовало перечеркнутых слов из-за случайной ошибки (он не раз это проверял). Все было слишком совершенно; подстать хозяйке. Дойдя до своей любимой части куплета в песне, Скарамучча с улыбкой открыл самую последнюю страницу, что была пока еще белоснежно чистой, и взяв ручку, быстро начеркал несколько строк, одновременно с этим, пропевая их. В завершении своей шалости, он сделал чуть ниже короткую приписку и затем отложил ручку в сторону, довольный, любуясь проделанной работой. Теперь он оставил здесь след, словно подписал созданный ею шедевр также и своим именем, обозначая рядом с ней свое присутствие, что и делал сейчас постоянно в ее жизни. Все продолжая напевать, Скарамучча отошел от стола, теперь переводя все свое внимание на кровать, где лежала чуть скомканная пижама с Вини Пухами; она явно была небрежно брошена во время сборов и не взята по причине наличия более теплого варианта. Перед глазами вспыхнуло видение, как Люмин снимает ее, оголяя свои хрупкие белоснежные плечи, небольшую, но такую аппетитную грудь… Хватая в свои руки вещь, Скарамучча уверено упал на постель. Он прижал пижаму к своему лицу и сделал глубокий вдох. Перед глазами была вновь она. Как фантазируя и раньше, как и мечтая о ней в самый первый раз. Вот она медленно опускается на эту постель, совершенно не прикрытая одеждой; выгибается так грациозно, словно кошка, послушно открываясь ему, подставляясь под его взор, чтобы он мог любоваться изгибами ее фигуры. И смотрит на него так умоляюще, жалобно просит. Ведь только он мог утешить ее. Он бы утешал ее еще и еще, без остановки; пока сам бы не насытился. А он прекрасно знал, что этого никогда бы не случилось. Люмин была как наркотик, который хотелось с каждым разом все больше. За который он бы убил, перегрыз глотку любому. Наверное поэтому он не страдал никакими вредными привычками и зависимостями, как уже в это время некоторые его знакомые. Он равнодушно относился как к алкоголю, так и к табаку. Прокурив какое-то время, он также просто и бросил это занятие, едва оно ему наскучило. А что-нибудь иное и вовсе не привлекало его. Потому что никакая другая зависимость не могла перекрыть его нужду в ней. Нужда из-за которой он залез в ее дом, нежился сейчас в ее постели, представляя ее под собой. И стонал ее имя в подушку, прижимаясь к скомканному одеялу. Могло ли это показаться чуточку нездоровым? Неважно. Люмин была бы не против. Она бы вошла в его положение, поняла, что он не мог, просто не мог остановиться. Он непременно бы умер, если хотя бы чуточку не принял ее — всего лишь одну небольшую дозировку ее присутствия… Ему это было крайне необходимо, чтобы успокоится; чтобы вытерпеть весь оставшийся срок до ее возвращения. Вдох. «Возьми меня, Скара…» О, как же она тогда сладко его молила, даже не подозревая, как все внутри него в тот момент трепетало. Он бы непременно это сделал, если бы затем она не упала на подушки без чувств, словно эти произнесенные три слова забрали у нее последние силы. Даже в алкогольном опьянении она была похожа на юную леди, что весь вечер без передыху танцевала на балу и теперь отчаянно нуждалась, чтобы ее обмахали веером. Тогда его сила воли действительно была проверена на прочность. Он с трудом заставил себя оторвать от нее дрожащие руки, но не смог отказать себе в удовольствии прильнуть к ее горячей шее, полной грудью вдыхая ее аромат, от которого его так и будоражило. По своей неопытности (которой он порой умилялся), не зная сколько можно пить, она довела себя до невменяемого состояния. И все равно, рыдая после каждого вызванного им приступа, когда он засовывал свои пальцы ей рот, она выглядела по-настоящему божественно. Он бы нисколько не удивился, если бы ее слезы оказались святой водой, которую ему так и хотелось испить, слизать с этих очаровательно раскрасневшихся щек. Может быть она бы осветила его тогда изнутри, смыла бы его греховность. Находясь в таком беззащитном виде, Люмин не подозревала насколько сильно он был тогда эмоционально возбужден ситуацией, которую она сама же для них и создала. Потому что в тот момент Люмин впервые по-настоящему зависела только от него, просила только его помощи, нуждалась в нем также сильно, как и он нуждался почти все время в ней; и, конечно, он охотно помогал облегчить ее страдания. «Я позабочусь о ней», — как он сказал тогда Еимии по телефону. И был клятвенно готов выполнять свои слова и в будущем. А как же она прыгала и бесконечно кружилась в танце среди листвы той самой осенней ночью. Соблазнительно дразнила каждым своим движением, так и приглашая его сорваться. Забрать ее себе, не дав другим хищникам стать случайными свидетелями и начать свою собственную охоту. Тогда он впервые попробовал ее. И как же он был счастлив, когда узнал, что ему все-таки удалось украсть ее первый поцелуй; и преданно отдать ей свой. В ту ночь она улыбалась своим сестрам на небе, а потом заливалась звонким безудержным смехом, когда он отпускал что-нибудь остроумное в их разговоре. Ее голос всегда был таким мелодичным, льющимся как весеннее пение птиц ранним утром. И был таким чувственным и чарующим, заставляющим тут же отзываться всякий раз, когда она произносила его имя. И покорно слушаться, когда она властно сидела на его бедрах. «Скара…» — Люмин… Очередной стон сорвался с его губ, когда кратковременная вспышка удовольствия накрыла его приятной волной; а после, немного успокоившись и окончательно выдохнув, приходя в себя, Скарамучча от всей души рассмеялся. Он как пес, чей хозяин уехал и оставил для него вещи со своим запахом, чтобы тот не так сильно тосковал. Но что поделать, если так все и выглядело. Окутанный ее одеялом, шлейфом ее аромата, удовлетворенный, будто находясь в опьяненном состоянии эйфории, словно словив приход, с безмятежной улыбкой на губах, Скарамучча незаметно для себя отключился, так и не выпустив из рук пижаму, прижимая ее к груди, словно любимую плюшевую игрушку для сна. *** — Я выполнил все, что от меня требовалось. И я заслужил, чтобы меня не дергали как минимум до весны. Поэтому, поясни мне, почему я вижу тебя сейчас? — Скарамучча стоял у приоткрытой двери, с раздражением поглядывая на своего друга, которого явно сюда не приглашали и не оценили его собственную инициативу придти. Тарталья, все это время выслушивая слишком быстрое грубое «приветствие», больше походившее на скороговорку, смотрел на него с явным недоумением, как на человека с не совсем здоровым рассудком. — Вообще-то, я хотел позвать тебя просто затусить с нами. Канун Нового года, как-никак. Ты не отвечаешь уже который день. Где ты потерялся? — Я занят. — Занят? — Тарталья сомнительно оглядел его с ног до головы, подмечая необоснованную агрессию в свой адрес и через чур резкие рваные движения, когда его приятель нетерпеливо вздохнул, натягивая на голову капюшон своей мешковатой толстовки. — А чем ты занят? — Какая тебе нахрен разница? — Не, просто, не зная тебя, я бы подумал, что ты торчишь. — Не зная тебя, я бы подумал, что ты идиот. А, стоп… — Скарамучча злобно сверкнул на него глазами и попытался закрыть дверь, когда рука друга, что предвидел такой исход, вмиг его остановила. — Так ты чист? — Чист. — Значит это все из-за нее, да? Она тебя наконец бросила? — Тарталья усмехнулся, наблюдая как лицо Скарамуччи приобрело еще более мрачный оттенок, — Хотя бы дала? Или роль каблука была сыграна впустую? — Я сейчас башку тебе об стену расшибу, — свирепо прошипел юноша, открывая дверь шире и делая шаг вперед в темноту зимнего вечера, заставляя тем самым своего приятеля поднять руку в примирительном жесте. — Успокойся, пойдем лучше с нами. Обещаю, найдем тебе такую же, может даже еще лучше. С последним могут, конечно, возникнуть проблемы, но… В его запястье неожиданно вцепились железной хваткой, сжимая почти до хруста костей и угрожая в любой момент вывернуть руку. Перед лицом на мгновение предстали разъяренные глаза, совершенно потерявшие человечность, теперь излучающие пугающее звериное бешенство. Но голос хозяина этих глаз, остался ледяным, таким неестественно спокойным. Это несоответствие внешнего облика юноши и его тона нагоняло лишь еще больше жути, чем если бы тот все-таки поднял крик. — Никого нет лучше. И никогда не будет, — отчеканил Скарамучча, с силой откинув чужую руку. — Не бросала она меня. После этих слов он снова взял под контроль свои эмоции, подобно оборотню, что один раз обернулся и вновь предстал обычным подростком, не вызывающим никакой опасности. В очередной раз надел маску безразличия, что носил с собой по жизни; правда ненадолго, сразу же остро реагируя на следующую провокацию. — Вот как… она настолько хороша в этом? — Тарталья встряхнул онемевшим запястьем, прогоняя боль. Лицо его недовольно скривилось, когда он оттолкнул от себя юношу, что уже непременно готовился зарядить ему удар в лицо. — Да успокойся ты наконец! В себя приди! Чувак, ты выглядишь как ходячая реклама по борьбе с наркоманией. — Лучше выглядеть так, чем придурковатым клоуном, — все же решив не затевать драку на пороге своего дома, Скарамучча вернулся обратно за дверь. — Увидимся после каникул. — Где? — В школе. — Да ты туда не ходишь! Тяжелая входная дверь с грохотом захлопнулась, оповещая о том, что у хозяина дома в конец иссякло всякое терпение продолжать этот диалог. За все годы их дружбы, привыкший к таким прощаниям, Тарталья лишь фыркнул тихо выругавшись и направился прочь, по дороге вытаскивая сигарету и поджигая ее. Лини, что стоял все это время у подъездной дорожки, невозмутимо ожидая обоих приятелей, вопросительно поглядел на вернувшегося в гордом одиночестве и с испорченным настроением рыжеволосого юношу. — Ну что? — Ничего. Забей на него. Он снова под каблуком той бестии, — Тарталья сделал затяжку, проходя мимо приятеля, с досадой выдыхая клубы дыма в морозный воздух. — Снова? — Да, такое уже было несколько лет назад. Она тогда здорово из него вила веревки, а потом превратила в половую тряпку и вытерла об него ноги. Лини озадачено поглядел на юношу. Сказанные им слова никак не вязались с его первым впечатлением о Люмин. То ли она в тот вечер так искусно притворялась, то ли Тарталья излишне демонизировал ее облик. Тем не менее, у него вырвался логичный вопрос: — И зачем он тогда опять с ней связался? Тарталья рассмеялся, затем посмотрел на друга снисходительно, так, будто тот сморозил глупость. — Ты ее видел? Я бы тоже с удовольствием с ней связался, а потом бы лежал в канаве с перерезанным горлом, — он усмехнулся, кивая в сторону дома, от которого они только что отошли, намекая на того, кто бы совершил над ним расправу. Однако, сделав очередную затяжку, Тарталья все же крепко призадумался над вопросом. Наконец, спустя какое-то время, он ответил более серьезно. — Знаешь, некоторым полезно, чтобы их били по морде наотмашь. С первого раза до них не сразу доходит. Вот помяни мое слово, он натворит еще кучу всякой херни из-за нее. *** Свое семнадцатилетие Скарамучча встретил точно также, как им и планировалось — в полном добровольном одиночестве. Это был его день, а значит он имел законное право на свое единственное заветное желание. И если оно не могло исполниться сейчас ни при каких обстоятельствах, то вторым его желанием было, чтобы его наконец оставили до конца дня в покое. Правда, и эта до нелепого простая прихоть, для которой остальным не нужно было делать ничего от слова совсем, так и не была исполнена. Вечером, к часам восьми в дверь его комнаты раздался стук. — К тебе пришел гость, — послышался приглушенный голос Яэ Мико. Даже в этот день она не смогла избавить его от своей паршивой улыбки, что чувствовалась в ее ехидном тоне. Скарамучча устало выдохнул, отрываясь от чтения и с досадой прикрывая глаза. Наверняка это опять Тарталья решил почтить его своим ненужным присутствием; выполнить, так сказать, свой долг друга и преподнести точно такие же ненужные поздравления. Ведь, конечно, не получи он их, этот светлый праздник обязательно прошел бы впустую, так, что к концу можно было бы смело вздернуться. К счастью, у Скарамуччи были на этот вечер другие планы. Например, такие, как Шиллер. — Шли к черту, — коротко ответил юноша, намереваясь вновь вернуться к прерванному занятию. — Хорошо, тогда я скажу ей, что ты послал ее к черту. Его глаза мгновенно распахнулись. Голос предательски дрогнул. — Погоди, «ей»? Но ответа не последовало. Яэ Мико отошла от его двери, непременно намереваясь передать полученное послание. С каких пор она вообще выполняла роль его посыльного? Она бы точно не пошла на такое, если только ситуация, каким-то невероятным образом, не смогла бы ее заинтересовать. Скарамучча так и замер, лихорадочно обдумывая услышанное. Как бы ему не хотелось обманывать себя ложными надеждами, но он всеми силами пытался вернуть себе здравомыслие. «Это ни в коем случае не могла быть она. Еще слишком рано. Осталась целая неделя до ее возвращения… но а вдруг!» Все-таки не справившись и поддавшись нахлынувшей на него надежде, которая кричала, так и звала к таинственной гостье, Скарамучча отбросил книгу в сторону и, сорвавшись с места, буквально пулей вылетел за дверь. И тут же остановился у лестницы, не в силах двинуться дальше, как только перед глазами заблестело его любимое золото. Растрепанное от завывающего январского ветра, чуть сырое из-за бесконечно валившего снега на улице. Но самое чертовски красивое. Люмин стояла на первом этаже, в холе, нервно сжимая ручку своего огромного чемодана, с тревогой на лице выслушивая тихую речь Яэ Мико. Ее дыхание было рваным, будто она пыталась как следует отдышаться. Пребывая в непонятной взвинченности, она выглядела так, словно только что бежала. Возможно выскочив из такси или же прямо с аэропорта. Кого-то Скарамучче это напомнило… — Люмин? — он с нескрываемым удивлением позвал ее, до сих пор не до конца доверяя своим глазам. Может он незаметно уснул, наивно принимая такой желанный сон за реальность, или настолько себя окончательно извел, что теперь видел галлюцинации наяву? Едва уловив его растерянный голос, Люмин тут же подняла на него голову. Ее глаза в ту же секунду загорелись; она неосознанно сделала шаг к нему. — Скара, — Люмин заговорила чуть запыхавшимся голосом, в котором проскальзывала непонятная вина. — Я должна была вернуться еще утром, но рейс задержали… я хотела сделать сюрприз… с днем рождения. Нет. Он все-таки передумал. К черту Шиллера.