Мой любимый яд

Пробуждение ранним утром выдалось для Люмин крайне тяжелым. Прошлой ночью Скарамучча вернулся к ней в половине первого. На любые вопросы нетерпеливо отмахнулся. К тому же для Люмин было немного сложно что-либо спрашивать или хотя бы немного на чем-то сосредоточится, в то время, когда сама она утопала в бесконечной ласке и любви. В тот момент, как ей показалось, Скарамучча пребывал в плену особой страсти, хоть и вел себя довольно тихо. Он будто бы пытался убежать от чего-то, забыться, окунуться в их привычный маленький личный мир, который они вместе создали, и в котором всякий раз отдыхали их души. Этот мир появился давно, в тот период, когда они вдвоем еще строили из палок и веток шалаш на заднем дворе, накрывались пледом, рассказывая друг другу страшные истории, играли в шахматы. Теперь же их мир совсем преобразился, но не утратил свои свойства и ни капельки не потускнел. Теперь вместо пледа для детских игр, они укрывались пуховым одеялом, а вместо приглушенного ребяческого смеха, звучали тихие сладкие стоны. Таким образом, заснуть Люмин удалось лишь в третьем часу, а уже утром, после противного трезвона будильника, ей пришлось стойко бороться не только со своей сонливостью, но и с довольно крепким замком чужих рук на своей талии, что ни в какую не хотели выпускать ее из постели. Сладостная речь искусителя о том, что она могла бы вполне пропустить два первых урока, прикрепленная манящими касаниями губ на ее шее, почти что одержали победу над девичьим перфекционизмом и ответственностью. Но… Люмин не была бы самой Люмин, если бы не проявляла невыносимого и раздражающего упрямства (со слов того же искусителя). Поэтому уловки не сработали, а блондинка, хоть и припозднилась, но все же пришла под самое начало первого урока. Она вошла в класс с улыбкой, думая о чем-то своем, в весьма приятном расположении духа, которое тут же было разбито в пух и прах одной единственной новостью. Жуткой, пугающей новостью, что оставила после себя от хорошего настроения лишь одни руины. Мона, что до этого момента тихо переговаривалась с Хэйдзо, обернулась к подошедшей Люмин, и с мрачным выражением лица сообщила: — Сегодня ночью нашли тело Виктора. Тонкая рука с тетрадью замерла в воздухе вместе с дыханием. Люмин потрясено уставилась на подругу, еле найдя в себе силы чтобы выговорить: — Что случилось? — Нашли около набережной. Прямо у спуска к реке. Предварительно — передоз, — вмиг встрял Хэйдзо, — Смерть ненасильственная, никаких следов побоев на теле не выявлено. А симптомы передозировки на лицо: весь синий, в своих рвотных массах, лежал скрюченный… — Не надо, — перебила его Мона, — я не хочу слушать это по второму кругу. Это отвратительно. — она брезгливо поморщилась и принялась прогонять от себя юношу. — Иди уже на свое место! Только настроение испортил. — Люмин? С тобой все хорошо? — обеспокоено обратился Хэйдзо к однокласснице. Мона тоже поглядела на подругу, замечая ее внезапный болезненный вид. — Да, Лу, ты страшно побледнела. Тебе плохо? — Все в порядке, — неуверенно пробормотала Люмин, медленно усаживаясь за парту и смотря куда-то перед собой расфокусированным взглядом. — Сейчас пройдет. — Вот видишь, до чего ты ее довел своими рассказами о трупах. Раз тебе это так интересно, это еще не значит, что всем тоже нравится в этом копаться… Дальнейшую возмущенную речь Моны, Люмин уже не слышала. Зловещие фразы из предыдущего дня теперь отчетливо звучали в ее голове, как на повторе, снова и снова: «…Он труп… Обещаю тебе… Я позабочусь об этом…» Обладал ли Скарамучча потрясающим умением предсказывать будущее или наводить порчу? При всех его достоинствах и интересных качествах, это было вряд ли. И хотя его слова могли греметь как знамение, однако Люмин не могла отрицать очевидное страшное и одновременно слишком подозрительное совпадение. Она принялась прокручивать в памяти прошлую ночь. Затем еще раз. Нет, он бы не совершил подобного. Смерть была ненасильственная. Это была передозировка. Но только предварительно… Но он бы не смог сделать этого. Он же не смог? — В каком часу его нашли? — спросила Люмин, вспомнив опоздание Скарамуччи. — Около трех, но как говорили, еще «тепленьким», — с энтузиазмом отвечал Хэйдзо, — даже не успело начаться трупное окоченение, а оно наступает, когда… — Ну хватит! — рявкнула Мона, всплеснув при этом руками. Хэйдзо на это лишь хмыкнул, пожав плечами, мол, сами же спросили, но все-таки послушно умолк. Люмин почувствовала, как к ней предательски подступила тошнота. Она глубоко вздохнула, попытавшись прогнать неприятное нарастающее состояние. К сожалению, этот способ не особо чем-то помог. В этот момент в класс вошла учительница, начиная урок. Люмин на автомате открыла тетрадь, изо всех сил стараясь концентрироваться на тихой монотонной речи преподавателя. Но вскоре отметила, что тело ее начало потряхивать, как при ознобе, руки задрожали и перестали ее слушаться. Ощутив очередную накатывающую волну тошноты, гораздо ярче и опаснее, чем предыдущая, Люмин не выдержала, вскочила со своего места, как ошпаренная, и оказалась возле учительницы, что в испуге поглядела на нее ошарашено, поправляя очки. — Люмин? Что… — Миссис Кримсворт, мне очень-очень плохо, — затараторила Люмин, глотая кислую слюну, — мне нужно выйти, как можно скорее. Взволнованная женщина в ответ убедительно закивала головой. — Конечно, выйди. Едва получив разрешение и не слушая ничего больше, Люмин пулей вылетела из класса, видя перед собой лишь только одну единственную цель — школьный туалет. С тяжелым дыханием ворвавшись в одну из кабинок, она оперлась рукой о стену, стараясь сдержаться. Почти сразу ее бросило в непереносимый жар, стало душно. Пот выступил на ее лице. В страданиях, Люмин жалобно всхлипнула, склоняясь, жмурясь и сдерживаясь, что есть силы. С каждой мучительной секундой, она приближалась к поражению; рот все продолжал наполняться слюной. Дверь в туалет неожиданно скрипнула, заставив Люмин умолкнуть и внимательно прислушаться. Соседнюю кабинку не спешили занимать. Кто-то будто в странной нерешительности топтался на месте у входа, точно также прислушиваясь к звукам. Затем прозвучал робкий знакомый голос: — Люмин? Ты здесь? — Чего тебе, Барбара? — тяжело сглотнув, выдавила из себя Люмин. В ее груди, как по сигналу начало закипать раздражение. — Миссис Кримсворт отправила меня проследить за тобой, если тебе нужна будет помощь… В этот миг новый приступ накатил на нее; Люмин жалобно пискнула, крепче уперевшись руками в стену. Худощавые колени угрожали не выдержать и подогнуться в любой момент. — Я могу чем-нибудь помочь тебе? — очевидно услышав скуление из кабинки, голос Барбары стал еще более встревоженный. «Да! Ты поможешь мне, если свалишь отсюда нахрен!» — Сходи за моей сумкой. — сквозь вздохи выдавила Люмин. Капелька пота на кончике ее носа полетела вниз и растворилась на дне унитаза. — Хорошо, я быстро! — Не торопись… — как только шаги стихли в коридоре, Люмин не выдержала и согнулась пополам. Возможно Барбара и в самом деле послушалась ее совета, и теперь не спешила обратно. По крайней мере, за этот отрезок времени, пока она отсутствовала, Люмин удалось более-менее оправиться и вроде как вновь взять себя под контроль. В усталости она прислонила голову к изгибу локтя, смахивая при этом промокшую челку со лба, когда дверь вновь скрипнула. Все те же неуверенные шаги ступали по плиточному покрытию. Почему они до сих пор были неуверенные? — Я принесла твою сумку, — сообщила одноклассница. Но тон ее голоса звучал немного странно, отличаясь от предыдущего раннее. Если до этого момента он был крайне обеспокоенный, то теперь в нем прослеживались нотки непонятной виновности, — Лу, тут такое дело… — Что такое? — Клянусь, я не специально! Я случайно запнулась об чей-то рюкзак и упала вместе с твоей сумкой. И оттуда вылетел твой ежедневник, а из него листок, который подняла Фишль. Люмин снова ощутила прилив жара. Невыносимого жара, что бросился ей в лицо. Жар стыда, гнева и досады. Только попробуй сказать, что она… — Прочитав его, она заявила, что это выписка противозачаточных… Не знаю, откуда ей самой об этом знать, но… Это правда, Лу? Ты пьешь… противозачаточные? Именно в этот момент Люмин захотелось от всей души засмеяться, а потом, что есть силы разрыдаться. Она больше не вернется в класс. Ни сегодня, ни завтра, никогда. У нее нет на это ни моральных, ни физических сил. Пошли они все к черту. И все же она смогла взять себя в руки и стиснув зубы прорычать: — Уходи отсюда, Барбара. Видимо слова прозвучали слишком угрожающе; одноклассница испуганно залепетала: — А сумка? — Оставь ее у раковины и уходи. — Да… да, я уже ухожу. А ты скоро вернешься… — Нет! — Тогда… что мне сказать миссис… — Скажи ей, что за мной пришли. Мне стало еще хуже, настолько херово, что я решила уйти домой. Навсегда. — Да… да, конечно. Оказавшись наконец в одиночестве, Люмин обессилено опустилась на пол, переводя дух. Через несколько минут она вышла из кабинки и подойдя к раковине, включила кран, после чего несколько раз плеснула себе в лицо холодной водой. Настал момент отрезвления и прояснения затуманенного сознания. До перемены оставалось еще достаточное количество времени, чтобы окончательно придти в себя, а затем тихо и незаметно покинуть школу. *** Люмин буквально ворвалась в свою комнату, отбрасывая сумку в сторону. Вещь перелетела через стул и с шумом приземлилась на пол. Такое поведение было несвойственно для Люмин, что всегда прилежно относилась к вещам и поддерживала в комнате порядок. Из-за внезапного грохота, Скарамучча, что в это время все еще находился в постели, заметно вздрогнул, поднял голову с подушки и уставился на девушку, как на умалишенную. Не дожидаясь его комментариев, Люмин яростно воскликнула: — Виктор мертв! Синие глаза в тот же момент расширились. Сам Скарамучча выглядел в целом, как человек пораженный этой новостью. — Нет. — Да! — Я ничего не делал с ним, — юноша приподнялся, усаживаясь в кровати, — клянусь тебе, я и пальцем его не трогал. — Я знаю. Предварительная причина — передоз. — не смотря на сказанное, Люмин все равно смотрела на Скарамуччу с обвинением, будто ожидая от него конкретных объяснений по этому поводу. — Вот как… — Скарамучча в задумчивости опустил глаза, более тише и осторожно спросив. — Где его нашли? — У спуска к реке. Помолчав с минуту, Скарамучча, неожиданно для Люмин, с каким-то отчаянием схватился за голову, взъерошив себе волосы. Послышалось его тихое нецензурное ругательство. — Это было предсказуемо… — Что предсказуемо? — Люмин присела рядом с ним на край кровати, в замешательстве сдвинув брови. Реакция Скарамуччи немного сбила ее с толку, ведь насколько она была уверена до этой минуты, он, если и не был причастен, то хотя бы точно должен был злорадно порадоваться этой смерти. Неужели она настолько плохо о нем думала? И возможно его порыв стать личным палачом Виктора, оказался всего лишь несдержанными эмоциями, но не более того. — Я имею ввиду передоз, — пояснил юноша, — он же наркоман. Вернее был им. В том, что произошло ничего удивительного нет. — Это пока предварительно, как сказал Хэйдзо. Это не заключительный вывод. Но… Как же все так совпало? — Еще раз говорю, я не убивал его. — Я тебе верю. Но, если честно, мне все равно не по себе, — Люмин без сил плюхнулась рядом, обняв подушку и грустно уставившись куда-то в сторону. Скарамучча внимательно на нее посмотрел, мгновенно замечая болезненную бледность и понурый вид. — Почему ты вернулась так рано? Ему показалось, что Люмин на секунду замялась, на ее лице промелькнула нерешительность; она явно не горела желанием отвечать на этот вопрос. И тем не менее она тихо призналась: — Меня стошнило в школьном туалете, прямо на первом уроке. Я отпросилась домой. — Опять тошнота? Мне кажется, это была плохая идея, начинать пить таблетки. Либо конкретно эти тебе просто не подходят. — Скарамучча хмуро поглядел в сторону письменного стола, в одном из ящиков которого лежала упаковка противозачаточных. — Это просто побочки, через время они должны пройти. — Просто побочки? Но ты от них страдаешь. Помимо тошноты, ты стала очень нервной. Постоянно срываешься, можешь расплакаться без причины, как на той неделе. — Я стала нервной не из-за этого! — тут же вспылила Люмин; в следующий же миг, словно опомнившись, она раскаялась перед Скарамуччей. — Извини. Я не хотела на тебя кричать. Тот лишь кивнул, давая понять, что вовсе не в обиде. И вместо того, чтобы с победным видом заявить что-то наподобие «Я же говорил» или «Что и требовалось доказать, я как всегда прав», юноша пригласительным жестом руки позвал Люмин в свои объятья. Она не раздумывая прильнула к нему, укладывая голову на его груди, ухватившись по бокам за его футболку, сжимая пальцами ткань. — Почему ты так расстроился? — Я всегда расстроен, когда ты плохо себя чувствуешь. Я все-таки настаиваю, что нам нужно обратиться ко врачу еще раз. Пусть подберет тебе что-нибудь другое. Или давай вообще бросим эту затею. — Но я не об этом. Мне показалось, ты по-настоящему огорчился из-за смерти Виктора. — Ах это… я просто был удивлен, как и ты такому совпадению, — Скарамучча опустил ладонь на пшеничную макушку, принимаясь ласково и размеренно проводить по мягким волосам. — Я так и понял, что ты в первую очередь можешь подумать на меня. Вчера я был… довольно несдержан в своих выражениях. — Хэйдзо рассказывал жуткие подробности. Про трупное окоченение, про то, что перед смертью его (Виктора) рвало и он лежал скрюченный. Наверное, потому что ему было в последние минуты очень больно? Как думаешь, он умирал в страшных мучениях? — Вот же придурок, — прошипел Скарамучча, раздражаясь на одноклассника девушки за неуместные высказывания. — Не думай об этом. Никому сейчас уже не больно. Тебе нужно поспать, восстановить свои силы. — Я не хочу спать, — заметно вяло, но по-прежнему упрямо заявила Люмин. — Разумеется, не хочешь, — Скарамучча почувствовал, как девичьи руки оставили его футболку, расслабленно соскользнув на постель. Он убаюкивающе прошептал, — Засыпай, Лу. *** — Итак, предварительная причина — передоз. Но мы то оба знаем, что вкалывал он ее себе не сам. — спокойно рассуждал Тарталья, устроившись в кресле своей комнаты, наблюдая за тем, как его друг, что стоял у окна с хмурым видом, ловко вертел в руке складной нож из его многочисленной коллекции. Не смотря на то, как их дружба выглядела со стороны и как надолго пропадал сам Скарамучча, порой умудряясь не напоминать о себе месяцами (как происходило в последнее время), все же его привычка без стука и оповещений внезапно заявляться на порог в особо тяжелые моменты его раздумий, по-прежнему оставалась неизменной. Сам бы он никогда за собой не признал тот факт, что, как и все «нормальные» люди имел свойство заходить в тупик. В таких случаях от Тартальи в основном требовалось предоставить на небольшое время свои уши для потока рассуждений. Впрочем, в чем он ни разу еще не отказывал. Все равно такие «встречи двух друзей» заканчивались всегда одинаково: Скарамучча самостоятельно приходил к какому-то правильному для него выводу и уже вовсе не замечая друга (даже с ним не прощаясь) спешил по своим делам. Этот раз видимо не стал исключением. Хотя, по мнению Тартальи, сегодня Скарамучча выглядел намного мрачнее, чем во время всех тех предыдущих «тупиков». Да и повод был по этому случаю весьма эксцентричный. — Да не убивал я его, — устало произнес Скарамучча, повторяя эту фразу сегодня, как заезженную пластинку, — Я вообще его не трогал. — Тогда, как ты объяснишь то, что челик, с которым ты проводил, как сам ты выразился, «профилактическую беседу», теперь отдыхает в морозильной камере морга? На чем вы завершили вашу беседу? — Я дал ему сутки, чтобы покинуть страну. Любыми доступными для него способами. Хоть незаконным пересечением через границу. — Во как. Целые сутки, — Тарталья усмехнулся, — весьма щедро с твоей стороны. И какой в этом был смысл? Я имею ввиду, в поимке Виктора, подставления пушки к его башке с угрозами… ах, да, точно, это называется профилактическая беседа с мягкой просьбой поскорее уехать путешествовать. В чем заключалась твоя идея? Скарамучча помедлил с ответом, как бы не решаясь; в задумчивости посмотрел на нож в своих руках. Но после он все же сознался: — Считай, это был мой «прощальный поклон». — И что это значит? — Это значит, что я больше не собирался возвращаться в Фатуи. — Что? Ты хочешь свалить от нас? — Тарталья буквально подскочил с места, затем, будто опомнившись, вновь вернулся в кресло. На лице его была полная растерянность, когда он, теперь немного запинаясь, продолжал, — Каким образом ты собираешься это провернуть? Как ты… Погоди, что? Причем здесь Виктор? — Каким мудаком он не был, и как бы сильно мне не хотелось его прикончить… Я все же надеялся, что ему удастся сбежать (как удалось это сделать в первый раз, тогда, из больницы). Потому что это значило бы… — Скарамучча замолк на полуслове, так и не высказав свою мысль до конца. Но не смотря на это, Тарталья понял, в чем состояла вся суть. — Это значило бы, что и тебе удастся, — закончил приятель за него. — То есть ты планируешь сбежать со своей девчонкой за границу, и для пробы выпустил Виктора, заставив его первым пуститься в бега? Поставил эксперимент: насколько быстро Дотторе среагирует, и среагирует ли вообще. Уму непостижимо! — воскликнул Тарталья, поняв, что полностью угадал мотивы друга. — Ну, брат, ты становишься похожим на… — Даже не смей заканчивать фразу! — раздраженно рявкнул Скарамучча, — Я — не он. Я не собираюсь складывать голову за какие-то там бредовые глобальные идеи. Именно поэтому я и принял решение свалить от вас подальше и начать жизнь заново. — Это не отменяет того факта — ты устроил человеческие скачки с препятствиями. — А как нужно было по-другому проверить шансы побега? Я бы не подверг Люмин такому риску. — Ну и как? Проверил? Убедился, что мы «невыездные» и никто не отпустит нас с билетом на самолет или на поезд в счастливое будущее с тем багажом знаний и дерьма, в которое мы ввязались. А уж тем более тебя. — Тарталья расслабленно сложил руки за голову и уставился в потолок, вздыхая, — Скорее всего вас обоих (тебя и ее) найдут на железнодорожных путях, как случайно упавших под поезд пьяных подростков. Как нашли Виктора — типичного наркозависимого, что принял дозу и решил искупаться на дорожку… — Что-то здесь не вяжется. Какое-то звено упущено. — погруженный в свои мысли, пробормотал Скарамучча, не слушая друга. Тарталья любопытно на него поглядел. — О чем ты? Разве все не так очевидно? Ты нашел Виктора, заставил его поучаствовать подопытной крысой в твоей идее. Он был ликвидирован верхушкой. План твой провалился. Никаких побегов Дотторе никому совершить не позволит — тема закрыта. — Почему он не был найден раньше? У тебя не возникает такой вопрос? Он попал на крупную сумму, буквально поставил под угрозу всю многолетнюю работу Дотторе (и не только его). С ним должны были расправиться еще на этапе поступления в больницу. Однако этого не сделали, а после его побега оттуда, не смогли его найти. Это ли не конченный абсурд? — Выходит слишком хорошо прятался. — Как раз наоборот. — Скарамучча отошел от окна и зашагал по комнате, наматывая круги, теперь держа нож за спиной, — Виктор прятался три месяца, сидя на одном месте. Мне потребовалось полтора часа, чтобы его найти, и если честно, у меня сложилось такое впечатление, будто его вообще не искали. Даже скажу более, он постоянно твердил на все мои слова, что не помнил, что с ним в тот вечер произошло, и что он тогда натворил. Так с чего бы ему вообще сбегать и прятаться? — Ты ему поверил? В том, что он ничего не помнил? — Сам подумай. У других с меньших доз стирало память, а этот принял в десятки раз больше. Причем чистоганом, а не как мы разбавляли другим. Я удивлен, как его мозги тогда не поджарились и как он вообще остался жив… да, удивлен… — Скарамучча резко остановился, а уже в следующую минуту в глазах его вспыхнуло осознание и он несдержанно воскликнул. — Вот оно что! — Что? — Как он не стал после этого овощем? Это же чудо. Думаю, не только у меня возник такой вопрос. — Ты хочешь сказать… — Мало того, что он умудрился выжить при нулевых шансах. Так еще и сохранил полностью сознание. Он один такой на тысячу, нет, на десятки тысяч. Может на миллион! — затараторил Скарамучча в приступе озарения, опасно размахивая холодным оружием, — Выходит Виктор — исключение из правила, а значит ценный материал, который просто так не найдешь. Что если его держали в тепличных условиях. И незаметно выкрали из больницы. И не искали, потому что он и не терялся. Все это время он мог выступать в качестве подопытного. А я пришел на эмоциях и сорвал исследование, выпустив эту крысу из клетки, при этом еще и заразив ее бешенством. Ведь он на панике мог встретиться с кем-то на улице, связаться с приятелями, что уже успели похоронить его. Поднялся бы вновь шум. Вариантов больше не было, кроме как избавиться от испорченного материала. — Подожди, это нелогично. Если Виктор ценный материал, тогда зачем Дотторе избавился от него? Почему бы его просто не поймать и не спрятать снова? — Потому что это была вынужденная показательная порка. — Для кого? — Для нас. Для всех, кто попытается задуматься о побеге. И для тех, кто нашел в себе смелость устраивать двойные игры. — То есть для тебя? Резкая перемена настроения вновь произошла в Скарамучче; он опять стал угрюмым, проигнорировав вопрос друга. Через некоторое время, он заговорил довольно сдержано: — Наверняка после пропажи Виктора стали ходить сомнительные разговоры. — Его считали мертвым в наших рядах. Но… да. Время от времени, я слышал о таких сплетнях, что возможно он не труп, а на самом деле невероятный гений, которому удалось нагнуть нашу систему и выйти сухим из воды. — подтвердил Тарталья. — Этого стоило ожидать. Помнишь, как Дотторе постоянно твердил? «Нет тела — нет самого факта смерти, а значит есть место сомнениям и теориям». Объявление Виктора живым-здоровым, не понесшим наказание за свои выходки, да еще и выпрашивающим деньги для побега за границу, знатно подорвало репутацию Дотторе. Ему пришлось идти на жертву. Это как с гангреной. Не хочешь сдохнуть, придется отрезать гниющую ногу. — А люди, мягко говоря, недовольны, когда их ставят перед таким выбором. — проговорил Тарталья, пристально наблюдая за другом, — думаю, Дотторе сейчас должен быть в настоящем бешенстве на тебя. Твою мать… как ты умудрился в это вляпаться, Скара? Ты что, совсем придурок? Неужели его тогда никто не охранял? — В доме были еще двое. Но я не стал с ними особо церемониться. — Ты их сразу же вырубил? Даже не стал слушать? На тебя это совершенно не похоже. Ты же никогда не действуешь на эмоциях. Чем Виктор так сильно взбесил тебя? Ты три месяца жил спокойно, и вдруг вспомнил, что он когда-то чуть не сорвал твою работу? — Мне глубоко насрать, что он тогда мне устроил. Это была уже не моя проблема, после того, как я все исправил. Но потом, — глаза Скарамуччи в момент потемнели от гнева, от неприятных воспоминаний, — ему удалось очень сильно меня расстроить, прикоснувшись к тому, что уже по праву считается моим. — И что это? — поинтересовался Тарталья, но почти сразу же понял, что ответа на этот вопрос он также не получит. — Окей, если все то, что ты рассказал действительно так, тогда, что ты планируешь сейчас делать? — Ждать. — Гениально! Хотя нет, на самом деле, вариант звучит, как полное дерьмо. — А что еще мне остается, кроме, как ждать его действий? Очевидно, что он свяжется со мной сегодня, завтра, ну максимум через неделю. Тянуть нет смысла. — Скарамучча небрежно бросил коллекционный нож приятеля на письменный стол и заторопился к выходу. — Допустим. И что ты ему скажешь в свое оправдание? Однако и этот вопрос Тартальи так и остался проигнорирован, когда дверь его комнаты громко хлопнула, оставляя после себя небольшой порыв прохладного воздуха. *** Следующий месяц подготовки к зачетам оказался для Люмин на удивление не таким тяжелым и изнурительным, как она для себя представляла. Огромный вклад в это внес непосредственно сам Скарамучча. Поначалу Люмин была крайне поражена его поведением: вместо того, чтобы, как раньше, отвлекать ее от занятий, перетягивать внимание на себя, оттаскивать ее насильно от письменного стола, юноша теперь всегда сохранял молчание, приносил им обоим чай и перекусы, а через некоторое время и вовсе стал сидеть подле нее, с сосредоточенным видом читая вместе с ней учебный материал, а после, проверяя ее записи и черновики. — Здесь ошибка, — в очередной из таких вечеров, Скарамучча нарушил тишину, уверенно ткнув пальцем в тетрадь. — Нет, не может быть. Покажи. — Люмин панически уставилась на свои математические расчеты, принимаясь оправдываться, — Я все перепроверила несколько раз, правда, я не могла… — Не нервничай, — остановил ее Скарамучча, — это же всего лишь черновик. Здесь должно быть шестнадцать тысяч шестьсот шестнадцать. А у тебя стоит шестнадцать тысяч шестьсот четырнадцать. Твоя ошибка могла произойти всего лишь из-за усталости. Люмин бросилась все перепроверять, затем посчитала на калькуляторе. Скарамучча оказался прав. — Как это возможно? — растерянно пробормотала она, после чего изумленно поглядела на юношу, что в это время равнодушно пялился в тетрадь. Он не спешил дразнить Люмин за совершенную ошибку, потому что знал, как для нее было бы это болезненно. — Скара, ты едва взглянул на задачу. Ты так скоро подсчитал все в уме? Скарамучча лишь коротко кивнул, будто не видя в этом ничего удивительного. — Это… невероятно! Я убила на это уравнение минут десять. — На самом деле, ты выбрала довольно длинный и нудный способ решения. Давай я покажу тебе, как это можно решить короче и более проще… Люмин и раньше считала Скарамуччу довольно умным, смышленым человеком, но в те дни она была приятно поражена его знаниями и скоростью работы мозга. В какой-то момент зависть заметно уколола ее, ведь там, где ей требовалось полчаса, Скарамучча справлялся за считанные минуты; чтобы вызубрить несколько десятков страниц текста, ей приходилось читать его бесконечное количество раз, в то время, как Скарамучча умудрялся рассказывать все с невероятной точностью, лишь единожды взглянув на текст. И тем не менее, он помогал ей в достижении ее цели, показывал все более удобные способы решений, методов запоминаний. Так что вскоре Люмин устыдилась своей зависти, что начала постепенно ее отравлять. Она отсекла от себя неприятное чувство, как ей могло тогда показаться, с концами. С того вечера Скарамучча взял на себя ответственность проверять работы Люмин и по возможности объяснять ей некоторые темы, в которых она оказалась не так сильна. Подготовка к зачетам таким образом пошла стремительно в гору, а потраченное на это время значительно сократилось. Даже более того, можно было невооруженным глазом заметить, как им обоим стал нравиться такой подход к занятиям и новая форма общения друг с другом: Люмин совсем перестала нервничать, Скарамучча получал нужное ему внимание и приятную награду после завершения работы. В назначенный зачетный день все прошло, как нельзя лучше. Люмин блестяще сдала все, что от нее требовалось. Очередные похвалы и восхищения учителей, поздравления одноклассников и завистливые перешептывания — все это было абсолютно неважным, мимолетным, скучным. Люмин уже радостно скакала к выходу из здания школы, оставляя всю эту бренность позади себя. Потому что знала, что у ворот уже стоял он — ее верный спутник, помощник, друг, любовник. Стоял с пышным букетом нежных цветов и как обычно со скучающим и хмурым лицом, выделяясь на весьма жизнерадостном фоне, как угрюмый клоун с пестрыми воздушными шариками на детском празднике. Как выразилась однажды ее мама: «Опять с недовольной рожей. Ему бы шляпу носить, чтобы прикрывать ее и не портить настроения другим». Вспомнив об этом, спускаясь по лестнице, Люмин задумалась, фантазируя образы у себя в голове. Интересно, он бы хорошо смотрелся с цилиндром, как истинный джентельмен викторианской эпохи. Или может лучше охотничья шляпа Шерлока Холмса, как на иллюстрациях из книжек? Нет, ему бы подошло что-то другое. Что-нибудь широкополое, что-то наподобие касы, как у самураев из далеких земель. Да, возможно, что-то в этом роде… он бы в ней смотрелся загадочно и сексуально. Ее размышления вмиг улетучились, когда она подошла чуть ближе и невольно стала свидетельницей следующей сцены, что развернулась далее. Из проходящей мимо компании школьников младших классов выделился один мальчик. Он любопытно посмотрел сначала на Скарамуччу, затем на Люмин, а после указал пальцем на букет в руках юноши и с безудержным весельем принялся хохотать. Очевидно такой публичный метод проявления ухаживания, показался мальчишке совсем уж глупым и смешным; конечно, в силу своего возраста, ему было пока чуждо само понятие романтики, и в целом ее смысла. Однако друзья его молчали и не спешили подхватывать гогот. Возможно они не решились на такой поступок, потому что заметили, как холодные глаза Скарамуччи сверкнули в настоящем приступе гнева. Он сделал резкий выступ в сторону хохочущего мальчишки, тем самым отпугивая его от себя. — Что, смешно тебе? Смешно? Через несколько лет также стоять будешь, если повезет, — проворчал Скарамучча, повернувшись обратно к Люмин. Он обнаружил, как сама она едва могла сдержать свое собственное веселье. Лишь взглянув на нее, вспыльчивость его тут же стихла, как бушующий шторм, мгновенно сменившийся нетронутой гладью. Передав букет блондинке и получив в ответ поцелуй в щеку, Скарамучча сразу не медля перешел к делу. — Ну что? Сдала? — Сдала. — Кто бы сомневался, — пробурчал он, закатив глаза. — Вообще-то, я сомневалась! Ты же сам всегда говоришь мне, что нужно просчитывать любой исход событий. — У твоих экзаменов и зачетов всегда один исход, прям как у наших ссор. Ты в любом случае все сдаешь, как и я в любом случае в конце буду тебя… — А можно еще громче об этом сообщить? Еще не вся школа слышала об интимных деталях наших отношений. — Конечно можно. Мне не жалко, — Скарамучча театрально откашлялся, будто приготовившись вещать на собравшуюся аудиторию. — Скара, цветы просто прелесть! Спасибо, я в восторге! — Люмин тотчас бросилась ему на шею, вынуждая отказаться от задуманного. — Видимо от восторга ты решила меня задушить. — Скарамучча отстранил от себя девушку, — Итак, предлагаю отпраздновать твою «неожиданную» сдачу зачета. — он подозрительно хищно улыбнулся, намекая, что уже придумал план их действий на сегодня. От Люмин этот взгляд и улыбочка нисколько не ускользнули, и все же она сделала вид будто их не заметила; предпочитая, как и всегда, играть в невинность. — Мы обязательно отпразднуем. Но сначала мне нужно заглянуть к Еимии. Она заболела и не пришла сегодня. А двадцать минут назад написала мне с просьбой к ней зайти. Ну не дуйся, Скара, она моя подруга, и я хочу ее проведать. Надо будет сначала зайти в магазин, купить ей что-нибудь вкусненькое для поднятия настроения, — Люмин отвернулась от «как всегда недовольного лица» и радостно вприпрыжку зашагала по дорожке, напевая себе под нос одну из песен Фрэнка Синатры и подставляя свое лицо навстречу теплым солнечным лучам. *** В чрезвычайно бодром настроении, с букетом в одной руке и с пакетом пирожных в другой, Люмин подскочила к входной двери дома Еимии и обернувшись назад, с весельем посмотрела на Скарамуччу, что по сравнению с ней, всю дорогу вяло перебирал ногами. Он поднялся на крыльцо следом за ней. — Ты такая счастливая сегодня, — хмыкнул юноша. — Я отстрелялась по зачетам, ты подарил мне цветы, и сегодня такая чудесная погода. — Люмин не выдержала и покружилась перед Скарамуччей, ловя на себе его восхищенный взгляд. — Я так соскучилась по солнцу за эти месяцы. Может мы проведем этот вечер на свежем воздухе? О, придумала! Можно сходить… — Тише, — Скарамучча вдруг серьезным тоном перебил ее, стремительно подходя к краю крыльца, и с каким-то из ниоткуда возникшим подозрением, заглядывая за угол дома. — Что там? — заговорщицки спросила Люмин, тут же оказавшись рядом с ним, юркнув к нему под руку, и по-детски легкомысленно повиснув на перилах, абсолютно ни за что не держась, по причине занятых рук. Но, как она ни старалась выглянуть еще больше или еще внимательнее присмотреться, перед ее взором были лишь высокие неухоженные кусты, что колыхались скорее от слабого ветра. — ну скажи уже, что там, Скара? — Осторожно, — Скарамучча по привычке или уже на уровне инстинкта мягко, но крепко обхватил ее за талию, не давая высунуться еще больше и упасть. — Мне показалось, я кого-то увидел, какое-то движение боковым зрением. Будь добра, слезь с перил. Тьфу ты, — он брезгливо принялся отплевываться после того, как букет цветов угодил ему прямо в лицо. — Кого ты мог тут увидеть? — не унималась Люмин, все по-прежнему упрямо рассматривая кусты. В силу своего веселого расположения духа, она вела себя в тот момент совершенно как ребенок. — Там никого нет. Да и с чего вообще кому-то быть? — Значит показалось, — Скарамучче так и не удалось уйти от очередной цветочной атаки, и больше не выдержав, он от всей души чихнул прямо в букет. Услышав забавный звук, Люмин вмиг вернулась на ноги и поглядела на юношу с любопытством. В следующую секунду она с умилением заявила: — Ты такой смешной. Она потянулась к его лицу, чтобы мимолетно чмокнуть его в кончик носа, но Скарамучча ловко поймал ее губы своими, завлекая вместо этого в настоящий поцелуй. А затем своим напором он вынудил Люмин отступить, сделать несколько шагов назад, и наконец упереться спиной в дверь. Ее руки без промедления взлетели вверх, обнимая его шею и притягивая к себе еще ближе. Несчастный букет слегка ударил Скарамуччу по затылку, вызывая в нем лишь еще больший порыв внезапной страсти; в свою очередь его руки на автомате задрали ее кофточку, ныряя под светло-бежевую ткань. Если мимо дома в этот момент и проходили люди, становясь случайными очевидцами непристойного поведения, это было последнее о чем задумывались, как Скарамучча, так и Люмин. — Стучи, — между вздохами прошептал юноша, принимаясь расцеловывать ее скулы. — Что? — Люмин, казалось, совсем уже позабыла где она находилась и с какими намерениями сюда пришла. Ее вопрос прозвучал так невинно, что Скарамучча не смог вновь удержаться, чтобы не украсть с ее губ еще один глубокий поцелуй. — Постучи в дверь, — хрипло скомандовал Скарамучча, больше не находя в себе сил оторваться от девушки. Люмин послушно приподняла ногу и постучала каблуком по двери. После чего Скарамучча, как солдат по сигналу наконец отпрянул от нее, отступив на шаг назад. Он сделал глубокий вдох, успокаиваясь и возвращая себе прежний контроль. Потом посмотрел на Люмин с любовью, с какой-то долей тоски, от которой у самой блондинки сжалось сердце. — Отойди подальше от двери, — заботливо попросил Скарамучча, продолжая глазами гулять по девичьим формам, — она сейчас откроется и ты упадешь. Люмин послушно сделала шаг к нему. В молчании юноша бережно заправил ее выбившиеся светлые пряди за ухо. В следующую минуту привычное озорство вернулось к нему, сменяя нежность. — Как бы сильно тебе не хотелось большего, Лу, и как бы жалобно ты меня не умоляла, но я вынужден тебе отказать. Мне пора. — Ты даже не поздороваешься с Еимией или с ее отцом? — Сделай это за меня, не буду обременять никого своим присутствием. — Тогда… я буду недолго, обещаю. Жестом руки Скарамучча без слов «отдал ей честь», после чего спустился по ступенькам, выходя на дорожку. Из-за спины послышался щелчок отворяемой двери. Юноша незаметно для себя улыбнулся, принимаясь слушать такой мелодичный, притягательный голос Люмин. Голос хорошей девочки. Заботливой и любящей девушки. Его девушки. Все было слишком идеально в этот день. Никаких ссор, никаких обид или проблем, лишь греющий солнечный свет. Бескрайнее море солнечного света и планов на сегодняшний вечер. И на будущие их вечера. Как такое редкое, но приятное легкое сновидение… — Здравствуйте. Я подруга Еимии; пришла ее навестить. А вы… ее родственник? — Скорее друг семьи, в некотором смысле. — произнес до боли знакомый Скарамучче бархатный голос, в котором слишком заметно сквозила привычная насмешка. Скарамучча так и остолбенел на месте, даже не совсем до конца осознавая, что этот голос говорил вовсе не с ним и не в его голове. Он звучал по-настоящему. В самом деле. Прямо сейчас. Счастливый сон со звоном рассыпался (Скарамучче даже показалось, что он отчетливо уловил этот звон), оставляя после себя остро-режущие осколки. Осколки, что с невероятной точностью впились в его мозг, вызывая старые воспоминания когда-то перенесенных мучений, агонии. Могильный холод прошелся по его коже, скользкий, неприятный, липкий. Скарамучче вмиг стало дурно. Не может быть. Он скорее всего сошел с ума. Разом помешался от переизбытка счастья. Никак иначе. Тем не менее, довольный мужской баритон в самом лучшем проявлении гостеприимства продолжал: — Прошу, дорогая, проходи в дом. Нет. Люмин. — Стой! Скарамучча стремительно развернулся, успевая лишь заметить, как ничего не подозревающая Люмин так легко, без задних мыслей, переступила порог дома, скрываясь за фигурой высокого седовласого мужчины. Тот проводил ее хищным взглядом своих неестественно кроваво-алых глаз и тут же ухватился левой рукой за дверной косяк, молниеносно преграждая путь Скарамучче, что бросился было следом за ней. — Давай без резких движений, — любезность на мгновение пропала с его лица, но тон оставался все прежним, удивительно граничащим одновременно с дружелюбием и угрозой, — ты же не хочешь еще одним наспех неверно принятым решением превратить наше с ней вежливое знакомство в стрельбу по мишеням. Более не слушая его и не помня себя от волнения, Скарамучча отдернул помешавшую ему чужую руку и ринулся вслед за Люмин в дом. Как только он влетел в прихожую, дверь за ним с шумом захлопнулась, как самая настоящая безжалостная мышеловка, отрезая путь к свободе с каким-то садистским удовольствием. Все еще держа пышный букет и пакет подтаявших пирожных, Люмин теперь выглядела крайне растерянно и напугано. Она остановилась у стены в начале коридора, почти прислоняясь к ней и так и не решившись пройти дальше. В этот момент Скарамучча очутился рядом, вставая перед девушкой, заслоняя ее собой. Люмин коротко затравлено огляделась через его плечо по сторонам. Помимо незнакомого мужчины, в доме оказалось, присутствовало, как минимум еще человек шесть. Также незнакомые молодые люди, мужского пола, лет за двадцать: трое стояли в конце коридора, на первом этаже, как бы выглядывая из проема двери, ведущего вглубь дома. Еще двое были замечены в гостиной, тоже любопытно выглядывая из комнаты. Вдобавок ко всему, чья-то мужская рука расслабленно лежала на подлокотнике дивана, чуть видимого из дверного проема. Пальцы отбивали какой-то определенный ритм; сам же их хозяин, не показывался на вид и был явно единственным замеченным из присутствующих, кто был будто бы совсем не заинтересован происходящим. Внезапно Люмин поймала себя на странной безумной мысли, что эти пальцы она уже где-то однажды видела, только вот она никак не могла вспомнить где именно и при каких обстоятельствах она могла их запомнить. Да и помнила ли она их в действительности? Или же ее мозг играл с ней злую шутку на нервной почве. Да и как можно было помнить лишь пальцы в отдельности от самого их хозяина? Люмин неосознанно сделала шаг вперед, пытаясь заглянуть в гостиную, когда тотчас была остановлена рукой Скарамуччи, что не дал ей двинуться дальше. Сам юноша не был заинтригован таинственной личностью, потому что концентрировался на всех присутствующих одновременно, словно контролируя расстояние, на котором они держались, защищая Люмин от лишнего внимания. Она оценила такой жест, но уверенности совсем не приобрела, если даже не наоборот. Количество противников было слишком неравное. Внутри ее груди поднялась тревога скорее за жизнь Скарамуччи, которая хоть и намеками, но будто бы была подверженна большей опасности, чем ее собственная. — Что происходит? — тихо спросила Люмин. — А на что это похоже? — усмехнулся «друг семейства» отходя от двери и становясь напротив пары. — На незаконное проникновение, — огрызнулся Скарамучча, отодвигая Люмин назад, — где хозяева дома? — Ты говоришь о семействе Наганохара? Ах, да… совсем вылетело из головы, сегодня утром отцу вашей подружки позвонили и сообщили о каком-то серьезном происшествии. Кажется, что-то случилось с их родственницей. Так что им пришлось отправиться в Йоркшир. Вернуться ближайшее время только к завтрашнему дню. Жаль, что вам не удалось никого застать. Но это ничего, ничего… — мужчина вдруг обратил свое внимание на букет, и протянул руки к Люмин, с ядовитой улыбочкой на нее поглядывая. — О, Красная Шапочка вместе с Волком принесли гостинцы. — Она тут ни при чем. Незнакомец не ответил, полностью игнорируя Скарамуччу, продолжая терпеливо и настойчиво ожидать. Тогда, сжав челюсть, Скарамучча забрал у Люмин цветы и пирожные и передал их в протянутые руки. Сцена, в которой юношу заставляли участвовать, примеряя на себя роль вежливого гостя, со стороны выглядела нелепо и неестественно, и в какой-то степени жутковато. — Восхитительно, — с чувством произнес мужчина, любуясь букетом так, будто ничего до этого момента прекраснее не видел. Правда, уже в следующую секунду его восхищение сменилось на отвращение. Он брезгливо протянул цветы и десерт в сторону ожидающих молодых людей, один из которых незамедлительно подскочил и забрал так называемые «гостинцы». — Очень мило с твоей стороны, но право, не стоило. Это едва ли меня задобрит. — Она не виновата. — повторил Скарамучча, стараясь перевести внимание опасного хищника на себя. — О, конечно, нет. Как тебя зовут, светлое ты дитя? — Раз ты здесь, значит уже давно осведомлен о ее имени, к чему ломать комедию? — Всегда приятно познакомиться лично, тем более с такой чудесной личностью, как Люмин. Примерная ученица, безупречная репутация, довольно очаровательный вид — в общем все при ней. А что насчет здоровья? Ее медицинская карта в таком же идеальном состоянии? — Не надо. — еще больше встревожился Скарамучча. — Ты оценил мой креатив, да? Я постарался, чтобы при моем появлении тебе не было скучно. Надеюсь твоя дама не страдает, как ты, подобным недугом. — Отпусти ее. Зачем тебе лишние свидетели? — Отпустить так скоро? Но вы ведь только пришли. Тем более, что значит «отпусти»? Она сама изъявила желание войти, никто ее насильно не затаскивал в дом. А уходить прямо сейчас было бы крайне невежливо с ее стороны. — мужчина поглядел в сторону ожидающих у комнат молодых людей. — К тому же мы все хотели бы поближе с ней познакомиться. Каждый лично. По очереди. Не правда ли? — прозвучало слишком двухсмысленно. Послышались злые смешки молодых людей, напоминающих теперь самых настоящих гиен. Скарамучча тут же зарычал, словно дикий зверь, защищающий свою добычу. Глядя на это, мужчина удовлетворенно заулыбался. В его пугающих алых глазах вспыхнуло нездоровое любопытство, граничащее с безумием. — Интересная реакция… — задумчиво пробормотал он, мысленно делая для себя какие-то поправки и заключения, точно проводя в этот момент только ему известный эксперимент; не хватало лишь бумажного планшета и ручки для полноты картины, — Попытаешься укусить руку, если я попробую к ней прикоснуться? Не выдержав его издевательств, Люмин решила вмешаться, при этом чуть выходя вперед и становясь рядом на одном уровне со Скарамуччей. — Что вы от нас хотите? Денег? — Как примитивно. Есть вещи гораздо интереснее чем деньги, милая. Например такие, как знания, власть. Деньги всего лишь способ их достижения, но не более того. Глупец тот, кто возводит деньги на пьедестал своей жизни. А власть, в первую очередь, это послушание тех, кто находится в подчинении. И для полного проявления власти, провинившихся следует наказывать, не находишь? — последняя фраза была адресована лично к Скарамучче, но он тот никак не отреагировал на нее. Тем не менее, незнакомца это молчание ничуть не смутило, когда он продолжал с еще большим удовольствием, — О, ты прекрасно понимаешь о чем речь. Но не беспокойся об этом, ты все сделаешь сам, своими руками. Я знаю, что ты способен перехитрить любого, Скарамучча, этим ты и ценен, но ты не сможешь перехитрить самого себя. — Вы ему угрожаете? — уточнила Люмин. — Ни в коем случае! Отстреливают лишь бешеных собак, непослушных наказывают. — мужчина ухмыльнулся своим собственным мыслям, видимо представив определенные события в своей голове, и загадочно произнес, — Да…это будет забавно. — О чем вы? — Не унималась Люмин. Она не видела никаких проблесков смысла в этих пафосных речах. — Ах, юная светлая душа, ты все однажды поймешь — в чем суть настоящей власти. И наверняка это будет твое не самое приятное осознание. Теперь Люмин совершенно потерялась, не находя никаких слов для ответа. Она посмотрела на Скарамуччу, в надежде отыскать в нем разгадку «этого сложного уравнения», но тот продолжал по-прежнему молчать, напряженно глядя на незнакомца, как на рыкающего льва, что готовился в любой момент на них наброситься. Если он и знал разгадку, то абсолютно точно не спешил объяснять ее. Люмин растерянно произнесла: — Я… я совершенно не понимаю о чем вы говорите. Я не понимаю ваших требований. — Что ж, тем лучше для твоего же блага. Как я вижу, о нем изрядно пекутся, — мужчина бросил ироничный взгляд на Скарамуччу. — Хотя в твоем случае изрядная опека приобрела скорее обратный эффект, раз ты попала в такие обстоятельства. Твой брат не оценил бы такую заботу. Кстати об этом, как Итер поживает в Швейцарии? Не тоскует по родине? — Откуда вы… что вы знаете? — Все, что мне захочется знать. Начиная от зарплаты на мелких подработках твоего брата, (хм, интересно, на что он так старательно копит? на отдельное жилье?) заканчивая ненавистью твоей родственницы. Хотя… нетрудно догадаться, за что она так невзлюбила свою идеальную красавицу племянницу. Что же такого твоя мать предложила ей, раз она поначалу согласилась терпеть конкурентку в своем доме? Наверное тяжело было жить в таких условиях, где тебя не любят, и ты никак не можешь это исправить? Взращенный синдром отличницы имеет разрушительные последствия. Так какого это видеть перед собой планку, которую никогда не перепрыгнуть, ведь она постоянно поднимается все выше и выше, а твои достижения с каждым новым днем безжалостно отправляются в топку. — Довольно! — вмешался Скарамучча. По его вскинутым вверх бровям и распахнутым в изумлении глазам было заметно, что некоторые озвученные детали оказались для него полной неожиданностью. Люмин постаралась подавить внутри себя панический вопль, что почти бесконтрольно пытался прорваться наружу. Она продемонстрировала фальшивое спокойствие и холодность, не смотря на то, что голос ее все равно предательски подрагивал, когда она отвечала: — Вы кичитесь тем, что добыли информацию незаконным путем? Это вас не красит. Что касаемо ваших предположений обо мне и о моей семье — это всего лишь ваши похабные бредовые фантазии, которые меня совершенно не трогают. — Даже в такой ситуации ты умудряешься показывать зубки. Похвально… — мужчина вдруг о чем-то ненадолго задумался. Затем улыбнулся неожиданной идее, что возникла в его голове. Его хлесткая до этого момента речь, превратилась в ласковую, тягучую, напоминая приторную медовую сладость, — Я вижу в тебе присутствует много смелости. Это достойно уважения. Не каждая на твоем месте так стойко сохраняла бы лицо. Поэтому у меня есть предложение для тебя, Люмин. Как ты смотришь на то, чтобы сыграть в одну захватывающую игру… — Нет! — раздался слишком отчаянный мальчишеский крик, насквозь пронизанный болью. Это был голос травмированной психики. Напуганная его вспышкой, Люмин с тревогой посмотрела на Скарамуччу, когда в эту же секунду, он вновь оттолкнул ее к стене, прикрывая собой. — Хочешь еще раз устроить шоу — вперед. Я готов сыграть за нее, но только после того, как она покинет этот дом. — Слишком скучно, у меня есть идея получше, — сладко пропел незнакомец. В его глазах загорелся пугающий азартный огонь, — что если вам вместе сыграть друг против друга? Выйдет весьма интересная и драматичная игра. Одна из самых эмоциональных, если даже не самая превосходная. — Ты уже просчитал и знаешь, что тогда будет. Как только ты дашь мне оружие, я не раздумывая застрелюсь. — твердо, без тени сомнений заявил Скарамучча. — Я не дам ей права хода. — То, что ты готов так бессмысленно умереть, прикрываясь благородством, в этом я нисколько не сомневаюсь, но теперь я предлагаю проверить насколько в ней много отваги и будет ли удача на ее стороне… — Прошу прощения, — вмешался один из молодых людей, что оживился при упоминании «игры» и подошел к мужчине, чуть склонив перед ним голову, — Мне подготовить все для… — Не надо! — в новом приступе паники вскричал Скарамучча. Люмин впервые слышала настолько жалобный просящий тон его голоса. Это совершенно не было похоже на привычное поведение юноши. Это была самая настоящая мольба. Невероятно. — Что угодно — я все сделаю! Клянусь! Что угодно, только не заставляй ее играть в это. — Разве я заставляю? — искренне изумился мужчина, одним жестом отсылая молодого человека обратно, на прежнее место, как послушного пса. — Помнится мне, все становились участниками на добровольной основе. На небольшой промежуток времени воцарилось молчание. После которого Скарамучча произнес: — Откажись. — его слова уже были адресованы самой Люмин. — О какой игре идет речь? — она осторожно коснулась его плеча. — Я сказал, откажись! — Я отказываюсь от вашего предложения. — Меня смущает один момент, — незнакомец едва наклонился к лицу Скарамуччи, пристально вглядываясь в его черты. — Я больше не вижу в твоих глазах хладнокровия. Это очень печально. В панике совершаются ошибки. А текучка кадров — это серьезная проблема, пока не имеющая решения, — его голос вдруг резко переменился; стал более серьезным. Маска ехидства, садистской издевки слетела с его лица, когда он заговорил сурово, властно, наконец показывая свое истинное лицо. — Теперь, как сам думаешь, это было мудрым решением с твоей стороны, бросать мне вызов? Надеюсь, ты для себя уяснил тот момент, что я не боюсь жертвовать чем-либо и кем-либо в угоду идеи, трудов и глобальных планов. А главному правилу тебя должны были научить еще в детстве: Если ты ломаешь чужую игрушку — значит готов отдать взамен свою. При последних настораживающих словах, Скарамучча нервно сглотнул и крепко сжал руку Люмин, будто напугавшись, что девушку сейчас силой от него оттащат. Люмин тоже замерла, все это время напряженно наблюдая за разворачивающейся сценой. В этот раз она не решилась что-либо сказать, и пребывала в настоящем ужасе от туманных, но жестоких намеков и страшного завуалированного послания. Хищные глаза внимательно и даже жадно считывали с юношеского лица любую промелькнувшую эмоцию, любую перемену и, казалось, по-настоящему наслаждались произведенным впечатлением. Затем они поглядели на Люмин хитро, одновременно оценивая. В этот момент Люмин наконец поняла чьи глаза на нее смотрели. Это было что-то, что поднялось из самой преисподней и проявилось в человеческом духе. Казалось, сам Сатана заглядывал в ее душу. Вскоре они оставили и ее лицо тоже, постепенно перемещаясь вниз, к ее подбородку, потом к тонкой шее, после, доходя до груди, и наконец на этом уровне останавливаясь. В первую секунду щеки Люмин готовы были вспыхнуть ярким румянцем, но далее она заметила вовсе не то, что ожидала увидеть при таком непристойном жесте. В этих пугающих глазах вовсе не было похоти или даже намека на известный ей голод. Вместо этого, в них читалось сначала непонятное смятение, даже какое-то небольшое замешательство, которое почти что сразу сменилось на явную неприязнь и раздражение. Мужчина выпрямился и отстранился от пары слишком резко, будто обжегшись, но потом взял себя в руки и вновь обратил все свое внимание только на Скарамуччу, возвращая в свой тон прежние издевательские нотки. — Ну что ж, раз вашу подругу не удалось застать дома, стало быть, на предложение остаться на чай вы вряд ли согласитесь? А жаль. Здесь обнаружился прекрасный сорт… В это время Люмин украдкой опустила взгляд вниз, осматривая себя. И единственная деталь, что привлекла ее внимание, и скорее всего внимание этого незнакомца, была золотая звезда, что лежала на ее груди, прямо поверх кофточки, видимо высунувшись из-под одежды случайным образом. Люмин ухватилась за цепочку, пряча кулончик обратно, под слоем ткани. Неужели всего лишь обычная золотая подвеска могла так обескуражить этого опасного человека, если даже не отпугнуть его? Будто нечисть, что увидала знак божьего помазания, и в испуге отпрянула от праведника. В голове следом пронеслись те самые слова Скарамуччи, с которыми он преподнес ей тогда это украшение, звучавшие теперь для нее, как благословение. Но Люмин тут же забыла обо всем на свете, сразу после того, как входная дверь на свободу открылась, приглашая выпорхнуть на волю. Она не слышала более ничего из того, что говорил этот человек. Она лишь смотрела на зелень, залитую солнечным светом, но не решалась сделать шаг наружу. Пока крепкая рука не вывела ее за порог, не вытащила ее из тьмы, навстречу жизни. Люмин не ощущала землю под ногами, не заметила, как они спустились по ступенькам и отошли от злополучного дома. Она не слышала слов, если, конечно, Скарамучча вообще что-то ей говорил. Не слышала звуков внешнего мира. Кругом было молчание. Будто сама природа умолкла в знак сочувствия. Лишь в момент, когда над их головами, громогласно прокричала пролетевшая ворона, девушка наконец, будто бы очнулась от глубокого сна. Все вновь оживилось, заговорило, зажурчало. Люмин вырвала свою руку из руки юноши и останавилась, потрясено пробормотав: — Что это было? Скарамучча тоже остановился, но не обернулся к ней, смотря куда-то перед собой. Тогда Люмин встала перед ним, заглядывая в его лицо. — Я спрашиваю тебя, что это, черт возьми, было? Что он с тобой сделал, Скара? — Ничего. Я сам с собой это сделал, по своей глупости. — он хотел пройти мимо нее, но она остановила его, уперевшись рукой в его грудь. — Скажи мне, я обязана знать! — Хватит копаться в этом, Люмин. Не пятнай себя этой грязью. Я все решу сам. Не думай об этом. — Не думать об этом?! — воскликнула она, — Незаконное проникновение в дом! Прямые угрозы! Ты кричал, что застрелишься, и теперь говоришь мне не думать об этом?! — Я обещаю, он больше не потревожит тебя. Я все улажу. — Уладишь? То есть ты отказываешься посвящать меня в это? И где же твое хваленое доверие, о котором ты постоянно твердишь? — Видимо, в самой заднице. — Если ты сейчас же не расскажешь мне, во что ты ввязался, я клянусь, что прямо отсюда пойду в полицию. — И это будет плохой вариант. Невероятно глупый. Неужели ты думаешь, что он совершенно спокойно нарушил несколько законов и не предусмотрел такой вариант? Мы можем прямо сейчас вернуться обратно, и я абсолютно уверен, что тогда дом будет пуст, девственно чист, без следов посторонних. — Ты так уверенно об этом говоришь, потому что сам замешен в чем-то незаконном? — Я… не могу тебе сказать. Настала очередь Скарамуччи останавливать Люмин. Он удержал ее, схватив за запястье, не давая в порыве эмоций сбежать. — Подожди. — Я тебе не плюшевая зайка, чтобы смиренно ждать тебя в постели! — горячо вскричала Люмин, — Я та, кто любит тебя и переживает за твою жизнь! Я доверяла тебе, как бы тяжело мне это не давалось, и я считаю, что заслужила знать всю правду, какой бы горькой она не была. — Я ограждаю тебя от этого, не потому что не доверяю. Я пытаюсь защитить тебя. Мне тоже, знаешь ли, не все равно! — Как благородно! И именно поэтому ты мне ничего не рассказываешь? — Да, именно поэтому. Потому что знание — равно причастность, а неведение несет свободу. При худшем развитии событий ты будешь ни при чем. Неужели ты этого не понимаешь? — Скарамучча потянул ее за руку на себя, требуя подойти к нему ближе, принимаясь объяснять, как капризному ребенку, — Вот смотри, если бы я однажды пришел к тебе и сказал, что убил человека, что бы ты должна была сделать? — Сдать тебя. — Но ты бы не сдала. Не спорь, я слишком хорошо тебя знаю, ты бы не смогла этого сделать. И поэтому отъехала бы вместе со мной, так как была бы виновна в сокрытии, следовательно причастна. Теперь ты понимаешь о чем я? — Но ты же не убивал человека… верно? — Люмин с надеждой на него взглянула. Юноша в ответ покачал головой. — Пока не приходилось, но это работает по такому же принципу. Люмин, послушай меня внимательно. Я знаю, что я не заслужил твое доверие, я знаю, что я просто конченный мудак, я все это знаю. Но пожалуйста, дай мне возможность решить все самому, не впутывая тебя и никого другого. Дай мне время на это, и я обещаю, все наладиться. — Я не могу, это неправильно. То, что сейчас произошло, это слишком серьезно, Скара. Это не шутки. — Кому ты звонишь? — насторожено спросил Скарамучча, наблюдая за тем, как Люмин отошла от него на пару шагов и достала смартфон, набирая чей-то номер. — Еимии. Я должна знать, что она вместе со своей семьей в безопасности. Подруга ответила не сразу. За этот короткий отрезок времени, пока Люмин слушала монотонные гудки, что звучали с каждой секундой все зловеще, ей уже удалось представить страшные образы бездыханных тел, которые лежали в своих ледяных постелях на втором этаже дома. Но мраморную бледность безжизненных лиц наконец прогнал энергичный и вполне живой голос Еимии. Едва его услышав, Люмин с огромным облегчением выдохнула. Ситуация оказалась следующая: Рано утром, около часов семи, отцу Еимии позвонил неизвестный, представившийся соседом и другом его матери (бабушки Еимии). Он сообщил, о внезапном ухудшении ее здоровья, о том, что она буквально лежит на смертном одре и попросил, как можно скорее к ней приехать. Никак более не задерживаясь, Еимия с отцом отправились в другой город, где проживала бабушка. Однако вот какой странный и неразгаданный момент случился далее. По приезду выяснилось, что с бабушкой, которая, по словам взволнованного соседа, была уже одной ногой в могиле, оказалось все совершенно в порядке. Никакого смертного одра, никакого ухудшения здоровья. Даже напротив, она вполне прекрасно себя чувствовала. Что же касается соседа, пожилая леди совершенно была сбита с толку — никакого такого соседа она в принципе не знала. А в ближайших от нее домах проживали исключительно почтительные дамы ее же возраста и молодые семьи с детьми. Таким образом, даже если это оказалось странное недопонимание или же вовсе чья-то злая шутка, Еимия, что мыслила всегда исключительно позитивно, решила искать в этом происшествии только плюсы, а именно, принять это, как повод навестить бабулю. Она с отцом приняли решение остаться у нее на день и отправиться домой лишь следующим утром. Люмин, что слушала эту историю уже второй раз, (и умолчав о сообщении подруги, которое та явно ей не отправляла), отметила для себя пугающую точность, с которой тот опасный человек предсказал поведение семьи Наганохары. Наступившее ранее облегчение сменилось опять на тревогу. Видимо Еимия услышала эту перемену в голосе подруги, оттого спросила, все ли в порядке или что-то в ее отсутствие у Люмин произошло. Именно тогда наступила самая мучительная минута — минута тяжелого выбора. Мы часто попадаем в ситуации, где нам приходится выбирать, и это не всегда легко удается. Тяжелый выбор это прежде всего мучительные сомнения, но как правило, некоторые из таких случаев можно назвать «мнимым выбором». Мнимым потому, что внутри себя мы уже давно приняли решение. Оно может противоречить нашим принципам, не нравится нам, поэтому мы пытаемся всячески его оспорить, привести для себя доводы, возражения, и в конце концов лишь оттянуть неизбежное. Можно ли было ту самую минуту обозначить как мнимым выбором? Люмин задумалась об этом лишь после. В тот миг она убеждала себя, упрямо себе твердила: Она должна сказать Еимии, что творится в данный момент в ее доме. Она должна. Так будет правильно, по совести. Она скажет ей, что… — Нет, Еими, все в порядке. Я просто устала после зачетов, все это перенапряжение. — нервная улыбка коснулась ее губ. Люмин подняла глаза на Скарамуччу. Кратковременная встреча взглядами. Юноша опустил голову, после чего и вовсе отвернулся. Да, он не убивал человека, но даже если опустить этот факт, оба они понимали, что с этого момента, с той самой минуты, Люмин его уже покрывала. *** В тот же вечер Скарамучча сообщил Люмин, что не останется сегодня у нее ночевать, а также он попросил не ждать его и завтра. Люмин на это только сухо кивнула, предпочитая больше не тратить время и нервы на вопросы, которые все равно останутся без ответа. Но не смотря на довольно прямую просьбу юноши, Люмин все равно его ждала, как в следующий день, так и через день. Все без столку. Скарамучча исчез на целых пять дней. Пять дней он не появлялся, но оповещал Люмин о себе одним единственным коротким сообщением, что приходило на ее телефон каждый день, в одно и то же время; почти под ночь, часам к двенадцати. «Со мной все в порядке.» Люмин ни разу ему не ответила, но каждый день ждала нового такого же послания. Прочитывая его всякий раз заново, успокаивая свою душу и продолжая терпеливо ожидать. В ночь на шестой день сообщение не пришло, и в окно тоже не раздалось стука, все потому, что оно было и так открыто (как и все предыдущие дни). Люмин лежала в постели в это время, тревожно буравя взглядом рядом лежащий смартфон, когда услышала негромкий, почти неуловимый шум, а после, шаги по деревянному полу. Она повернулась в противоположную сторону лишь тогда, когда кровать рядом с ней чуть прогнулась под чьим-то весом, после чего встретилась со знакомым блеском в холодных глазах. В тот момент он ничего ей не сказал. Она тоже с ним не заговорила. Вместо слов, Люмин обхватила его голову руками и прижала к своей груди, чувствуя, как его рука обвила ее спину в ответ. В эту ночь ей снились пальцы. Те самые тонкие бледные пальцы кого-то, кто посчитал нужным остаться неизвестным. Во сне эти пальцы держали стакан с выпивкой. Да… она определенно точно где-то их уже видела.