Forest: we're blind

Его окунают головой в унитаз. Цепкая хватка в волосах удерживает над сортиром. Хван слышит, как металлом дребезжит кнопка смыва, и задерживает дыхание. Он проходил это столько раз, что просчитал, сколько секунд мучений в толчке пансиона ему придётся выдержать. Ублюдок сверху наконец нажимает кнопку, и в лицо Хёнджина хлещет вода. Одна секунда, две, три. Обычно, такая пытка длится недолго, но по хохоту, одобрительным крикам и усилившемуся давлению на голову Хёнджин понимает, что мучители наиграются ещё не скоро. Парень дёргается, вырываясь, но получает только пару пинков с разных сторон. На спину напирает чья-то нога в дорогих начищенных туфлях. — Ким, давай ещё раз! — мерзкий пронзительный голос доносится сверху. Хван примерно представляет, кто это может быть: богатенький мудак Нам Хёну, у которого, не понятно, нос это или огромный прыщ и жутко воняло изо рта всякий раз, когда тот решался сделать отрыжку прямо в лицо Хёнджину, ведь, по его мнению, это был верх комедии. Четыре, пять, шесть. Парень ещё раз жмет на смыв. Каждый раз одно и то же. К большому сожалению Хвана, он даже привык к туалетной вони и струям воды, бьющим по щекам. Снова и снова очухивается на грязном кафельном полу, с досадой отмечая, что форму придётся стирать. Семь, восемь, девять. Вода течет по лицу и волосам, брызгами попадая на воротник рубашки и красный пиджак. Хёну и его компания, как обезьяны, выпущенные из зоопарка, рокочут и хлопают, когда бедный мальчик по фамилии Ким, которого они, скорее всего, подобрали где-то по дороге сюда и не оставили ему выбора, кроме как согласиться, неуверенно жал на кнопку. Десять, одиннадцать, двенадцать. Так могло продолжаться вечно, если бы не одно но. Что-то на подкорке сознания не дает покоя. Тревога неприятно подкатывает от низа живота к горлу. Хван вдруг понимает, что вода не смывается. Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать. Паника накрывает неожиданно. Вода никуда не уходит, наоборот, поднимается. Ещё чуть-чуть, и она уже начнет заливаться в уши. Захлебнуться в толчке — звучит как хороший анекдот. Вот так просто: с головой в унитазе этого грёбанного учебного заведения. — Ребят, смотрите, он даже не сопротивляется! Ха-ха-ха! — тот же писклявый голосок Нам Хёну вякает что-то сквозь толщу воды, но Хёнджин уже не обращает внимания. — Шлюшка Хван-и, у тебя что, уро-кинк? Может, мне помочиться тебе на лицо, а? А ну-ка поддай ему ещё, Ким. Шестнадцать, семнадцать, восемнадцать. Хёнджин, кажется, на грани истерики. Все эмоции смешиваются в одну. Он не знает, плакать ему от неизбежности смерти или смеяться от абсурдности обстоятельств этой самой смерти. Уровень воды поднимается с каждой секундой. Девятнадцать, двадцать, двадцать один. Да, они точно планировали его убить. Он просто шёл в корпус другого факультета, как вдруг его ударили по голове чем-то тяжеленным, взяли за шкирку и затолкали в туалет. Хёнджин даже не успел разглядеть цвета формы, но точно знает, кто это. Темно-зеленый — цвет корпуса Олдгроув — уже отпечатался на сетчатке глаз. Богатеньким ублюдкам все всегда сходит с рук. Двадцать два, двадцать три. Нет, он не может умереть так просто. Он не может умереть так. Хёнджин нашаривает рядом чужую ногу, пытаясь ударить локтем, за что моментально получает пару пинков в живот, а рука Хёну дёргает его за волосы, ногтями больно проходясь по скальпу. От удара Хван сгибается пополам и прикладывается подбородком о край унитаза. Ушибленное место саднит, отдаётся пульсирующей болью и, кажется, кровоточит. Двадцать четыре, двадцать пять. Хёнджин мысленно прощается со своими близкими. Ну, как близкими? Близким. Чонин, наверное, будет очень зол. И непонятно, на кого больше: на Хвана, на ебанутых олдгроувцев или на себя. Ведь это он предложил вместе что-нибудь посмотреть. Его отец недавно привёз сыну новые диски с фильмами. Интересно, а на том свете показывают фильмы? Двадцать шесть. Из раздумий выдергивает какая-то возня сверху, пробивающаяся из-под толщи воды. Хватка на волосах исчезает, вместо этого его кто-то дёргает на себя за плечо. Хван начинает отчаянно хватать ртом воздух. В этот момент он больше всего похож на рыбешку, выброшенную на берег. Хёнджин не спешит открывать глаза, дыша, как ненормальный, — боится осознать, что его не спасли, что всё это — галлюцинации от нехватки кислорода. На фоне слышны крики и глухие удары, шум из крана и засорившегося, не смывающегося унитаза. Вероятно, ему кто-то что-то говорит. Слишком много звуков. Хочется закрыть уши руками и продолжать дышать: делать глубокий вдох носом, такой же глубокий выдох ртом. Дышать. Так приятно, до щекотки в лёгких. Хван осмеливается приоткрыть один глаз и видит... ничего. Никого. Все куда-то исчезли, а шум в ушах продолжает действовать на нервы. О том, что произошло, напоминают только мокрые волосы, прилипшие к лицу, лезущие в глаза и рот, и разбитый подбородок. Хёнджин смотрит на свои колени: они пыльные и грязные, на правом мокрое пятно — не то от воды, не то от чьей-то мочи. Он надеется на первое. Но штаны постирать всё равно придётся.

***

В ночной тишине слышно только тиканье часов, отдаленно, где-то в коридоре. В обычные дни никто даже их не замечает: в суматошном течении жизни пансиона, как в муравейнике, никому нет дела. Но сейчас ярче всего ощущается ход времени. Секунды, минуты, часы. Общую ванную заливает неприятный зеленый свет. Через витражи на холодной плитке пола отражается незамысловатый геометрический узор. Из крана капает: вода собирается на краю, чуть медлит и со звонким стуком ударяется о местами разбитую керамическую раковину. Зеркало, все в мыльных разводах, с каплями на нём, слегка треснувшее по краям, отражает юношеское лицо. Вот так, смотря на свое отражение, Хёнджин ощущает на себе годы, проведенные в этих стенах. Осунувшееся, похудевшее лицо с заостренными чертами совсем не такое, каким было несколько лет назад. Парень выглядит и чувствует себя старше, мужественнее. Ничего не осталось от маленького десятилетнего мальчика, который прятался по углам Красного блока. Хёнджин смело может сказать, что рос в Лесу. Лес — пансион для проблемных или «ненужных» детей. Хван уверен, что у заведения есть более официальное название, но его никто не помнит. А если и помнит, то не использует. Ему столько лет, что никому нет дела, кто придумал, кто построил и как назвал. Просто Лес — в честь четырёх факультетов: Рэдпайнс, Олдгроув, Чеснат и Оуктри. В звенящей тишине даже стук собственного сердца покажется громким. Все разъехались на выходные к родственникам в город. В семестре выдавались дни, когда все ехали к родным домой, а под вечер следующего дня возвращались обратно в пансион. Даже учителя и директора с утреца собрали вещички и умотали куда подальше. «Псов» — патруля, который обычно наблюдал за порядком — тоже не видно и не слышно. Если и остались люди, то такие, как Хван, — бездомные, неприкаянные сиротки. Нет, дом у него, конечно, когда-то был, но Хёнджин предпочитает думать, что он сирота. Когда собственный отец отправляет тебя в такую залупу, оставляя с чемоданом у ворот, тут любой от семьи открестится. А от матери остался только след от помады на кружке и воспоминание о чемодане на колесиках, мерно выстукивающего по полу до входной двери. Его друг, Ян Чонин, конечно же, тоже уехал, оставив короткую записку с немногословным «не скучай» и пачку красной краски для волос. Как-то Хван сам его попросил купить ее в городе. Правда, не сказал, какую. Вот и получил — «рубиновый красный», как гласит упаковка. Видимо, Чонин решил, что Хёнджину в свой последний год стоит отличиться. Хван мог бы отказаться, но корни осветленных волос порядком отросли. Да и проигрывать Яну не хочется. Это негласный вызов, спор, который никто не оговаривал, но который существовал. Хёнджин в спорах никогда не проигрывает. Поэтому парень больше не медлит. Он откопал где-то старую зубную щётку и украл когда-то из столовой блюдце под краску. Хёнджин делает неуверенный мазок. На светлой пряди пестрит кроваво-красный. Назад дороги нет. Ещё один, уже не так робко. Хван делает все аккуратно: старается не задеть кожу, тщательно прокрашивает прядь за прядью, насколько позволяют возможности зубной щётки. Так он проводит около получаса, пока голова полностью не покрывается ярким ялым. Потом ожидание. Время идет медленно, тянется улиткой в четырех стенах душевых. Хван проходится вдоль кабинок, осматривая, будто никогда здесь не был. Со стен на него смотрят граффити на любой вкус и цвет: классический для школьного заведения набор членов разных размеров и формы, надписи с непристойным содержанием, чей-то домашний номер телефона и проблески поэзии. Стихотворение гласило: «Лучше выпить колы литр, чем лизать солёный клитор». Хёнджин, в общем, с данным высказыванием согласен, хотя ни того, ни другого в своей жизни не пробовал. Пробегая глазами по знакомым стенам, взгляд неизбежно цепляет одна надпись. Хван всегда останавливается на ней. И всегда она вызывает у него непонятные чувства: живот крутит, как на приёме у врача, и холодок бежит по телу от макушки до пят. «Здесь, в темном и глубоком лесу, я предлагаю тебе вечный сон». В ней нет ничего такого. Буквы выведены обычным маркером, да так давно, что сама надпись уже не ярко-черная, а коричневая и тусклая. Бо́льшая ее часть читается настолько плохо, что приходится напрячь глаза, чтобы разглядеть хоть что-нибудь. Но Хёнджину это не нужно: он отчего-то запомнил каждую корявую букву наизусть. И отчего-то каждый раз в страхе отводит взгляд. Минут через пять от нечего делать Хёнджин опять зарывается с головой в воспоминания. Поблуждав между моментами из жизни до Леса, на ум приходит недавний инцидент в туалете. Хван к Чонину не пошёл, просто поплелся в свою комнату. Он даже не удосужился переодеться в чистую одежду — так и лёг. Паника потихоньку отступала с каждой минутой в уже ставшей родной односпальной кровати. Всё-таки чего-чего, а смерти боится – он это тогда понял. Всегда думал, что всякое дерьмо уже прошел и больше уже ничем Хёнджина не удивишь. Но костлявой суке, видно, лучше знать. Размышления о смерти прерываются боем часов. Полночь. Хван решает, что уже пора: и так застрял здесь. Хёнджин раздевается медленно, неохотно. Прохлада проходится по коже, заставляя повести плечами. Худой и бледный в зеркале. «Ну и кто тут ещё костлявая сука?» — само приходит на ум, и парень усмехается собственным мыслям. И не поспоришь ведь. На животе расцветает зелёно-жёлтый синяк, на подбородке подсыхает корочка и навязчиво зудит. Душевая встречает холодом мокрого кафельного пола. Буквально на цыпочках ступает и уже жалеет, что не удосужился взять резиновые тапочки. В душевых кабинках дверей нет, да и в мужском пансионе никто никого не стесняется. Сперва обдает ледяной водой, заставляя Хёнджина шипеть. Вода настраивается медленно, учитывая возраст этого здания. Хвану кажется, что тут не чинили ничего уже как лет пятьдесят, если не все сто. Нормальный душ только у Олдгроува. Может, еще и у Чесната, но Хёнджину душевую Чонина как-то не представлялось возможным опробовать. Когда температура становится более-менее приемлемой, он ступает под воду, слабым напором бьющие из душевой лейки. По плечам и груди мгновенно стекают красные ручейки, наперегонки соревнуясь, соединяясь в одно целое и, наоборот, растекаясь в несколько мелких струек. Хёнджин поворачивается к зеркалу. На лице — алые разводы, как кровь, стекающие со лба и дальше. И Хвану в какой-то момент кажется это зрелище смутно знакомым.

***

— А ты, я погляжу, без меня тут во всю развлекался, — темноволосый парень плюхается на стул напротив. — Ага, конечно, — едкий сарказм пестрит в каждой букве. Хёнджин со скучающим видом возюкает по тарелке остатки овощей. — Даже лучше, чем ты можешь себе представить. — Ой, да ладно тебе, — Чонин закатывает глаза, параллельно откидываясь на спинку стула. — Всё не так плохо… Ну, наверное. Хёнджин на это смешно фыркает и перестаёт мучить свой обед. В столовой шумно. Постоянно снующие туда-сюда люди действуют на нервы. Хван кидает взгляд в окно: серое пасмурное небо и деревья… много деревьев. Каждый день один и тот же вид уже на протяжении нескольких лет. Только пора года меняется, но даже такое «разнообразие» вызывает тоску и ничего более. — Поздравляю с обновкой, кстати, — Ян кивает подбородком на красные волосы и посмеивается. — Вижу, тебе мой подгон очень даже зашёл. — У меня не было выбора. — Выбор есть всегда. — Не в моём случае. На этом и заканчивают. Дальше сидят в тишине. Чонин уплетает свой обед, Хёнджин — смотрит. Смотрит и не понимает, как они только сошлись. Хван — прямой, как натянутая струна, простой, как табуретка, и упёртый, как баран. Хотя он предпочитает называться целеустремленным. Но, по мнению Чонина, одно другому не мешает. А Ян — совершенная противоположность. Хёнджин описал бы его как «зигзагообразный» — совершенно непредсказуемый, который из любого дерьма выйдет сухим. Такого страшно иметь во врагах: не предугадать, что творится в голове. На два года младше, а ума – палата. Нет, конечно, Хван тоже не глуп, но рядом с Чонином чувствует себя беспросветно тупым. Хёнджин с ним знакомиться не собирался. Да и с рэдпайновцами никто здесь дел не имеет и дружбы не водит. Но пять лет назад, на посвящении новоприбывших, тот сам подошел, может, в силу возраста, когда любой новый знакомый автоматически становится твоим приятелем, и предложил дружить. Хвану думается, что, если бы не тот день, у него было бы одной проблемой больше. — И кто это тебя так? — после продолжительного молчания подает голос Чонин и показательно упирается взглядом на разбитый подбородок Хвана. — А ты угадай, — бубнит Хёнджин больше себе, чем собеседнику. А потом поднимает голову и давит наигранную улыбку на лице. — С трёх раз. — Да мне и одного хватит — Чего тогда спрашиваешь? Ян щурит лисьи глаза. Пару секунд просто смотрит, после посмеивается, качая головой. Их диалоги никогда не были многословны и больше напоминали шахматную партию. Каждый делает свой ход, стараясь поставить противнику «шах и мат». Хёнджин предпочитает, чтобы последнее слово оставалось за ним. Чонин ему в этом уступает. Но, конечно, день не может пройти спокойно. — Эй, Красная Шапочка! — прилетает куда-то в спину. — Ты специально покрасился, чтобы названию соответствовать? Начинается. И без этого ни дня. Как только Хёнджин прибыл в Лес, ему сразу обозначили, кто он и в каком положении находится. Не имея ни денег, ни связей, он попал в «низшую касту». Проще говоря, на факультет для самых бедных — Рэдпайнс. «Красные сосны» как клеймо, от которого никуда не деться. Некогда считавшийся королевским красный здесь — цвет нищих и убогих. Хёнджин медленно поворачивается к источнику звука. Первое, что бросается в глаза, — пепельная, почти седая макушка и кошачий разрез карих глаз. Короткая верхняя губа оголяет ряд белых зубов, больше похожих на кроличьи. На лице парня цветёт противная ухмылка: он определенно доволен своей шуткой, даже слишком. — Слышь, а ты ничего не... — Хван уже собирается начать разборки, но его останавливает голос. — Не надо, — Чонин напоминает о себе, дёргая Хёнджина за рукав пиджака. — Он из Олдгроува. Хван мельком смотрит на друга, а потом на языкастого парня. На первый взгляд, никакой принадлежности ни к одному факультету: черный свитер и брюки, какой-то шипастый чокер. Но под кофтой проглядывается совсем незаметный коричнево-зелёный галстук, по-мудрённому завязанный на шее. Олдгроувцы, видно, совсем обнаглели от вседозволенности, раз даже не удосуживаются носить форму. — А ты, — продолжает Хван, поднимая глаза к собеседнику и встречаясь с чужими, — в пепельный, чтобы соответствовать своему, старикашка? Компашка утырков в зелёном сзади начинают улюлюкать. Парень хмыкает и заливисто смеётся. — Ну, раз уж я старикашка, — на лице по-прежнему расплывается ехидная улыбка, — то твоя бабушка будет очень кстати. Небось, уже зубы все сгнили и повыпадали, да, Ян? Не волнуйся, мне больше нравится, когда зубами не касаются во время процесса. — Что ты сказал? — Чонин вскипает за считанные секунды, принимаясь закатывать рукава белоснежной рубашки. Теперь настает время уже Хёнджину останавливать Чонина. Он под шумок вытаскивает в коридор друга, начинающего заводиться. Тот сразу же, как оказался за дверями столовой, срывается в непонятном направлении. — Ты его знаешь? — Ага, пересекались пару раз, — Чонин смешно хмурит брови. — Ли Минхо. Около года назад пришёл. — Новенький, а уже права качает? Вон, даже форму не надел, к тебе полез, — Хёнджин еле поспевает за куда-то быстро идущим младшим. — Папаша богатый, вот и выёбывается, — Чонин тормозит у входа в аудиторию. — Ты это, не нарывайся лучше. Сам знаешь, олдгроувцы — страшные люди. — Да он, похоже, – важная шишка, — Хван присвистывает и, подумав, выдает: — Ладно, я понял. Не нарываться. — Да, именно, не нарываться, — вторит Ян и, немного погодя, снова щурится: — Точно понял? — Да-да, я понял, «мам», — Хёнджин закатывает глаза настолько сильно, насколько это вообще возможно. — Вот и славно, — Чонин похлопывает парня по плечу и скрывается за дверью, оставляя Хёнджина стоять посреди коридора. «Ли Минхо» — повторяет про себя Хван. Он думает, что это имя ему запомнится надолго.

***

Хёнджин устает считать. Даже не просто устает, а подзаёбывается. Список не утешающий: пятнадцать прилетевших в голову мячей, после которых неизменно следовало насмешливое «прости, Красная Шапочка»; девять вывернутых в рюкзак мусорных вёдер; бедная дверь комнаты, пять раз разрисованная половыми органами; три раза Хван чуть не полетел вниз по лестнице; два раза «кто-то» подпалил его конспекты зажигалкой. Концом всему стала одна утопленная в ведре для швабр форма. И всё это за неделю и два дня. Если до этого момента еще можно было терпеть, то от последнего все предохранители Хёнджина слетели. Хван только недавно постирал свою тёмно-красную форму в общий день стирки. Теперь же остаётся ждать до следующего воскресенья. Но Хёнджин ждать не собирается. Выуживая свою мокрую, плавающую в ведре форму, Хван с каждой секундой все больше заводится от злости. Вспоминаются слова Чонина: «сиди тихо и не нарывайся». И он поначалу так и делал: после каждого инцидента просто стискивал зубы и терпел выходки олдгроувца. Хёнджин навел справки. Ли Минхо — богатый хрен с серебряной ложкой во рту и золотой в заднице. Перевелся сюда год назад за то, что отцовские денежки тратил беспощадно на всё, что душе угодно. А как пришёл, так попал в компанию упырей, которые уже несколько лет не дают Хвану нормально жить, насколько это вообще возможно в таком захолустье. Непонятно, как пробился: то ли из-за денег, то ли заработал расположение «старичков». Больше всего бесит постоянно кружащая вокруг Хёнджина пепельная голова. Если раньше он даже не замечал, то теперь этот парень был повсюду. Хвану казалось, что так заработает себе параноидальное расстройство и нервный тик обоих глаз. Куда не глянь, везде кошачьи глаза и постоянно кривящийся в ухмылке рот. Этот же рот каждый раз, когда в его поле зрения попадал сам Хёнджин, писклявым голосом выдавливал: «О, Красная Шапочка!» — и вся придурковатая свита Ли Минхо заливалась смехом. Бесит неимоверно. Парень буквально вылетает из подсобного помещения со своей мокрой одеждой на па́ру. Несётся по коридору, так и не переодевшись после урока физкультуры, в пыльных от песка спортивных штанах и майке, немного пахнущей потом. Впрочем, переодеваться-то не во что: пиджак и штаны промокли насквозь и теперь неприятно холодят руку. Хёнджин знает, где искать Ли Минхо со своей компашкой. В Зеленом блоке есть комната отдыха, хотя соваться туда другим факультетам запрещено. Но в Лесу никто не живёт по правилам. Единственное, что все беспрекословно соблюдают, – это комендантский час и обязательное ношение формы. Ли Минхо одно из этих правил уже нарушил и решил, что Хёнджину тоже не помешает. Хван громко хлопает дверью в комнату. Из-за занавешенных плотными коричневыми шторами окон еле пробивается свет. Возле тёмно-зелёных бархатных диванчиков столпились парни в такого же цвета костюмах. На громкое появление Хёнджина никто не обращает внимания. В помещении стоит шум, кто-то одобрительно присвистывает. Подойдя ближе, парень видит Минхо собственной персоной, развалившегося на диване с ножом-бабочкой в руках. Его руки виртуозно исполняют трюки с острым лезвием под общие возгласы. Тонкий луч света пускает блики на металле, стоит ножу сделать оборот. Да, лезть на рожон к человеку с холодным оружием в руках — самая отбитая идея, которая могла прийти в голову. Но Хёнджин, к большому счастью или великому сожалению, нормальным себя не считает. Мокрые тряпки прилетают олдгроувцу прямо в лицо, а потом со звонким шлепком падают на дубовый пол гостиной. В комнате воцаряется звенящая тишина. Кажется, Хёнджин может услышать отдаленный стук своего сердца, но парень быстро собирает остатки мужества и смотрит Минхо в глаза. Зрительный контакт не разрывается еще с минуту. Хёнджин наблюдает сверху вниз за лицом Ли, которое с каждой пройденной секундой мрачнеет. Он так и застывает с открытым ножом в руках. Время будто останавливается. Общее напряжение витает в воздухе, стреляя электричеством. Минхо медленно поднимается, наклоняется и подцепляет красный пиджак кончиком ножа. Одежда безвольно свисает мокрой тряпкой. — И что это было? — Ли выгибает бровь, переводя взгляд с формы рэдпайновца на него самого. Хёнджин молчит. Он раньше и не замечал, что олдгроувец ниже ростом, но сейчас, в полутьме гостиной и с ножом в руках, Хёнджину думается, что это он тут маленькая букашка, которую можно прихлопнуть одним движением руки. Но всё равно выпрямляется и задирает голову ещё выше. Он пришёл сюда не затем, чтобы трястись от страха перед кем-то, вроде Ли Минхо. — Тебе краска в мозг протекла? — лицо Минхо искажается в уже приевшейся Хёнджину кривой усмешке. Он сверлит Хвана взглядом карих глаз, которые в темноте кажутся гораздо глубже и чернее. — Красная Шапочка, ты вообще понимаешь, куда пришёл? Когда Хёнджин феерично влетел в комнату отдыха, а потом бросил негласному главарю Олдгроува свои мокрые шмотки в лицо, то не успел подумать, что сзади него сейчас целая шайка Зелёных, которые с радостью его отмудохают, ещё и сверху добавят. Но отступать – не его конёк. Как и думать, прежде чем делать. — Прекрасно понимаю, — Хван делает шаг вперед. От лезвия ножа его отделяет только тонкая ткань пиджака. — Мне неинтересно драться с немощными и убогими. Ты очень хорошо устроился, Ли. Сколько глубоких минетов пришлось сделать, чтобы добиться места здесь? За секунду по голове прилетает тяжёлый удар, за которым следует череда таких же по всему телу. Ничего невозможно разобрать в этом суматошном потоке насилия: то ли он бьет, то ли его бьют, то ли всё сразу. Единственное, что Хёнджин понимает в этом балагане, — у него разбита губа, куча синяков, сотрясение мозга и, вероятно, огромная гематома на спине. Его, конечно, лупят, но и он в долгу оставаться не собирается: ударяет при первой же возможности, не разбирая, куда попадает, кусается и вырывается. Хёнджин никогда не упускал шанса подразнить олдгроувцев. Это весело, хоть и всегда ведет к драке, а драки, как правило, – в кабинет директора. Там его видят чаще, чем на занятиях. Среди тех, кто находится на грани отчисления, Хван проходит без очереди, самым первым. И это нисколько не утешало. В прошлый раз директор Кан поставил ультиматум: он готов простить одну драку в месяц, а дальше — отчисление и «прощай» среднее образование. А Хёнджину оно нужно. Среди непонятных размытых лиц лучше всего выделяется одно — в стороне, с интересом наблюдающее за происходящим своими кошачьими глазами. Хван пытается сфокусироваться на Минхо и сквозь весь шум выплёвывает: — Ли! Давай один на один, если не зассал! — Хёнджина опять кто-то бьёт в живот, прямо по только зажившей гематоме. Он корчится от боли. — Мне не интересно драться с твоими подсосами. Я хочу увидеть, что ты умеешь! Хвана под руки выносят из гостиной. Он в бреду продолжает что-то орать Минхо. Напоследок он успевает разглядеть на лице Ли усмешку и плещущийся азарт где-то на дне чёрных глаз.

***

— Ты «что»?! — Хёнджину кажется, что он сейчас оглохнет. Ультразвук, который издаёт Чонин, точно не повлияет благоприятно на его состояние. — Скажи мне честно, Хван Хёнджин, ты совсем дебил?! — Ну, чего ты визжишь? Я ж не умер, — Хван трёт виски, морщась от громкости голоса Яна. — Просто сотрясение. — А если б умер? — Чонин кидает свою книгу, которую он тихо и мирно почитывал до прихода катастрофы по имени Хван Хёнджин, на бежево-коричневый плед. — Уверен, что «просто сотрясение»? Ты посмотри, может, твоя единственная мозговая извилина выпала к херам?! — Да всё у меня на месте... — Ты нахрена к ним поперся? До этого мало получал? Чонин очень зол. Хван, наверное, никогда не видел, чтобы его по-лисьи сощуренные глаза были так широко открыты и смотрели с нескрываемой яростью. Ноздри раздуваются при каждом глубоком вдохе, на лбу набухает венка. — Да просто этот Ли не умеет решать вопросы по-мужски, — Хёнджин прилагает все усилия для создания абсолютно скучающего вида, хотя всё тело ужасно ноет и болит. — Вот я и пришёл, чтобы позвать разбираться. — Не говори, что ты... — Ладно, не скажу. — Хван! — рявкает Ян, от чего у Хёнджина тут же гудит голова. Теперь Чонин очень-очень зол. — Знаешь что? Иди-ка ты нахрен, Хёнджин. Если ты пришёл, чтобы я опять тут над твоими ранами порхал, то вали на все четыре стороны! Хёнджину стыдно, искренне. Но это не значит, что он жалеет о содеянном. Хван просто продолжает стоять и сверлить пол взглядом в надежде, что сделает в нём дыру и сбежит, пока младший отчитывает его за все грехи этого мира. — Ну пожалуйста, там всего-то пара ссадин, — Хёнджин включает великого мученика, хнычет и по-детски дует разбитую губу. — Чонин, в последний раз, по старой дружбе! Чонин громко вздыхает, пару секунд смотрит на парня, будто обдумывает все свои жизненные решения за последние несколько лет, и, сдавшись, кивает головой в сторону кровати. Хван чуть ли не вприпрыжку бежит к постели чеснатовца, на ходу расстегивая рубашку. Хёнджин оборачивается и застывает. На злом лице Чонина отражается весь спектр непонятных эмоций. — Хёнджин, ты видел? — Видел что? Ты чего это вдруг..? — Хван Хёнджин, скажи честно, ты себя в зеркало видел? — холодный тон Яна как будто растекается по всему телу, покалывает на оголенной спине, заставляет замереть. — Нет, но... Хёнджин не может закончить. Но. А что «но»? Взгляд Чонина продолжает гипнотизировать. Медуза Горгона бы позавидовала. — На тебе живого места нет, — Чонин разрывает зрительный контакт, разворачиваясь в сторону двери. — Иди к Чанбину, Хёнджин. И выходит. Прохладный ветер из коридора обдает спину. Хван остаётся наедине с приглушенным светом настольной лампы и клетчатым пледом. «Иди к Чанбину». Звучит как приговор. И это то, чего парню хочется меньше всего.

***

Хёнджин смотрит на дверь. Дверь смотрит на Хёнджина. Прошло больше пяти минут, а он все не может приложить кулак к ней, чтобы банально постучать ради приличия. Он так и мнется возле медицинского кабинета, то порываясь зайти, то, наоборот, разворачиваясь в противоположную от входа сторону, чтобы уйти. Хёнджин втягивает носом воздух. Ладно, в этом ведь нет ничего страшного, да? Ему ведь просто обработают раны, подлатают, как надо, и он пойдет счастливый к себе в комнату. Но дело было в том, что Чанбин точно всё доложит директору. Хван ввязался в драку. Опять. Хёнджин решается: тянет руку к дверной ручке и быстро нажимает, пока не передумал. Знакомая до ужаса комната открывается перед глазами: в углу, за столом возле окна, сидит Чанбин. Темные волосы спадают на глаза, голова наклонена к каким-то бумагам, которые мужчина старательно заполняет. Он поворачивает голову на звук и замирает. Несколько мгновений Со просто смотрит Хвану в глаза, а потом медленно приоткрывает рот, чтобы подать голос: — Твоё лицо мне бы хотелось сейчас видеть меньше всего, Хван Хёнджин, — Чанбин откладывает ручку и переплетает руки на груди. — Мне ваше, если честно, тоже, — голос звучит предательски тихо. Хёнджин поджимает губы. Со по-доброму усмехается и качает головой, но сразу же принимает серьёзное выражение лица, продолжая высматривать в лице парня ответ на свой немой вопрос. Молчание затягивается. Из дверного проёма вдруг показывается женская голова: блондинистые волосы собраны в невысокий пучок, миловидное лицо со вздернутым кверху носом и строгие квадратные очки на его кончике. Девушка с вопросительным выражением осматривает сначала врача, а после непутевого пациента. — Даяна, — Чанбин обращается к медсестре, не отрывая взгляда от стоящего перед ним недоразумения, — будь добра, принеси медицинскую укладку.

***

Приглашение приходит незамедлительно. Не просто приходит, а прилетает — бумажкой прямо в голову. Хван вмиг оживляется: он чуть ли не засыпал на биологии под монотонный рассказ о генетике, хромосомах и всякой прочей чепухе, которую он знает совершенно не по своей воле. Оглядевшись по сторонам и не найдя никого, кто выглядел бы причастным к этому, он решает сосредоточить свое внимание на записке. Хёнджин разворачивает смятый клочок, вырванный из тетради в клеточку, на котором красовалась кривая надпись: «Сегодня, в полночь, в Старом Лесу. Если не зассал» – и подмигивающая рожица в углу. Хёнджин закатывает глаза к потолку в немой молитве. Кто тянул его за язык? Непонятно. Сейчас идти драться с Минхо вот вообще не хочется. Он до сих пор не знает, доложил ли Чанбин на него директору за его побитый внешний вид и таких же побитых олдгроувцев. Но Хван не тот, кто забирает свои слова назад. Отказаться – значит, признать, что Ли выиграл в этой войне. Хёнджин сминает бумагу в кулаке, острые края давят на ладонь. Ему придётся ответить за свои слова.