Forest: we're blind

Босые ступни касаются ворса старого красного ковра. Хёнджин ступает как можно тише, чтобы ни одна старая половица не скрипнула. Он уже сто раз пожалел, что вообще ввязался в это дерьмо. Но другого выбора у него нет: либо идти драться с Минхо, либо терпеть издевательства ещё хуже, чем прежде. В коридоре Красного блока тихо и пусто. Даже мыши (а Хван уверен, что парочка таковых здесь водится) попрятались по углам, под дощатый пол, в стены и, не пискнув, не издав ни звука, затаились. Но пусть вас не обманывает напускное умиротворение: жизнь в Лесу неумолимо бежит, набирая обороты с каждой секундой. Лес дышит. Лес слышит. Лес видит. И всегда следит. Хван максимально медленно нажимает на ручку, чтобы не издать лишнего шороха, и открывает дверь корпуса. Дальше — длинный коридор, а за ним — осенний ветер, гуляющий среди деревьев, и опасность. Опасность, которая щекочет под рёбрами острым лезвием-бабочкой, заставляя сердце в бешеном темпе биться о грудную клетку. Хёнджин на носочках быстро мельтешит до поворота. В темноте холодного затхлого коридора единственным источником света является луна из не до конца закрытого окошка. Он собирается уже выскочить через окно на улицу, но вдруг, как гром среди ясного неба, появляется он. — Хван, а куда это ты собрался? — за спиной раздаётся до боли знакомый голос Ким Сынмина. Дыхание мгновенно сбивается, Хёнджин застывает, пригвожденный к полу внезапным появлением одного из «Псов», патрулирующих здание. — Так это... — Хёнджин медленно поворачивается с видом нашкодившего кота. — Я… в туалет, да. — Босиком? — патрульный окидывает скептическим взглядом оголённые ноги парня. Молчание повисает между ними, как паучья нить, затягивает Хёнджина в свои сети, не давая пошевелить даже мизинцем. — Ну, я... — в голову ничего не идёт. Хёнджин старательно напрягает мозг, чтобы придумать правдоподобную отговорку. — Это… чтобы других не разбудить. Ну, сам знаешь… пол скрипит и всё такое... Ким смотрит с недоверием, сканирует взглядом буквально все внутренности Хвана, раскладывает косточки в алфавитном порядке и обратно. Он будто пытается просверлить во лбу парня дырку, чтобы через эту скважину заглянуть в чужой мозг. Патрульные, словно сторожевые псы, охраняли здание, следили за порядком в учебном заведении. Хёнджин уже встречался с Сынмином. И с дубинкой, висящей на поясе, тоже. Если ловили на очередной заварушке с Зелёными, то представлялась прекрасная возможность ощутить все прелести этого предмета на себе. А иногда и что похлеще. Псы никогда не скупятся на насилие: поймают, затащат в тихое место и выбьют всю дурь. Хван до сих пор помнит, как одному из Красных сломали ноги. А тот, кто в Лесу не умеет бегать, не способен к выживанию, автоматически становится трупом. Так случилось и с тем пареньком. Поэтому Хёнджин старается по возможности не попадаться патрульным на глаза ни при каких обстоятельствах. Сломают напополам, сложат в бумажный самолётик и пережуют — а скажут, что это получилось в драке. И никто ничего не докажет. Хёнджин сглатывает, но в глаза смотреть продолжает, держится даже ровно, уверенно для человека, которого только что застукали за нарушением комендантского часа. Главное правило, которое нужно соблюдать, когда видишь собаку, — не показывай ей свой страх. — Ладно, только быстро, — Сынмин, секунду помедлив, кивает в сторону коридора за поворотом, где находится злополучный туалет, и удаляется. Сердце у Хвана бешено колотится. Как только фигура Кима скрывается во тьме коридора, он незамедлительно сигает в открытое окно, больно приземляясь босыми ногами на землю. Трава колит ступни. Вода от прошедшего недавно дождя холодит кожу. Хёнджин перебежками от одного окна к другому минует свой корпус. Перед глазами расстилается густой лес, скрытый во мраке, гудящий бесконечным шелестом листьев. Пансион окружён лесным массивом со всех сторон, как кольцо, как тюрьма. Лишь неприметная дорожка в глубине, ведущая к главным воротам, невидимой нитью связывает Лес с внешним миром. С миром, в котором Хёнджин так жаждет побыстрее оказаться. Он бы и сбежал, да некуда и незачем. Без образования, без материальной поддержки от пансиона, ко всему ещё и несовершеннолетний. Восемь лет сидя в четырёх стенах, наблюдая современный прогресс только на картинках в журналах, которые иногда привозил Чонин. Куда его возьмут? Полная луна скрылась за тучами: лишь малейший её проблеск заиграет на теле и тут же скроется, давая очередь тьме. Под красный вязаный свитер пробирается ветер, лижет кожу, заставляя её покрыться мурашками и получше укутаться. Хван достаёт из-за пазухи старенький ножик, крутит его пару раз в руке и кладёт в карман спальных потрепанных штанов. Через тонкую ткань чувствуется эфемерное жжение металла. Его подарил Хёнджину Чан, показал, как пользоваться им в драке. И вообще всему, что парень знает сейчас, его учил друг. Когда Хван только прибыл в это место, старший сразу же взял его под своё крыло. Рассказал, что к чему, с кем можно водить дружбу, а кого лучше обходить за несколько километров. Правда, сам Бан никого никогда не обходил — лез на рожон, набивая лбом шишки и получая по лицу чаще, чем оно успевало зажить. Но всё это он делал из-за обостренного чувства справедливости. И за мелкого Хвана отдувался в первое время, пока тот не научился сам хоть и немного, но постоять за себя. Для парниши Бан был примером для подражания. Он ходил за ним повсюду, как утёнок за мамой-уткой. А потом Бан Чан умер. С самого утра на Рождество, не прекращаясь, идет снег. В каменных стенах аудитории холодно, положенный для ношения в такую погоду свитер не согревает даже на каплю. Сварливая учительница что-то объясняет совершенно омерзительным голосом, параллельно записывая на доске кучу непонятных Хвану формул. Ему никогда не нравились точные науки, поэтому урок математики он проводит, глядя в украшенное морозным замысловатым узором окно. Снежинки падают, медитативно опускаясь на стекло, и таят, не задерживаясь надолго. От чисто-белого болят и слезятся глаза. Но он продолжает смотреть, находя в этой пугающей белизне отдушину. В вечной серости и тьме Леса снег как глоток свежего воздуха. В коридоре слышится шум, шуршание куртки, цоканье чьей-то обуви приближается с каждой секундой. Сердце невзначай начинает стучать в такт, будто что-то знает с самого начала. Дверь с треском распахивается, ударяясь о стену. В проеме показывается фигура молодого учителя. С его одежды падает снег, лужой расплываясь на деревянном полу. Всё замирает в ожидании. — Нашли, — с одышкой, как после продолжительного бега, произносит и тут же добавляет: — Бан мёртв. Хёнджина оглушает. Все звуки, кроме громкого стука собственного сердца, пропадают и канут. Обрывки фраз доносится будто через толщу воды, с усилием прорываясь через препятствие. Среди них чётко улавливается паттерн, два слова: «лес» и «повесился». Парень, как в трансе, пялится на окно. Снежинка падает и тает. Похороны проходят в тот же день. Руки немеют от холода, держа маленький похоронный букетик цветов, связанный черной атласной лентой посередине. Слезы застывают в стеклянных глазах, редко скатываясь по холодным щекам к подбородку, обжигая кожу. На гроб он даже не взглянул, не смог. Священник не приехал. Вместо него посланный викарий читает пару молитв и с выражением вселенской скуки на старом, сморщенном, как изюм, лице уезжает обратно в город. Никому нет дела до бедных детишек-сирот, выходцев глуши без дома, с единственным пристанищем в виде холодного и грязного монолита, коим являлся пансион. Осознание этого приходит в тот же момент, как в зевке распахивается рот священнослужителя прямо посреди молитвы. Больше всего на свете Хёнджин ненавидел Рождество. И церковь. Уголки глаз щекочет неприятная влага, которую он тут же стыдливо стёр рукавом. Прошло уже больше четырех лет, а в области сердца так и жжёт каждый раз. Хёнджин тела не видел. Оно и к лучшему: в воспоминаниях осталось лишь улыбчивое лицо старшего, вечно в синяках и пластырях, но зато счастливого. Продвигаясь вглубь леса, Хван ощущает, как с каждым сантиметром свет покидает это место. Кроны деревьев становятся гуще, закрывая ночное небо, переплетаясь ветвями. Короткие вороньи перекрикивания будто предостерегают об опасности. Хёнджин никогда не блуждал здесь по ночам. Иногда прогуливался в свободное время, спускаясь вниз по склону к осушенной речке, чтобы провести вечерний променад перед сном. Сейчас же каждый хруст ветки под ногой действует на нервы и угнетает. Хёнджин и сам не понял, как очутился на небольшой поляне. Кажется, среди всего леса, только здесь есть хоть малейший источник света. Кроны по кругу обступали луну, давая ей занять почетное место в центре. Хван, осторожно ступая, проходит вперёд, вставая прямо под луной. Светит, как днем. Глаза, давно привыкшие к кромешной темноте, щурятся, привыкая к внезапному свету. — Ты опоздал, — голос заставляет невольно содрогнуться от неожиданности. Фигура Ли выплывает из тени деревьев. Неизменные пепельные волосы и черное облачение уже раздражает до покалывания в пальцах. Рука сама тянется к карману штанов, туда, где покоится холодное оружие. Минхо на этот «гостеприимный» жест только коротко хмыкает с лёгкой улыбкой и закатывает правый рукав кофты, оголяя запястье с наручными часами на нём. — На целых, — Ли старательно вглядывается в минутные стрелки, — десять минут и три секунды. Хван с раздраженной полуулыбкой выдыхает, толкаясь языком за щеку. — Прошу меня извинить, мистер пунктуальность, — Хёнджин шуточно сгибается пополам в поклоне. — Матушка не удосужилась вместе со мной родить еще и часы. Виноват, признаю. — Огрызаешься? Приятно, — Минхо сокращает расстояние, медленным шагом продвигаясь к парню. Казалось, что даже в ночной тишине его шаги не издают ни звука. — Так гораздо лучше, чем когда ты просто молчишь. Хван начинает потихоньку вскипать. Он, вроде как, не удовольствие своей эмоциональной реакцией этому придурку пришёл доставлять. А Ли всё так же, на первый взгляд, расслаблен: руки держит спокойно в карманах, вид у него абсолютно равнодушный. — Давай покончим с этим как можно быстрее, — Хван недовольно поджимает губы, осматриваясь по сторонам, — а то псина Ким подумает, что я в толчке утопился. Минхо посмеивается, качая головой, но соглашается, тут же выуживая свою пресловутую бабочку из кармана и принимая стойку, более подходящую для боя. Хёнджин вторит его действиям, полностью зеркаля положение тела Ли: чуть полусогнутые в коленях ноги, правая выставлена вперед вместе с рукой, держащей нож в прямом хвате. Хван кидает взгляд на Минхо. Тот расслаблен, легкая улыбка играет на губах. Ему весело. Злость накатывает только от этого вида. Хёнджин даже не знает, насколько тот хорош в бою, но почему-то предполагает, что у Ли припрятаны в рукавах с десяток тузов. Хван надеется, что игра подарит ему козырь. Спустя несколько мгновений они начинают размеренное движение по кругу. Ветер шумел в кронах деревьев, создавая устрашающую атмосферу. — Значит, наткнулся на Сынмина? — Хёнджину думается, что сейчас неподходящее время для разговоров, но, видимо, Минхо так не считает. Его заискивающий тон Хвану совершенно не нравится. — Это хреново. Интересно, что случится, если он обо всём узнает? — Кончай болтать, Ли. Или мне придётся отрезать тебе язык нахер. У тебя он аномально длинный. — Драка, ещё и с холодным оружием... — Минхо не унимается, а вместе с тем расстояние между ними с каждым пройденным ими кругом сокращается: протянешь руку — по локоть сцапают. — Это какая по счёту в этом семестре? Готов поспорить, что в списках на отчисление ты на первом месте. Или ты за все свои проступки директору Кану потом интимными услугами отрабатываешь? — Я сказал, зава... Минхо делает резкий выпад, но Хван в последний момент успевает отпрянуть в сторону. Лезвие рассекает воздух. А вот и первый туз: тактика «заболтай противника, пока он не потеряет бдительность или сам от твоей болтовни не откинется». Чан учил его чему-то подобному, но у Хёнджина недостаточно подвешенный язык для этого. Да и желания нет. Большую часть своей жизни он провел вот так, молча. А после смерти старшего и вовсе перестал с кем-либо разговаривать, кроме Ян Чонина. От воспоминаний о Чане покалывает где-то в груди. — Расслабь кисть, рука должна ходить свободно, — Бан пальцами постукивает парнишу по запястью. — И не цепляйся ты за него так! Держи уверенно, но не перенапрягай мышцы — быстро устанешь. Поверь, я знаю, о чём говорю. Хёнджин смотрит на своего наставника с восхищением. Чан ничего такого не делает, просто объясняет, как нужно держать нож в бою, но маленький Хван чуть ли не в рот ему заглядывает, внимая каждому слову. Он в тот же момент следует тому, что ему сказали: расслабляет руку, пальцы легко держат лезвие. — То, что надо, — Бан треплет мальчика по волосам, улыбаясь той самой улыбкой, которая, Хёнджин верит, способна растопить ледники. — Теперь попробуй сделать удар. Хван сосредоточенно хмурит брови, замахивается и рассекает воздух. Выходит не очень уверенно, но вполне сносно. Чан одобрительно хмыкает рядом. — Хорошо. Ещё кое-что: не делай такой сильный замах, старайся сосредотачивать удары в одном месте. Быстрые короткие удары лучше медленных длинных, — кажется, что все звуки, кроме голоса Чана исчезают, как только он открывает рот. — Давай я лучше покажу. Хёнджин никогда не забудет тот момент. Тёплые пальцы берут холодное лезвие, и они начинают свой танец: мягкий, как плюшевое одеяло, Бан Чан и нож — что-то настолько острое, смертельное и разрушительное. Это пляска со смертью, но победитель только один. Время для разговоров позади. Пора и им начать свой собственный танец. Хёнджин делает так, как ему было наказано. Нож свободно лежит в руке, почти что сливаясь с ней в единое целое. Один простой выпад, несколько режущих ударов, пока противник не успел сориентироваться, и снова на исходную, подальше от чужого ножа. Хван не ранит, так, только дразнит, чуть задевая свитерную вязку. Чёрные нити с треском рвутся, вылетая из петель. Ли кажется удивленным. — А ведь это был мой любимый свитер… — с напускной раздосадованностью парень громко выдыхает. Их движение по кругу начинается заново, но Минхо теперь чуть более сосредоточен. — А ты неплох. — У меня был хороший учитель, — Хёнджин стреляет глазами в сторону Минхо, оценивает уязвимые места: удар в ту же руку может вполне сойти. Быстро сокращая расстояние, Хван наносит короткий, но глубокий режущий удар по предплечью правой руки Ли, оставляя за собой алую полосу в прорези ткани. Хёнджин не успевает отойти на безопасное расстояние, как уже его незащищенную руку пронзает боль и на ней появляется идентичный порез. Рана начинает ныть и кровоточить. Хван шипит от боли, отскакивает и прижимает ладонь к порезу. На руке остается кровавый след, который в мраке кажется не красным, а черным, как сама ночь. — Теперь мы квиты, — в зияющей дыре на кофте Минхо нельзя увидеть не залитого кровью участка кожи. Но он попросту перекидывает нож из правой руки в левую. Амбидекстр — Хван потихоньку собирает всех тузов в «сундучок». Больше нежничать уже было нельзя. Минхо и сам это понимает — Хёнджин считывает это в его взгляде: хищный, серьёзный, уже без той капли ехидства где-то в глубине. Они оба рвутся вперёд. С этим действием замершая ночная природа оживает в пляске теней. Ножи переплетаются, издавая звуки гремящих металлических лезвий, сильные удары соединяются с порезами и неумелыми блокировками. Хёнджин теряет счёт времени. Ему кажется, что они никогда не закончат этот бой. Ли мечется среди деревьев, как дикая кошка, выматывает, а потом опять нападает. Хван ощущает каждую ноющую мышцу в своем теле. Но любое колебание с его стороны ведет к проигрышу. Хёнджин ненавидит проигрывать. Особенно кому-то вроде Ли Минхо. Несмотря на это, он успевает оценить уровень подготовки парня: каждый удар неукоснительно рассчитан. Словом, Ли – достойный противник. Но силы потихоньку покидают Хвана. Изрезанные руки сильно болят, как и ноги от долгой беготни. Минхо выглядит не лучше: с кофты свисают лохмотья и нитки, на коже красуются линии порезов, на щеке кровоточит неаккуратная полоса, которую он постоянно вытирает от крови рукавом. Глядя на него, Хёнджин решается на рискованный шаг: если Ли так умён, то это будет означать для рэдпайновца полное поражение. Но это его последний шанс. Парень ждёт, пока рука Минхо опять поднимется к лицу, чтобы вытереть собирающуюся кровь, меняет хват ножа на обратный и кидается вперёд, занося нож для удара сверху, прямо в голову. Хёнджин ловит охреневший взгляд противника, руки которого инстинктивно вскидываются вверх, чтобы защитить голову. Бинго. Хван, пользуясь полным ступором и шоком Ли, быстро опускает руку с ножом и режет прямо поперёк живота. Он чувствует, как лезвие рассекает напряженное тело. Не убьёт, но испугает точно. А ещё шрам оставит. Хотя у самого Хёнджина от Минхо шрамов на несколько жизней вперёд. Ли сгибается пополам и прижимает руку к животу, пытаясь остановить кровь. — Сукин ты с... Он не успевает договорить. Тишину ночи разрезает леденящий душу крик. Звук проникает в мозг, ударяется о черепную коробку, эхом отдаваясь в ушных раковинах, вызывая неописуемый ужас. Хёнджин никогда не слышал ничего подобного, но так, кажется, звучит самый настоящий страх. Нечеловеческий крик повторяется, в этот раз еще ближе. Вместе с ним из крон деревьев вылетают целые стаи птиц. Чёрные вороны с омерзительным карканьем, будто передразнивающим вопли, кружат над поляной. Рассаживаются на ветви, возвышаясь над листвой деревьев, готовясь лицезреть перформанс. Они — зрители этого сражения со смертью. Хёнджин смотрит на Минхо. В лицах обоих застывает невыразимый ужас. Когда звук повторяется, Ли отмирает. В голове звучит набатом только одно слово, простое, на уровне животных, примитивных инстинктов: бежать. Срочно. Парень хватает Хвана за руку и мчит вглубь леса так быстро, насколько это вообще возможно с полученными ранениями. Неутихающие крики становятся отчетливее, обрывки слов долетают до ушей и складываются в короткое, но такое страшное «помогите». Хёнджин выходит из прострации только тогда, когда они останавливаются за деревом, вжимаясь спиной в ствол. Кора сдирает кожу спины, соприкасаясь, особенно в местах порезов, через разорванную и изрезанную ткань. Сердце бьётся сильными ударами, подобно громовым раскатам, грозится пробить грудную клетку и выскочить, как часы с кукушкой. Дыхание заметно хрипит в тишине. Рот внезапно накрывает чужая рука. Хван испуганно расширяет глаза, чуть не вскрикивая, но ладонь, плотно прижатая ко рту, подавляет звук. — Твоё дыхание слишком громкое, — Минхо шепчет тихо, так, что разобрать сказанное почти невозможно. — Дыши ровнее. Хёнджин пытается стабилизировать дыхание. Крики становятся ближе, слышно, как шелестит трава и сухие листья под чьими-то ногами. Глухой удар об землю — звуки шагов прекращаются. — П-пожалуйста… Нет... Пощадите, я… прошу вас… — голос слабый, дрожащий и прерываемый всхлипами, еле слышный. Парень ползёт по траве, соскальзывая руками на мокрых листьях и снова падая на землю. Тот, к кому обращаются, игнорирует мольбы. Лишь тихий мужской смех эхом отскакивает от деревьев и смешивается с шелестом ветра. В тиши теперь звучат другие шаги: тяжёлые, в громоздкой обуви — а за ними раздается лязг какого-то предмета о мелкие камешки на земле. — Н-нет… Нет… Не н-надо… Мой отец… В-вам ведь нужны деньги?.. Он всё отдаст, только прошу… Свист, удар, оглушающий крик. Чавкающий звук того, как предмет входит в тело и, по всей видимости, отрубает какую-то из его частей. Топор. Удар повторяется. Парень ревёт раненным животным, дерёт глотку в отчаянных криках. Издает такие звуки, какие не звучат от заживо варящихся грешников в самой преисподней. Хван сдерживается, чтобы не закричать в голос от испуга. Парень крупно дрожит и жмурится. Ему кажется, что сознание медленно покидает тело, и его заполняет ужас до краёв, как сосуд. По позвоночнику к самой шее поднимается липкий холод, парализует конечности. Ноги прирастают к земле, будто пускают корни вместе с деревом, к которому он жмётся всё ближе с каждым вырывающимся из чужой глотки звуком. — Хван, ты меня слышишь? — шёпот Минхо раздаётся напротив, совсем рядом. Парень приоткрывает глаза, натыкаясь на чужие. Хёнджину кажется, что он смотрится в зеркало: абсолютное выражение страха на лице Ли, прикрытое напускной храбростью, вторит его. Рука Минхо всё также зажимает рот. Хван чувствует железный запах крови и выступающий пот на ладони. Она не позволяет ответить. В голову Хёнджина не приходит ничего лучше, как сделать тоже самое. Преодолевая онемение рук, Хван накрывает своей ладонью чужой рот. Неподдельное удивление мелькает на лице Минхо: брови вскидываются вверх, куда-то за спадающую седую чёлку. Хёнджин хмурит брови и мычит в руку, пытаясь всем видом сказать Ли, чтобы он заткнулся. Вторая рука укладывается на чужой живот, сжимая ткань и прижимая к ране на животе. Лицо Минхо морщится от боли. Он мямлит что-то нечленораздельное: вероятно, какое-нибудь заковыристое ругательство — но звук голоса теряется где-то в ладони Хёнджина. Жертва под топором визжит, как свинья на бойне, захлебываясь в слезах и собственной слюне. Хван закрывает глаза. Хочется скрыться, убежать, уехать, лишь бы не слышать ничего подобного никогда в жизни. Один удар — плач и крики прекращаются. В тишине раздается булькающий звук пробитой сонной артерии. Хёнджин, кажется, слышит, как непрерывным потоком льется кровь, забрызгивает траву своей чернотой. Изо рта бедного парня доносится предсмертное хлюпанье. Глаза Хвана непроизвольно открываются. Ли выглядит так, будто сам на грани: обморока или смерти. Взгляд направлен за спину Хёнджина, стеклянный, то ли абсолютно безжизненный, то ли с градом невыплаканных слёз. Он смотрел. Он видел. Зачем? Почему? Хёнджин тяжело выдыхает, прикрывая глаза. Он и не заметил, что всё это время практически не дышал. Слышно, как человек возится с телом. Громкое дыхание обличает то, насколько тяжело ему дается такое занятие. Труп тащить сложно. Даже по частям. Хван медленно, чтобы ненароком не испугать, отнимает свою ладонь ото рта Минхо и отдирает цепкую хватку Ли со своего. Его рука ослабевает и безвольно падает, как у тряпичной куклы. Он не в себе. — Ли, — Хёнджин зовет парня, пытаясь заглянуть в чужое лицо. — Ли, нужно уходить. Минхо вздрагивает от голоса. Его взгляд бездумно блуждает по лицу Хёнджина, будто силясь понять, на каком языке тот говорит и что пытается сказать. После минуты таких блужданий до него наконец доходит смысл слов. Минхо промаргивается, кивая то ли Хвану, то ли самому себе, делая шаг назад от парня. Хруст под ногой нарушает гробовую тишину. — Твою ж... Звуки со стороны поляны в мгновение затихают. — Бежим. Ноги скользят по мокрой листве, то и дело цепляясь за корни деревьев, как руки торчащие из почвы. На ступнях не остается ни одного живого места: кожа в кровавых разводах и изрезана, кое-где свисая лоскутами, оголяя мясо. Омерзительное воронье карканье набатом звучит в ушах, "клюёт" мозг, как будто пытаясь проникнуть в каждую клеточку тела. Хватает за горло и душит физическая неподготовленность — Хёнджин впервые жалеет, что просиживал физкультуру на скамейке. Он тащит за руку бедного Ли, грозясь то ли оторвать ее от плеча, то ли пережать запястье до посинения в пальцах. Минхо хоть и выносливее, но кровоточащие раны постоянно напоминают о себе, заставляя лицо кривиться от боли. Сердце заходится в бешеном темпе, дыхание — через раз. Хван ощущает себя заживо погребённым в могильник: его глаза закрыты или здесь так темно? они бегут куда-то или стоят на месте? это сон или... Внезапно лес кончается. Хёнджин по инерции пробегает еще пару метров и тормозит прямо перед блоком оуктрийцев. В спину врезается чужая тяжёлая туша, чуть не сваливая Хвана с ног. Парень возвращает потерянное равновесие и поворачивается к Ли. Последний обмен взглядами — не произнося ни слова, они разбегаются в разные стороны. То же окно, что и час назад. По правде говоря, Хёнджин не уверен, сколько точно прошло времени. Он перемахивает подоконник, снова оказываясь в коридоре, касаясь босыми ногами ковролина. Тот же коридор, те же омерзительные жёлтые обои, та же картина с красными соснами, дверь в туалет направо, выход — налево. То же тиканье часов, которое слышно только ночью. Пансион будто бы застыл во времени: в нём ничего не изменилось. Жизнь Хван Хёнджина перевернулась с ног на голову.