Forest: we're blind

Пение священника, как ветер, завывает надломлено и хрипло. Молитва растворяется в проливном дожде, отстукивающем барабанную дробь по черному зонтику. Кажется, что все звуки, смешавшись в один, протяжно и отчаянно наигрывают Реквием, провожая в последний путь покойную душу. Дневное небо заволакивает тучами без единого намёка на солнце. Природа плачет. Больше не плачет никто. На кладбище толпится куча народу. Толкаясь локтями, кто-то пытается вырваться вперёд, другие же, образовавшие группы из нескольких человек, громко шепчутся. Шепчутся обо всём и одновременно об одном и том же. Человека, который лежит сейчас в деревянном гробу, намокнувшем и потемневшем от ливня, нашли мёртвым сегодня в 11:53 дня. Олдгроувец Пак Гёнхи, предположительно, находился там по частям, если, конечно, никакой умник не додумался собрать его обратно, как монстра Франкенштейна. Глаза слипаются сами собой: Хёнджин не спал всю ночь, слушая оглушающий в тишине стук часов, напоминающий звук топора, и вздрагивал каждый раз, когда те отбивали минуты. Холодный ветер забирается под полы тонкого пальто, играет с шарфом, развивая его в разные стороны. От вида покосившихся могильных крестов тянет на проблеваться. А еще жутко хочется курить, но последняя пачка, добытая Чонином в прошлую поездку в город к семье, благополучно закончилась этой ночью. Молитва, смешанная с какофонией чужих голосов, режет уши не хуже, чем это сделал Ли с его телом. После драки пришлось самому поиграть в больничку: под кроватью нашлась столетняя перекись, пару мотков бинта и пластыри, не сыгравшие ровным счётом никакой роли. Корячась даже лучше, чем это показано в Камасутре, Хван кое-как смог обработать раны на спине, параллельно разливая перекись на пол. Полирнув это всё дело припасенной на чёрный день бутылкой алкоголя, замотал самые глубокие порезы бинтом и без сил остался лежать на полу. Глаза сами цепляются за выделяющиеся в толпе крашенные волосы. На удивление, Минхо даже форму надел. Видеть парня в темно-зеленом костюме и галстуке факультета непривычно. Хотя, возможно, Хёнджин просто покромсал вчера последнюю штатскую одёжку Ли. Тот, как всегда, со своей компашкой прихвостней, но на этот раз с залёгшей под глазами серостью синяков и без тени улыбки на лице. На щеке красуется пластырь. Сколько Хёнджин желал стереть его ехидную ухмылку, настолько он сейчас хочет увидеть, как дрогнут лицевые мышцы и верхняя губа оголит ряд верхних зубов в привычном для олдгроувца выражении веселья. Но этому не суждено сбыться: после событий вчерашней ночи Хёнджина даже удивляет, как тот может спокойно стоять на ногах. Сам Хван всё утро собирал себя по частям. Отпевание заканчивается. Священник — старик с гладко выбритой сверкающей лысиной, в чёрной рясе, подол которой волочится по земле, собирая всю уличную грязь, — перекрещивается пару раз для приличия и отходит в сторону. Двое из патруля, взяв в руки лопаты, принимаются засыпать гроб землёй из вырытой ранее под него ямы. Мокрые комки тяжело плюхаются на ящик. Хёнджин не верит в загробную жизнь. Как человек может быть на небесах, если вот он — в деревянной коробке, на три метра дальше от небес, чем при жизни? По спине вдруг похлопывает рука. — Ну и мрак, да? — Ян Чонин кажется в более приподнятом расположении духа, чем остальные присутствующие. Хван еле заметно морщится от боли, пытаясь держать свои эмоции в узде, потому что рука эта попадает прямо по огромной полосе чуть ниже лопаток. — Каждый год одно и то же... — Каждый год? — Хёнджин прилагает усилия, чтобы хотя бы повернуть голову в сторону друга. Видеть сейчас не хочется никого. Ровно как и слышать. — Совсем из жизни выпал? В прошлом году же хоронили Фиолетового. Как там его... Джуён? Джиин? — Ян перебирает имена, выглядя при этом так, будто пробует их на вкус: какое для рецепторов будет чувствоваться ярче? — Может, Джунян? — Хван отворачивается в сторону, но глаза сами находят могилу. Неприметная плита в углу территории кладбища. Ухоженная. Видимо, у парнишки были друзья. Хёнджину вдруг приходит мысль: стал бы Чонин так заморачиваться и, как неутешная вдова, каждый день носить поминальные веночки и плакать ровно столько, сколько положено плакать над умершими? — Точно! Ким Джунян, да? — Чонин перекидывает руку через плечо Хёнджина и, ведя ладонью по воздуху, цитирует: — «Подающий надежды оуктриец». — Пизди потише. Не поймут, — Хван поводит плечом, сбрасывая с себя конечность назойливого младшего. — Только он был мертв уже как два года. Твоя статистика подводит. — Ну и что? Всё равно как-то многовато мертвецов на квадратный километр, — Ян ёжится от холода и убирает руки в карманы пуховика, параллельно зарываясь поглубже лицом в меховой воротник. — Согласен. Жаль его. Их всех, — Хван ковыряет носком ботинка землю, вместе с корнями вырывая травинки. Пробивает на меланхолию. Оно и не удивительно. — И родителей тоже. Пережить собственного ребенка — вот это реально хреново. Чонин недоверчиво косится на него. — Ну нихрена себе, у Хван Хёнджина появилась капля эмпатии? С каких пор тебе не похуй? — опять этот прищур, изучающий малейшие изменения в мимике. — Ты, случайно, не заболел? Чонин в шуточной манере пытается положить руку другу на лоб. — А должно быть похуй? — Хёнджин отмахивается от чужой ладони, как от назойливой мухи. — Я тебя на похоронах ни разу не видел с тех пор, как... — Не напоминай.

Бан Кристофер Чан (03.10.1992 - 25.12.2010).

Покойся с миром.

— Прости. — Забей. Ливень кончается. Хван складывает зонтик, цепляя его ручку себе на запястье, позволяя последним каплям дождя упасть на голову и лицо. — Курить хочу – не могу. У тебя нет с собой? — Хёнджин нервно чешет между средним и указательным пальцами. — Не-а. Я же недавно тебе привозил, нет? Уже всё скурил? — на это Хван только положительно кивает головой. — Ну ты прям как паровоз... Уголок губы приподнимается в лёгкой улыбке от такого сравнения, но она тут же гаснет, долго не задержавшись. Парень вспоминает, где находится. Здесь такие эмоции не приемлют. Да и самому улыбаться не хочется. Получается натянуто: так, будто ешь кислый лимон целиком, и больше похоже на инсульт. Хван вдруг ощущает на себе взгляд, прожигающий дырку в его красной макушке. Подняв голову, он предсказуемо натыкается на Ли, который ни с того ни с сего решил поиграть в гляделки. И что опять ему нужно? Не разрывая зрительного контакта, Хван вопросительно вскидывает брови. Тот, пару секунд помедлив, слегка кивает головой и, будто удовлетворенный результатом, отворачивается к своим друзьям. Что означает этот жест, узнать не представляется возможным: Хван Хёнджин, к сожалению, не имеет способности к телекинезу. — И что это было? — а вот Ян Чонин, по всей видимости, имеет всевидящее око. — Ты о чём? — Хёнджин полностью разворачивается к младшему. К этому моменту гроб уже закапывают и люди становятся в очередь, чтобы взять цветок и возложить на могилу. — О ваших с Ли переглядках, — Чонин, не теряя времени, занимает место, подтягивая за собой Хвана. — Только не говори, что ты якшаешься с этим... — Чонин, я глубоко оскорблен, — Хёнджин строит обиженную мину, прикладывая руку к груди для пущего эффекта. — Как ты мог обо мне такое подумать? — Боже, кончай свой спектакль, — Ян посмеивается, в шутку хлопая парня по плечу. Опять по больному — Хёнджин сдерживается, чтобы не зашипеть, и просто поплотнее стискивает зубы. Ещё чуть-чуть – и эмаль начнет крошиться прямо на язык. — Я серьёзно, не таскайся с этими богачами. Тебе же хуже. — Ни с кем я не таскаюсь… Хван и не заметил, как подходит их очередь. Он берёт искусственный цветок в ладонь, вместо живых лепестков растения ощущая ткань. Наверное, в этом есть смысл. В самой материи, которая от тебя останется. Она не дышит, не мыслит, не живёт. Путь к могильной плите занимает больше времени, чем хотелось бы. Ноги сами врастают в землю, в страхе немеют. Такое Хёнджин испытывал только три раза: в детстве при виде злого и пьяного в стельку отца, перед дверью в кабинет доктора Со после первой драки и прошлой ночью. Хван выдыхает, прикрывая глаза. Вдох, выдох, вдох... Преодолевая себя, Хёнджин делает шаг к могиле. Он приседает на корточки, последний раз смотря на красный цветок, лежащий в руке, прежде чем аккуратно оставить его в кучке таких же искусственных. В ушах до сих пор звенит. Чужой надрывающийся в вопле голос становится громче. Будто приложи он ухо к земле — и вот крик боли доносится из гроба, отчаянно моля о спасении. — Ты долго? — из угнетающих разум мыслей вырывает голос Чонина. — Пошли, — Хёнджин поднимается на ноги. Протискиваясь через толпу учащихся к выходу, Хвана тормозит окликнувший его голос. — Студент Хван, — Хёнджин, как по команде, разворачивается на звук. Перед парнем вырастает фигура мужчины в возрасте, когда не скажешь, что ещё в самом расцвете сил, но и в погребальный ящик ложиться рано. В неизменном черном костюме с иголочки и строгих квадратных очках. А вот и... — Здравствуйте, директор Кан, — Хёнджин кланяется: не слишком низко, потому что в этом учебном заведении уважать некого и незачем, но и не так, чтобы можно было счесть за оскорбление. Ян Чонин, почуяв серьезный разговор, сбегает, сверкая пятками и сказав, что будет ждать на обеде. — Здравствуй, — мужчина поправляет свои очки, подтягивая ближе к переносице. Лицо Кана никогда не выражает никаких сильных эмоций. Всего по чуть-чуть: чуть-чуть радости, чуть-чуть гордости, чуть-чуть скорби и совсем чуть-чуть разочарования. — Хёнджин, зайдёшь ко мне в кабинет после уроков. — Хорошо, до свидания. Чёрт. Пока Хёнджин носился по лесу с этим придурковатым Ли Минхо, а потом от страха трясся в своей комнате, он и подумать забыл, что вообще-то влез по самые уши в дерьмо из-за драки с Зелёными. А вдруг и не из-за этого? А вдруг директор Кан как-то узнал, что произошло ночью? Вдруг Ли донес до него, что Хван был инициатором вчерашней драки, что он нанес Минхо пару ножевых? Наличие холодного оружия в пансионе — верный путь к «Псам» и, как следствие, сломанным конечностям. Вот, что значил этот взгляд? «Он всё знает, я рассказал ему, тебе пиз...». Из заусенца, который Хван отчаянно пытался оторвать, идет кровь. Парень так и стоит у ворот, самого же директора Кана и след простыл. Выругавшись не самым приятным образом, Хёнджин подносит палец ко рту, пытаясь зализать ранку. Рецепторы тут же чувствуют металлический вкус. Рука Минхо всё так же зажимает рот. Хван чувствует железный запах крови и выступающий пот на ладони. Он в отвращении кривится, отдергивая руку ото рта. Чего еще он теперь боится? Медведи, пьяные люди, врачебные кабинеты и врачи, смерть, кровь, топоры... Нужно поговорить с Ли.

***

Поговорить с Ли не получается. Хёнджин не обнаружил парня ни в аудитории, ни в столовой, ни даже в курилке за главным зданием. А расспрашивать олдгроувцев о том, куда делась их «звезда» совершенно не хотелось: всё тело ломит от боли. Даже досидеть до конца занятий невероятно сложно, Хвана выворачивает в разные стороны. Учебное время близится к концу, а с тем приближается неприятный разговор с директором Каном. Весь день Хёнджин ходил и крутил в голове, как заевшую пластинку, все исходы событий и вариации того, что тот скажет, которые он успел напридумывать. Неизбежность происходящего настигает его врасплох прямо посреди комнаты. Подумав немножко, парень вдруг принимает решение, которое кажется самым оправданным в данной ситуации. Хван встаёт на четвереньки перед кроватью, шарится под ней, параллельно натыкаясь на мусор, и достаёт... чемодан. Потрёпанная тряпичная развалюха была в восьмилетнем слое пыли: в настолько толстом, что разглядеть клетчатый узор практически невозможно. Хёнджин проводит рукой, оттряхивая чемодан, и, прокашлявшись из-за взлетевшей вверх пыли, открывает. На дне лежат забытые детские шмотки, которые теперь могли пригодиться только в качестве тряпок для мытья полов. Хёнджин уже давно оценил ситуацию. По головке Кан его не погладит, оставался только один вариант — сказать Хёнджину «до свидания» и выставить за ворота. Парень вытряхивает из чемодана старое тряпье на пол и начинает закидывать всё нажитое за последние восемь лет. Пара маек, спортивные штаны, остатки водки, которой он обрабатывал себе раны, отвратительно крепкие сигареты, не удостоенные чести побывать во рту Хвана больше двух раз, и мятая купюра номиналом в пять тысяч вон. Не густо, но как есть. Хёнджин не заимел привычки обживаться, да и так проще собирать вещи. С таким чудо-наборчиком он закрывает чемодан и ставит к стене прямо рядом с дверью. Хёнджин смотрит на комнату в последний раз так, если бы она для него была чем-то большим, чем обычной ночлежкой на период жизни под названием "молодость", чем-то большим, чем тюремной камерой, где он остаётся наедине с тишиной и своими мыслями, и выходит.

***

Хёнджин нервно болтает ногой, сидя на кожаном диване в приёмной. Над дверью в кабинет висит потертая надпись, с которой свисали ошметки краски: «Dura lex sed lex» — по ней то и дело пробегается уставший взгляд. Хёнджин не знает, каких таких законов придерживается Кан Доджун, но точно знает, что в Лесу все городские законы перестают действовать. Комнату заливает неяркий свет, пробивающийся сквозь жалюзи, оставляя полосатый узор на полу. Приближается вечер. Хёнджину отчаянно хочется побыстрее сбежать на ужин. На, наверное, последний его ужин, который он проведёт в этих стенах. Наконец, дверь открывается и из-за неё показывается секретарша Ким Мина. — Студент Хван, вы можете зайти, — сообщает тоненьким голоском девушка лет двадцати пяти, с короткими тёмными волосами и большим количеством родинок по всему лицу, и быстро выходит из помещения, мельтеша короткими ножками. Иногда Хёнджин задается вопросом, спит ли старик Кан со своей секретаршей, когда она поспешно выбегает из его кабинета, поправляя причёску, но такие мерзости быстро улетучиваются из головы. Да и Ким Мина – вполне хорошая женщина, поэтому думать о ней в этом ключе даже стыдно. Хван поднимается с дивана и, проводив взглядом удаляющийся женский силуэт, заходит в помещение. Просторная комната: массивный стол посреди, два стула, шкаф и больше ничего — встречает загадочной полутьмой. Кабинет – самое настоящее отражение его владельца. Ничего лишнего, перфекционизм и полный порядок. А в нем — директор Кан Доджун как завершение идеальной картины в своих выглаженных костюмах без единой складочки. Мужчина поднимает голову на вошедшего студента и, не говоря ни слова, кивает на стоящий перед столом стул. Хёнджин, смирившись со своей участью, просто садится и ждёт. Они проводят в тишине с минуту, пока Кан не начинает говорить. — Это... — мужчина приподнимает руку, пальцем указывая на свою голову, — ...смело. Я про волосы. — А? Да, спасибо, — Хван и забыл о своей ярко-красной шевелюре. — Очень смело. — Спасибо. Напряжение опять возвращается вместе с молчанием. Тиканье часов эхом ударяется о голые стены кабинета. Видимо, Кан Доджун тоже здесь не обживался. Хёнджину кажется, что директор за своими толстыми стеклами очков изучает его, пытается понять, что он за зверь такой. Ему всегда до странного тяжело выдерживать этот взгляд, будто в зрачках дырки, абсолютная пустота. — Но я позвал тебя не за этим, — мужчина опять подаёт голос, нарушая звук тикающих часов. — Я думаю, ты и сам прекрасно понимаешь, почему ты здесь. Ко мне недавно заходил Со Чанбин. Хёнджин даже облегчённо выдыхает. Значит, Минхо не настучал. А если бы это было так, то Кан в первую очередь начал бы с этого. Но расслабляться рано. — В общем, он мне рассказал о твоём «визите». И был крайне обеспокоен твоим... состоянием, — Кан Доджун разрывает зрительный контакт, берёт ручку, лежавшую строго параллельно краю стола, и начинает крутить в руке. — Я надеюсь, ты помнишь, что я говорил тебе о драках со студентами Олдгроува, да, Хёнджин? — Одна драка в месяц. Я помню, директор Кан, — Хван съёживается на стуле, будто пытаясь стать размером с крупицу, песчинку или даже атом. — Прекрасно. Но также ты должен понимать, что твой «лимит» уже исчерпан, — мужчина встаёт со своего кресла, обходит стол и опирается на него, сложив руки на груди. Теперь тень Кан Доджуна нависает над Хёнджином, закрывая единственный источник света — настольную лампу. — Понимаешь, я не хочу, чтобы подобное происходило в этом заведении. Ты слишком часто ввязываешься в такие ситуации. Это портит репутацию и... честно говоря, внешний вид учащихся тоже, если ты понимаешь, о чём я. «Репутацию», как же... Как будто у Леса она когда-нибудь была. Разве он виноват, что родители Зелёных буквально суют купюры в карманы всей администрации, чтобы их чадо могло делать всё, что им заблагорассудится? — Но, директор Кан, я не... — Именно поэтому, — он перебивает Хёнджина, не дослушав и не дав тому оправдаться, — я придумал тебе своего рода «занятие». Будешь помогать в библиотеке. В неучебное время, само собой. Хван открывает рот и тут же закрывает, не зная, как возразить. Библиотека? Что за... — Так ты займешь себя чем-нибудь и меньше будешь нарываться на неприятности, — директор Кан опять обходит свой стол и садится. Хёнджин смотрит на него ещё пару мгновений, пытаясь подобрать слова. Что за хрень?! — То есть, вы меня не отчисляете? — парень скептически глядит на мужчину, но он, кажется, абсолютно серьёзен в том, что только что сказал. — Нет. Боюсь, у меня были такие мысли, но я решил дать тебе второй шанс. Ну, или сто второй, если быть честным, — на лице Кан Доджуна впервые доводится увидеть подобие улыбки. — Можешь идти, студент Хван. Начнешь завтра. Я предупрежу работника библиотеки о тебе.

***

Видеть свою комнату вновь жутко непривычно. Хёнджина не было всего час, а такое ощущение, что несколько лет. Парень настороженно осматривает комнату, как будто в ней могло что-то поменяться за эти шестьдесят минут, но всё стоит на своих местах: чемодан — у стены, одноместная скрипучая кровать — в углу, стол — под маленьким окном, из которого зимой жутко тянет холодом. Хочется достать те самые сигареты и скурить всю пачку. По правде говоря, Хёнджин уже успел смириться с тем, что его вышвырнут где-то на пути в город, как никому ненужную дворняжку, и он будет побираться в местных пабах до конца своей (он был уверен, что недолгой) жизни. Но даже такое развитие событий уже начинает казаться лучшим, чем можно себе представить, особенно после пережитого вчера ночью. Хван в этой суматохе даже толком не успел ничего обмозговать. А думать есть о чём. Он присаживается на край кровати, по-турецки складывая ноги, и всё-таки достаёт сигарету. Зажигалка быстро находится в кармане форменных штанов. Хван прикуривает и тут же заходится кашлем. Лёгкие наполняются тяжёлым дымом, сдавливающим грудную клетку. Ну и редкостная же дрянь! Ян Чонин совершенно не разбирался в сигаретах, когда брал это. Но Хёнджин затягивается еще раз. Это как заглядывать в холодильник каждые пять минут в надежде, что там появится еда. Только Хёнджин надеется, что с каждой затяжкой першить в горле перестанет. А с каждой потерей и с каждым предательством становится легче. Он откатился назад, в самое начало. Падать в эту бездну оказалось тяжелее, чем можно себе представить. Хёнджин снова ощущает себя ребенком, дрожит от шорохов и нервно заламывает пальцы. Сигарета быстро заканчивается и летит к остальным окуркам в щель между кроватью и стеной. Что с этим делать? Как дальше жить? Нужно кому-то рассказать. Кому? Разве кто-то поверит? Одна проблема ушла, пришла новая. Ему необходимо поговорить с Ли Минхо.