Forest: we're blind

— Ого! Кто это тут у нас? Чужая рука прилетает крепким подзатыльником, тяжело ложась на макушку и сжимая красные пряди. Кожа головы горит от внезапной боли. Хёнджин совсем забегался: скучная учеба, подработка в библиотеке, их с Ли расследование — и совершенно забыл об одной малюсенькой проблеме. И это... — Нам Хёну, съеби ты нахер! — Хван огрызается, цепляясь за запястье олдгроувца и пытаясь выпутать его руку из своих волос. Хватка становится только сильнее, и Хёну дергает парня на себя. Хёнджину кажется, что он слышит, как с треском рвутся тонкие волоски и остаются между чужих пальцев. — Ой-ой-ой, наша Красная Шапочка зубки отрастила? Я думал, ты только Кану лизать очко умеешь, — Нам в наигранном удивлении округляет глаза, но эта маска тут же спадает и меняется на мерзкую зубастую ухмылку. Она у Хёну похожа на пасть акулы, скалящуюся при виде добычи, а сам он, подобно той же рыбешке, чует кровь Красных за километр. Нам Хёну пришёл поживиться. Парень разворачивает стул, на котором сидит Хёнджин. Ножки громко скрипят, проезжаясь по полу. — Вон, в библиотеке прячешься! Думаешь, бабка тебя защитит? Может, ты ещё Сон Харам кунилингус по четвергам делаешь? Расскажешь, какова на вкус старушечья вагина, а? Столовая наполняется звуками: чей-то заливистый смех, одобрительное посвистывание, громкие выкрики и шуршащее перешептывание. Толпа потихоньку начинает обступать место зарождающегося конфликта. Хёнджин думал, что спасся, когда спрятался за дверями библиотеки, скрылся у себя в комнате и лишний раз не отсвечивал в аудиториях. Но общая столовая — самая главная причина социализации и принудительного выхода в свет. А всю работу по растворению в толпе и тончайшему искусству невидимости испоганили его пёстрые, как заморский попугай, волосы. Чужое несвежее дыхание ударяет в нос, и Хван морщится, стремясь поскорее отвернуться. Он вздыхает: про куриный суп, смиренно ждущий, пока его съедят, можно забыть на добрые пятнадцать минут. — Господи, Хёну, ты бы хоть зубы с утра почистил. У тебя изо рта лошадиным дерьмом несёт, — все попытки Хвана ретироваться подальше пресекает рука Хёну, которая ложится парню на подбородок, сжимая и задирая его голову повыше. Хёнджин вынужден смотреть прямо на олдгроувца и сдерживать себя от пренебрежительного плевка в самоуверенное лицо. — А что, Хван, ты у нас знаток в лошадином дерьме? — Нам искривляет свой рот в мерзкой ухмылке, косясь на своих друзей позади в поиске одобрения. Его шавки незамедлительно начинают смеяться и поддакивать, из раза в раз повторяя остроумный ответ Хёну так, будто это самая смешная шутка в их никчёмной жизни. — Неплохо выкрутился. Я засчитаю тебе это как победу, — Хёнджин презрительно хмыкает и, плутовато подмигивая, добавляет: — но только сегодня. Не расслабляй своё серое вещество, а то совсем загнёшься. И зубы всё-таки почисти. — А тебе не помешало бы голову помыть, Хван-и. В вашем корпусе воду отключили, что ли? — тянет Нам и перемещает свою руку опять в копну ярких красных волос, с притворной нежностью поглаживая, как матушка нерадивое дитя, и прицокивая при этом языком. — Впрочем, я могу тебе в этом помочь. Хёнджин хмурится в непонимании, пока Хёну кивком не приказывает Зелёным подойти. Осознание накрывает с головой, когда кучка олдгроувцев кидается на него со всех сторон, хватает его по рукам и ногам, вжимая в стул и удерживая голову в прямом положении. Нам берёт тарелку супа, с деланной заинтересованностью осматривая её со всех сторон. — Горячий душ уже вас ожидает, Хван Хёнджин, — на лице Хёну расцветает недобрая улыбка, когда он подходит ближе. Спустя короткое мгновение до Хёнджина наконец доходит происходящее: Нам Хёну издевательски медленно выливает бульон ему прямо на голову. Смотрящая на это зрелище публика визжит от восторга, столовая утопает в хохоте и искажающихся весельем гримасах. Ведь это забавно. Уже подостывшая, но всё ещё достаточно горячая жидкость обжигает лицо, заливаясь в ушные раковины и глаза. Хёнджин глохнет, как если бы нырял в воду, не закрыв при этом уши. Ресницы слипаются, слизистую оболочку щиплет от попавшей жидкости. Хван от шока открывает рот, но тут же закрывает, сжимая губы до боли и прикусывая, чтобы нечаянно не захлебнуться. И ведь он ничего не сможет с этим сделать. Парень и так на испытательном сроке у Кан Доджуна. Всё содержимое тарелки оказывается у него на голове, жирные пятна наваристого супа расползаются на белой рубашке, стекают на брюки. Хёнджин рад хотя бы тому, что кинул свой пиджак на спинку рядом стоящего стула. Нам Хёну выливает всё до последней капли, стряхивая остатки постукиванием по дну тарелки. — Вот так-то лучше, да, Хван-и? — олдгроувец наклоняется, чтобы быть на уровне с Хваном, и, заглядывая в полные ярости и ненависти стеклянные глаза, большим пальцев утирает скатывающуюся по чужому лицу каплю. Хёнджин, пользуясь моментом, тянется, чтобы укусить Хёну за палец, но тот, предугадав действие рэдпайновца, быстро отдёргивает руку. Хван лишь с громким призвуком щёлкает зубами. — Ещё и кусаешься, неблагодарный... — Что это тут происходит? Толпа боязливо затихает. Хёнджин слышит знакомый высокий тембр и щетинится ещё сильней. Вот только его здесь не хватало... — О, Минхо, ты как раз вовремя! — Хёну быстро переключает своё внимание с Хвана на вошедшего в помещение Ли. — Мы тут с Красной Шапочкой немного развлекаемся. Не желаешь присоединиться? Хёну, отшагнув назад от парня, наконец даёт Хёнджину возможность лицезреть Ли Минхо. Тот, как всегда, в чёрном, не изменяя своим традициям, и, конечно же, одет не по форме. Кожаная куртка блестела металлическими заклёпками и многочисленными молниями, скрывая под собой обычную чёрную водолазку, которая, скорее всего, совсем уж обычной не была: у богачей свои причуды, даже если это касается чего-то настолько простого, как водолазка. Эффектно, ничего не скажешь. Учитывая то, как все сходят с ума по Ли и этим шмоткам, Хёнджин даже осмелится сказать, что тот умеет производить впечатление. Само собой, пока не открывает рот и не выкидывает что-нибудь эдакое. Задирая голову, Минхо пытается казаться выше, авторитетнее, хотя в этом месте дальше уже нет смысла расти, если под тобой и так ходит добрая половина пансиона. Только имидж этот портит одна деталь, которая в другой ситуации вызвала бы у Хвана приступ неконтролируемого смеха, – разбитый, красно-фиолетовый нос и детский голубой пластырь прямо поперек него. Хёнджин, походивший больше на насквозь промокшую курицу, всё равно старается напустить на себя грозный вид. Когда огромная кипящая людская масса обступает тебя со всех сторон, у тебя появляются два варианта: сжаться в комок и забиться в угол или показать, что у тебя тоже есть когти. Хван испробовал первый вариант, отхлебнув людской жестокости сполна, и больше никогда к нему не вернётся. Вместо этого Хёнджин выстраивает непробиваемую стену. Но хлипкая преграда, которую он так старательно сооружал, распадается на части при виде рта Минхо, расплывающегося в улыбке. Хван чувствует себя униженным. Ли разбирает его стену кирпичик за кирпичиком, не давая времени возвести новую. Своей ослепительной беспощадной насмешкой Минхо счищает с Хёнджина, как с яркого цитруса, толстую кожуру, которую он успел нарастить. — Что ж это вы... Без меня начали? — Ли не смотрит на Хёну. Он знает, что там увидит: полные восхищения глаза и переливающееся через край уважение к его персоне. Вместо этого Минхо разглядывает Хвана. Тот кривит губы, от частого дыхания ходит ходуном грудь и раздуваются ноздри, его всё ещё держат Зелёные, прижимая к спинке стула. Грязный и разбитый — ну, просто прелесть. — Да, как раз ждали тебя. Поможешь закончить? — Нам не обращает внимания на то, что олдгроувец ни разу не удостаивает его взглядом, просто продолжая болтать как ни в чём не бывало. — Эх, Хёну, Хёну... Ты, кажется, меня не понял, — тон Ли меняется на снисходительный, будто он объясняет что-то несмышлённому ребёнку. Парень наконец скользит украдкой по лицу Нама и подходит ближе, закидывая руку ему на плечи. Тот, ничего не подозревая, только ловит каждое слово, обронённое изо рта Минхо. — Впредь не расстраивай меня. Хёнджин ловит перемену в чужом голосе, посматривая на разворачивающуюся картину исподлобья. Ли продолжает улыбаться, но в этом выражении сквозит раздражение: его мышцы лица необычно сильно напряжены. Губы растянуты в широкой лучезарной улыбке, но карие глаза смотрят всё так же враждебно, пряча в своей глубине отточенное лезвие злобы. — Да и потом, — Минхо оставляет Хёну стоять в ступоре, медленно вышагивая к Хёнджину, — мы с Красной Шапочкой вполне неплохо и вдвоём развлекаемся. Ведь так, Хван? — Ли треплет рэдпайновца за щёку, за что чуть не получает пинок в промежность: кто-то из олдгроувцев успевает схватить Хвана за щиколотку и припечатать обратно к полу. — Руки убери! — рычит Хёнджин и сплёвывает под ноги Минхо, попадая прямо на блестящую начищенную обувь. Лицо того искажается, привычная улыбка меркнет и сменяется на разочарование вперемешку с отвращением. Ли брезгливо потрясывает ботинком, пытаясь стряхнуть чужую слюну, но не находит ничего лучше, чем вытереть его об штанину Хвана. Хёнджин тут же дёргается в руках олдгроувцев, начиная осыпать матами всё, на чём стоит белый свет, и вырываться. — Ублюдки, отпустите меня! Твою мать, Ли, я тебя... Минхо пару минут слушает нескончаемый поток ругательств из словарного запаса Хёнджина, а потом, заскучав и окончательно потеряв интерес, разворачивается и отходит обратно к Наму. — Оставьте его, — Ли похлопывает Хёну по спине. — Пойдём лучше поедим. — Точно. Кстати, Минхо, ты где это так нос расквасил? Просто жуть! — А, это? Долго рассказывать... Олдгроувцы, до этого держащие Хвана, ослабляют хватку, напоследок дёргая парня за воротник рубашки, и удаляются вслед за Минхо и Хёну. Рэдпайновец загнанно дышит от распирающей его ярости, склонив голову вниз. Пёстрая шевелюра спадает на лицо, прикрывая алеющие от стыда щёки. Толпа зевак, осознав, что дальше зрелище продолжаться не будет, быстро расходится. — Ну нихрена себе! — перед Хваном материализуется Ян Чонин. Он, очевидно, пребывает в шоке от вида друга, который ещё полчаса назад был в нормальном состоянии, а сейчас выглядит как расхристанное мокрое нечто. — А ты, я смотрю, уже поел? — Ага. — Боюсь спросить: ты форму вчера стирал? — Ага. — Понял, — Чонин тяжело выдыхает, опуская плечи. — Пошли, одолжу тебе что-нибудь из своих вещей. Руками постираем.

***

Минхо не ходил в лес с того самого дня. «Просто не было повода» — уговаривал сам себя и даже какое-то время в это свято верил. Нутро же кричало: «Мне страшно». И, засыпая по ночам, он неизменно видел эту зелёную неприступную стену, давящую со всех сторон, поглощающую в себя и съедающую без остатка. В центре всего — мужская фигура, почти что божественное, но такое ужасающее свечение лезвия топора и маска. Личина, напоминающая птичью, с широким вытянутым треугольным клювом, пристально всматривалась в него, не отрывая взгляда. Он вспомнил это спустя какое-то время, когда шок прошёл и пришло осознание произошедшего. Просто вспыхнуло в памяти, как горящая в темноте спичка, когда над головой в очередной раз с карканьем пронёсся вороний клин. С тех пор в кошмарных сновидениях находят своё место и птицы. И замечать их ненормально огромное количество Минхо стал всё чаще. Увидишь сидящую на верхушке дерева и пронзительно кричащую птицу — невольно вырвется многозначительное «вот же тварь», захочется отвернуться. Такого рода паранойя ещё никого не доводила до добра. До убийства и так делать в этой клоаке вселенной было нечего: ходи себе по лесу – и всё на этом, развлечения закончились. Теперь же желание перебить скуку затмевает страх, от которого тряслись даже кости. И сейчас, пробираясь по сравнительно редкому, залитому полуденным светом, лесочку, кажется, что пара зорких глаз следит за каждым твоим шагом. Но с каждым днём что-то тянуло в лес всё больше и больше. Соблазн велик, но жизнь дороже — Ли и не думал смотреть в сторону Старого леса, не говоря уже о том, чтобы туда пойти. Вместо этого он пересекал редколесье между пансионом и резким обрывом осушенной реки. Там, за рвом, на большом куске земли без деревьев, можно почувствовать то мимолётное чувство свободы: от холодного и стылого камня заведения, от непоколебимости и строгости разношёрстного лесного массива, от борьбы за место под солнцем. Под ногами похрустывают сухие, скрученные листья. Минхо, по привычке озираясь по сторонам, заходит всё дальше. По мере продвижения вглубь леса, ножевых засечек на древесных стволах, оставленных когда-то учениками пансиона, становится всё меньше. Зато мишура и мусор, брошенные после ежегодного празднования дня основания Леса, на каждом шагу: свисают с веток и лежат под ногами тошнотворной разноцветной массой. А через пару недель их станет ещё больше. Хоть бы убрались для приличия. Ли пинает ногой фиолетовый полусдутый шарик, от которого тянется спутанная оборванная нитка. Тот подлетает, подхваченный слабым ветром, и тут же падает обратно на землю. Так Минхо и бредёт дальше: пинает шарик — он летит, опускается, опять взлетает от толчка. Вот так развлечение... Ли не замечает, как постепенно меняется обстановка. Находит себя посреди опушки, искусственно созданной посредством вырубки деревьев. Это место кольцом обступает лес, сам же участок расчищенный и голый. Несмотря на все, свет сюда проникал не полностью: раскидистые, буйные кроны свешивались над землёй, закрывая изумрудной толщей солнце. Шарик в последний раз подлетает и падает возле какого-то тёмного предмета, лежащего в траве. Любопытство пересиливает, и Минхо осторожно подходит, чтобы поближе рассмотреть. В бесформенном, скрученном нечто угадывается змея. Мёртвая, свёрнутая в круг, она тонет в траве и листьях, которые прикрывают её, медленно сооружая своеобразную могилу. Природа отдает почести, отправляя своё создание в последний путь. Внезапный порыв заставляет дотронуться: холодная, твёрдая, как камень, туша пресмыкающегося не имеет ничего общего с мускулистым животным, в котором дышала и полыхала жизненная энергия. Тёмная чешуя потускнела, белые острые клыки, выглядывающие из неподвижной пасти, не вызывают прежнего страха, наводимого ядовитой змеей. Выглядит, скорее, жалостливо и тоскливо. Но на ней нет следов ни нападения другого хищника, ни человеческих рук. «Это всё очень странно, — думает Минхо, разглядывая вблизи мёртвое тельце некогда сильной змеи. — И такой аккуратный круг...»

***

Хёнджин зарывается обеими руками в траву, протягивая её через пальцы и вырывая травинки одну за одной. Ладони окрашиваются в бледно-зелёный, оказываясь все в песке и почве. Жутко сильно пахнет скошенной зеленью, и Хван вдыхает так, как только позволяют лёгкие. На небе ни облачка: огромное голубое полотно нависает над землёй, мягко придавливает к ней, заставляя слиться воедино, зарыться поглубже. Чистое небо в ноябре — в сезон дождей, зарождающейся зимы и первого снега, — самое странное явление, которое можно придумать. Лежать на берегу обрыва, свесив ноги по щиколотку в пропасть, — что может быть лучше этого? Лучше было бы только перестать думать насовсем. Как бы Хван не пытался убежать от прошлого, от мыслей, заполняющих голову, они всегда настигают в тот же момент, когда наступает тишина. Тревожность долбит мозг, как дятел, пытаясь то ли проковырять дырку в нём, сделав Хёнджина неспособным к здравым рассуждениям, то ли достучаться до внутреннего «я». Смириться с этим оказалось трудно: забить свою рутину бесполезной болтовней, бесполезными занятиями и бесполезными выводами куда проще, чем принять. Но время расставило всё на свои места. И единственным убежищем для долгих раздумий стала река. Которая не пережила лес, не вытеснила его — заглохла, иссохла и больше никогда не покажется на поверхности. Даже что-то настолько простое и долговечное, как вода, погибает, оказавшись здесь. В воздухе будто застыл запах кострищ, которые палили тут ежегодно, и впитался во всё, что окружало местность, и в самого Хёнджина тоже. Хотя, конечно, это неправда. Просто Хван запомнил въевшуюся в кожу вонь дыма и гари, который сложно с чем-то перепутать. С их последней с Ли встречи прошло больше недели. В груди продолжает томиться колючая злоба, которая мешает обдумывать план дальнейших действий. От воспоминаний о том, как он, стоя на коленях перед чужой ванной, отстирывал свою рубашку обглоданным куском дегтярного мыла, вскипает щемящая ярость. Он не лелеял надежды, что после их вынужденной связи произойдёт чудо. Хёнджин всё так же ненавидит олдгроувцев. Минхо всё так же измывается над рэдпайновцами. Всё на своих местах. Только это ни капли не помогает их расследованию. — Получается, кто-то скрыл их настоящую причину смерти и подделал экспертизу? — Минхо откидывается на спинку стула, прикрывая глаза рукой. — Какова вероятность, что это произошло со всеми? — Маленькая, — Хёнджин не сдерживается, зевая куда-то себе в сгиб локтя, — но можно предположить. — Нам не нужны предположения, — Ли встаёт, разминая затёкшие ноги. — Может, спросим кого-нибудь? Ну, кто знал их. Например, того, кто знал этого Криса. Нужно узнать, кто с ним общался и деликатно опросить... — Узнавать необязательно, — мрачно отрезает Хван, даже не подняв глаза на парня. Тот недоумённо вскидывает брови, вперившись взглядом в его стоически спокойное лицо. — Можешь просто меня спросить. Хёнджин наконец поднимает строгий взгляд на Ли, изучая чужую реакцию. Минхо приоткрывает рот, чтобы что-то сказать, но тут же смыкает губы: не нашёл, что ответить. Но парень, быстро сообразив что к чему, встряхивает головой, принимается расхаживать взад и вперёд. — Так что? Хван Хёнджин, — Минхо напускает на себя серьёзный вид, строя из себя кого-то, похожего на следователя, ведущего допрос, — мог ли Бан Кристофер Чан совершить суицид? Хван нервно облизывает губы и чешет пальцы — опять хочется прикурить. Рот растягивается в невесёлой улыбке, глаза отказываются смотреть куда-либо ещё, кроме как на красную медкарту, лежащую на самом верху стопки. — Мог. В том-то и дело, что мог. Те куски памяти, которые он так отчаянно держал взаперти под десятью замками, начинают вываливаться наружу: неоднозначная, неаккуратно брошенная фраза, всё кричащие что-то глаза, грусть в, как казалось на первый взгляд, лучезарной улыбке. Это наталкивало на определённые мысли. Но Хёнджин до последнего отказывался в это верить. Тем не менее, это никак не подкрепляет версию с убийством, а наоборот, усугубляет положение всё больше. Нужно было что-то ещё, что-то, что расставит все точки над «i». И Хван не знает, что делать. Череда внезапных звуков, которые ловит острота слуха где-то на периферии, быстро вытягивает из забытья. Хёнджин вскакивает, как подстреленный, автоматически принимая боевую позу, готовясь защищаться. Шуршание, доносящиеся из лесной чащи, не смолкает, и парень осматривается в поисках путей отступления. Бежать вдоль берега? Хреново. Сигать вниз с обрыва? Ещё хуже. Время поджимает, и Хёнджин застывает, как пугливый олень в свете фар, когда чья-то рука просовывается через раскидистый куст, раздвигая ветви в стороны. Из зелёной гущи показывается пепельно-серая макушка. — Твою мать, — Хван выдыхает, опуская напряжённые плечи, и падает обратно на траву лицом к обрыву. — Я чуть со страха не помер. Минхо удивлённо моргает, но тут же озаряется привычной улыбкой, выбираясь из кустов. — Ты, я и лес... У тебя нет чувства дежавю, а, Хван? — Ли подходит ближе к парню, становясь за его спиной и устремляя взгляд на поляну за рвом. Прямо посередине, как чернильное пятно на белой бумаге, располагается куча пепла, из которой торчат остатки обгоревших поленьев. — Нож я не брал, даже не надейся, — Хёнджин подтягивает колени к груди, укладывая на них руки. — И не стой там, я тебе не доверяю. — И правильно, что не доверяешь, — Минхо посмеивается, всё же присаживаясь рядом. — А я вот свой взял. Мало ли... Хван косится на олдгроувца и, немного погодя, понимающе кивает. Пару минут они проводят в тишине, пока Хёнджин, предварительно откашлявшись, не подаёт голос: — Сигареты есть? Минхо тянется к карману кожаной куртки и, пошарив там, выуживает из него помятую пачку какого-то дорогого навороченного курева. В ней оказываются две последние сигареты, и Ли скрепя сердце суёт одну Хвану в руки. — Зажигалки нет? — спрашивает Хёнджин и похлопывает себя по карманам, прекрасно зная, что заветного предмета там не найдёт. — Сейчас. Минхо достаёт из того же кармана простой металлический ножик с гравировкой: «Memento mori» — гласила надпись. Лезвие выкидывается вперёд и таким же лёгким движением руки складывается обратно. Хван недоумённо щуриться, приподняв брови: — И что это за... Ли подбрасывает предмет, переворачивая его другой стороной, и быстро щёлкает большим пальцем по какой-то штуке, похожей на колёсико. В отверстии на конце рукоятки вспыхивает маленький огонёк. — Ахренеть, — не скрывая удивление, проговаривает Хёнджин с сигаретой в зубах. Он наклоняется ближе к зажигалке и, прикрывая руками от ветра яркий язык пламени, прикуривает от огня. Конец сигареты мгновенно загорается, и парень глубоко затягивается. Прожжённый всякой дрянью организм никак не реагирует: сигареты оказываются, на удивление, лёгкими — даже кашель не подкатывает к горлу. Хван выпускает сизое облако вверх и недовольно мычит: — М-да... — Не жалуйся, — Минхо поджигает сигарету, придерживая её между пальцев, и добавляет, позволяя кольцам дыма выходить изо рта вместе со словами: — Что есть, то есть. — Твоя правда. Хёнджин откидывается обратно на траву, оставляя сигарету тлеть в руке. Разметавшиеся по траве, красные волосы цепляют на себя сухую лиственную труху, но Хвану откровенно наплевать. Он вонзает взгляд в чужую ссутуленную спину, обтянутую чёрной кожей куртки, потёртую в некоторых местах. Спросить или нет? — Что это было? — получается слишком громко и пискляво, и Хёнджин проклинает не вовремя сорвавшийся голос, подавляя порыв звонко хлопнуть себя ладонью по лбу. — В столовой. — В каком смысле? — Минхо кидает беглый взгляд из-за плеча, сосредоточенно затягиваясь. — А, точно. И что не так? Ты мне на туфли харкнул вообще-то. Хёнджину хочется сказать, что он не совсем об этом. Но, возможно, так даже лучше, что Минхо неправильно понял вопрос. — Ты об меня потом это вытер. — И поделом, — Ли посмеивается, мотая головой. — А чего ты ждал? Наш договор не предполагает того, что мы сию же секунду станем друзьями до гроба. Красная шапочка, мы не в сказке со счастливым концом, где все поют и блюют радугой. Мы с тобой разные. — Сам знаю, — хрипит Хёнджин, отводя глаза в сторону: обгорелый конец сигареты падает пеплом на землю, и Хван докуривает остатки. — От этого не легче. Особенно нашему расследованию. Я уже успел сто раз пожалеть, что встретил тебя в своей жизни. — Как есть... Мог бы и спасибо сказать, кстати, — Минхо поворачивает голову, утыкаясь подбородком в собственное плечо, наблюдая, как рэдпайновец отчаянно пытается сложить в голове два плюс два. Мыслительные потуги не увенчиваются успехом, и Хван приподнимается на локтях с нескрываемым вопросом на лице. — Если бы я не вмешался, они бы тебе мордашку начистили. — Я не дама в беде, — чеканит Хёнджин как можно серьёзнее, с нескрываемым недовольством. Алые волосы беспорядочно торчат в разные стороны, напоминая внезапно вспыхнувшее пламя, и парень поспешно приглаживает их, заодно снимая застрявший мусор. — Меня спасать не надо. Сказать спасибо? Чтобы я тебя поблагодарил, нужно мне жизнь спасти, как минимум. — Интересно… — Минхо неоднозначно хмыкает себе под нос и подносит сигарету обратно ко рту, после длинной затяжки выпуская густые клубы дыма. — Вернёмся к насущным вопросам. Что дальше? Хван ложится обратно на землю, глубоко выдыхая. В спину впиваются мелкие камешки и торчащие, обломанные ветки. Глаза опять поднимаются к небу, и Хёнджин всматривается так, будто пытается найти в этой безупречной синеве ответ. А что дальше? — Не знаю... Что делать с экспертизой? — Хороший вопрос, — Ли затягивается последний раз и выкидывает окурок в овраг. Хван вспоминает про свою недокуренную сигарету и, согнув ногу в колене и приподняв ступню, тушит бычок о подошву своей обуви. — Вернуть мы её не сможем: я во второй раз такой спектакль не разыграю. Можем сжечь. — Сжечь... А не хватятся? — Нет улик — нет дела. Всё же лучше, чем держать у себя, особенно, если начнут обыскивать комнаты. — Если улик нет, то и доказательств подделки экспертизы тоже нет… Похоже, мы в полной заднице, — Хван поднимается с земли, принимаясь разминать затёкшие конечности. Парень берёт камешек, лежащий под ногами, и кидает его на дно реки — раздаётся почти неслышный, глухой удар. — Ты только это заметил? Мы с самого первого дня в полной заднице, — Минхо достаёт из кармана свой чудо-нож, начиная играться с зажигалкой. Периодическое щёлканье колёсика действует на нервы, но Ли, кажется, полностью погружается в свои мысли. — Где мы это сделаем? — Хван подбирает ещё один камень побольше и замахивается сильнее, пытаясь перебросить его на другой берег. Камень ударяется чуть ниже края обрыва и, отскочив, падает на дно к своему собрату по несчастью. Минхо выходит из-под гипноза зажигалки и, до конца не осознав суть сказанного, вопросительно приподнимает брови. Хёнджин цокает языком, поясняя: — Где нам её сжечь? Ли последний раз щёлкает колёсиком, вырывающийся огонёк разгорается, но олдгроувец не спешит убирать палец. — Вот там, — Минхо указывает свободной рукой на чернеющее пепелище от костра на другой стороне оврага. Пламя из зажигалки отклоняется в сторону под действием ветра и начинает обжигать. Парень отдёргивает ладонь, роняя предмет в траву. — В Ночь костров? — Хёнджин поворачивает голову туда же, куда указал Ли. Возможно ли подбросить к груде веток и поленьев такой выделяющийся предмет, как, мать вашу, чью-то судебно-медицинскую экспертизу?! — Да, — Минхо подносит палец ко рту, зализывая ожог. Пульсирующая боль отдаётся в конечности. — Будет сложно сделать это незаметно... — У нас есть варианты получше? — Нет, — Хван поджимает губы от досады. Других вариантов и впрямь у них нет: не прятать же вещественные доказательства под матрасом. — Моё предложение опросить всех, кто был близок с убитыми, ещё в силе, — Ли перестаёт мучить палец, в последний раз подув на него, и, подобрав нож-зажигалку с земли, суёт руки в карманы своей кожанки. — Начнём с Гёнхи или... — Пак был любителем травки и марок, — перебивает Минхо, поднимаясь на ноги. Он подставляет раскрытую ладонь, куда Хван молча вкладывает камешек, а затем отправляет его в полёт на другой берег. — Бегал к оуктрийцам каждую пятницу. Там может быть что-то нечисто. Так что предлагаю начать с Оуктри и Ким Джуняна. Знаешь кого-нибудь, кто с ним постоянно ошивался? — Оуктрийцы сами по себе одна большая семья. Или, скорее, рабочий цех. Ну, ты понял, — Ли утвердительно кивает, и Хёнджин продолжает говорить: — Но Джунян был забитой серой мышкой. Отличник, как никак, «подающий надежды оуктриец»... Общался только с этим странным парнем, похожим на хомяка. Сосед его, вроде бы. — Ты про Хан Джисона? — Минхо, готовящийся бросить следующий камень, внезапно останавливается, быстро поворачивая голову к Хвану. — Да, точно. А что? — Хёнджин внимательно всматривается в чужое взволнованное лицо, пытаясь найти разгадку такого странного поведения. Минхо нервно крутит камешек в пальцах. — Ты что-то знаешь? — Он толкал Гёнхи дурь, — Ли однобоко подёргивает плечом, будто стремясь согнать наваждение. Его взгляд прыгает с одного места на другое, не задерживаясь долго. — Может, они что-то не поделили и... — Ты думаешь, что всё это из-за наркотиков? — выплёвывает Хёнджин, закономерно начиная злиться: ладно Гёнхи, но Чан, его Чан... Нет, он не мог употреблять! — А как же остальные? Они тоже, по-твоему, принимали? — Послушай, Хван, — Минхо тяжело выдыхает, опуская руки. Камень, который он держал в ладони, падает на землю рядом. — Мы не можем ничего утверждать. Это только догадки, и нам нужно подкрепить их фактами. Поэтому мне насрать, что делал там твой Бан: бегал стометровку по утрам или в венку кололся на химии. Соберись! И пошли уже обратно, я хочу вернуться до начала комендантского часа. Ли напоследок похлопывает Хёнджина по плечу и разворачивается в направлении к пансиону. Хван ещё какое-то время стоит в ступоре, медленно переваривая информацию, пока не слышит недовольный возглас: — Ты там в землю врос или что? — голова Минхо высовывается из кустов. — Иду.

***

— Можешь здесь подождать минут десять? Не хочу, чтобы нас видели вместе, — Ли останавливается посреди опушки, поворачиваясь лицом к Хвану. Хёнджин кивает, и Минхо уходит дальше вглубь, оставляя парня одного. Место заливает предзакатный свет, еле пробивающийся через густые кроны, деревья отбрасывают длинные дрожащие тени. Хван мысленно считает секунды, прохаживаясь между пнями вырубленных деревьев. Вечером, на удивление, тепло, хоть редкий ветерок и проносится мимо, пуская мурашки по телу. Внезапно слышится шелест и голоса птиц. Хёнджин поворачивает голову на звук, подходя ближе: в густой траве, хлопая размашистыми чёрными крыльями, вороны клевали мёртвое тело змеи. «Так странно, — думает Хван, смотря, как стая крылатой нечести разрывает животное. — И такой ровный круг...»