Forest: we're blind

Дверь. Опять дверь. Сколько можно?! Хёнджину в этой жизни достаточно закрытых дверей, но вот он вновь заносит кулак для того, чтобы постучаться. Тук-тук. Никого. Минхо со скучающим видом подпирает стену рядом, рассматривая всё от своих ногтей до трещин на кафельном полу. В вечер вторника меньшее, чего можно хотеть, — это ломиться в чужой корпус в надежде, что тебе откроют и примут с распростёртыми объятиями. А у него, вообще-то, были планы: просмотр какого-то наискучнейшего фильма в пятнадцатый раз в общей гостиной и здоровый восьмичасовой сон. Возможно, ещё перемывание всех косточек старой немке миссис Гилл — учительнице латинского языка — вместе с соседом из ближайшей комнаты за её каждодневную стервозность. Горячий душ, полуостывший кофе... С другой стороны, такое дело не требует отлагательств. Именно поэтому он здесь: торчит вместе с Хёнджином у входа в корпус Оуктри уже битый час. Когда терпение Хвана грозится лопнуть с хлопком, как воздушный шарик, и парень начинает вскипать, чуть ли не пуская пар из ушей, за дверью слышится недовольное шарканье тапочек. Лязгает щеколда, и из приоткрывшейся щели выглядывает глаз — покрасневший, с густой сетью капилляров. Минхо отлипает от стены. — Чего вам? — хрипит прокуренный голос, прокашливаясь. Оуктриец оказывается настроен более чем враждебно: заметно по тону, что он совершенно не рад посторонним людям в своей обители. Дверь приоткрывается шире, позволяя увидеть половину лица парня и пирсинг в губе, по состоянию которого можно смело предположить, что делался он в условиях пансиона. Иголкой. Оуктриец прищуривается, рассматривая незнакомые ему ранее лица, и, с удивлением присвистнув, выдаёт: — Ничего себе «разноцветная» компашка! Это разве не вы двое друг с другом цапаетесь постоянно? Помню, были слухи, что у Красных с Зелёными опять разборки начались... Вы сюда вместе как дошли вообще? Ладно, насрать. Если вы за дурью, то Сонву нет в его комнате, он ещё не пришёл с... — Нам нужен Хан Джисон, — Хван обрывает чужой бесконечный поток слов, нервно выдыхая через нос. Мысленно считает до десяти. Вдох, выдох. — Он у себя? Оуктриец со скептицизмом вскидывает бровь, чему-то усмехаясь. Хёнджин начинает раздражаться ещё сильнее, глядя на это нечитаемое выражение лица. Что смешного? — ХанДжи, к тебе тут гости! — кричит парень, повернув голову в сторону комнат общежития. Его слова эхом отбиваются от стен, медленно затухая. На крик никто не отзывается, и оуктриец уходит, напоследок бросив: — Сейчас я его позову. — ХанДжи? — насмешливо произносит Минхо, коротко хохотнув, когда парень с пирсингом исчезает в темноте коридора. — Сам в шоке, — Хёнджин прислоняется к дверному проёму, без сил падая головой на деревянную раму, и прикрывает глаза. — Это от имени, наверное? Хан Джисон. Хан-Джи-Сон. ХанДжи. — Ага. Ясно. Понятно... Этот заговорщицкий тон никогда не нравился Хвану. Парень приоткрывает один глаз, хмуря брови: Минхо перекатывается с пятки на носок с совершенно хитрым выражением лица, поднимает взгляд к потолку, будто о чём-то старательно думает, потом скользит им по носкам своих новеньких кроссовок. Закончив совершать свои телодвижения, он растягивает губы в улыбке, приоткрыв рот, и прежде, чем случится неизбежное, Хёнджин успевает выдать только: — Блять, Ли, не смей... На рэдпайновца обрушивается шквал из слов: — ХванДжин? ХванДжи? ХванХён? Нет, последнее звучит так, будто ты старше. Хотя, погоди... Когда у тебя день рождения? Ладно, неважно, ты выглядишь младше меня. Наверное, остановимся на первом варианте, он более... — Скажи, ты когда-нибудь затыкаешься? — Хван тяжело выдыхает: по телу разливается острое желание удариться головой о стену и заснуть вечным сном. Он и так не спал всю ночь из-за разыгравшейся паранойи: в тишине любой звук принимался за шаги, в темноте мерещились устрашающие фигуры — а тут ещё и Минхо прекрасно справляется со своей задачей действовать на нервы. — Не-а, — Ли сладко улыбается, мотая головой. Кошачьи глаза превращаются в две щёлочки, наполняясь чернотой радужки. — Я заметил. — Так что, ХванДжин? Тебе нравится? Или мне стоит ещё подумать? — Отвратительно, — Хёнджин с зевком потягивается, разминая шею. — Я уже начал привыкать к Красной Шапочке. — Не хочу отвлекать вас от... что бы это ни было, но вы уже можете зайти, — из-за двери наконец выглядывает голова оуктрийца. Он окидывает обоих многозначительным взглядом и отходит в сторону, пропуская их внутрь. Хёнджин тут же оживляется, пулей влетая в помещение: перспектива торчать здесь до утра не прельщает никому. Минхо проходит следом, цепляясь взглядом за всё, что могло бы натолкнуть их на верную мысль. От обилия фиолетового рябит в глазах, ко всему прочему добавляются совершенно дикие узоры: на коврах, обоях, обивках мебели, картинах и витражах окон были завитки, сплетающиеся орнаменты, уносящие сознание куда-то в другое измерение. Словом, как самый ужасный наркотический трип в жизни, только в десять раз хуже. Кажется, что Оуктри собрал в себе всё самое отбитое от этого мира и поместил в небольшое здание общежития. Минхо замечает пару тайников в цветочных горшках: земля разворошена в некоторых местах и прикопана наспех так, что из неё выглядывали края зип-пакетов. Видимо, получасовой заминкой у двери они обязаны именно этим пакетикам с невесть чем. Парень с пирсингом проводит их до комнаты Джисона, останавливаясь перед входом. Он поворачивается к Хвану, тщательно рассматривая его с ног до головы. Становится неловко: парень почти скукоживается до состояния мельчайшей частицы, лишь бы не прожигали взглядом и дальше. Кажется, что молчание длится уже вечность, пока наконец оуктриец, немного замявшись, не произносит: — Поаккуратнее, — Хван недоумённо смотрит, широко раскрыв глаза. Поаккуратнее? Что за... Оуктриец кивает в сторону Минхо, добавляя: — Твои не поймут. — Не твоё дело, — Хёнджин кривит губу, отводя глаза, когда до него доходит смысл сказанного. Не поймут. Ну и хуй с ними. Их группировка, которую когда-то возглавлял Чан, а уже после и сам Хёнджин, распалась, не продержавшись и нескольких лет. Поэтому рэдпайновцу так же важно их мнение, как важна сварщику пачка для балета. То есть ему откровенно насрать. — Не моё, — парень усмехается, качая головой, и поправляет пирсинг языком. Его перекошенная полуулыбка опять заигрывает на лице, и у Хвана уже чешутся кулаки, чтобы смыть её раз и навсегда. — Просто интересно, что сказал бы на это твой лидер. Хёнджин застывает на месте. Тело холодеет так, будто его окатили ледяной водой в сорокаградусный мороз. В голове предательски начинает стучать. Что сказал бы он? Если бы осудил? Нет, был же Феликс. Но Феликс не из них. Феликс был просто зашуганным маленьким мальчиком, который метался из стороны в сторону, подобно птенчику, потерявшему мать. Минхо не Феликс. Минхо ненавидит Красных. Что я здесь делаю? Липкий слой страха медленно покрывает внутренности мерзким налётом. Хван смотрит на картину на стене, не отрываясь: гипнотический узор мандалы отпечатывается на сетчатке глаза, врезаясь в мозг, выцарапывая на нём свой рисунок. Красные и жёлтые цвета остаются даже при моргании, плавая под веками яркими вспышками. Становится боязно. И стыдно. Вдруг чужая рука ложится на плечо, сжимая. Цепкие пальцы сминают под собой ткань пиджака, надавливая на кожу под ним. Хёнджин отмирает, вздрогнув. — Пошли, — Минхо, не стесняясь, заглядывает прямо в лицо. Только в этот момент Хёнджин понимает, насколько большие у того глаза. Радужка и зрачок сливаются воедино, образуют полную темноту, холодную и манящую в свои опасные воды. Глаза повсюду. Их слишком много. — Хван, давай пошустрее. — Ага… — Хёнджин осматривается по сторонам и осознаёт, что оуктрийца давно след простыл. Хочется спросить, сколько он так стоял, прожигая дыру в стене, но вопрос застревает где-то на кончике языка и в конечном итоге проглатывается насовсем. — Да, идём. Комната Джисона… отличается — это мягко сказано. Если весь корпус Оуктри можно назвать адом, психоделическим припадком или, на крайний случай, общежитием для подростков со странностями, то комната Хан Джисона, ака ХанДжи, — рай на Земле. Наверное, единственное место в этом дурдоме без фиолетово-зелёных обоев, грёбаных мандал на каждом кусочке стены, а ещё тут не воняет травкой и уж точно нет закладок в цветочных горшках. Единственное, что вызывает даже некоторое уважение и умиление, — многочисленные плакаты рок-групп, заставленные виниловыми пластинками полки и гитара в чехле, скромно стоящая в углу за кроватью. Сам же владелец комнаты не менее скромно примостился на стуле перед письменным столом, слившись с комнатой благодаря своей футболке «Guns N' Roses» с неаккуратно отрезанными в порыве подросткового бунта рукавами. Как Хёнджин и запомнил (он видел Хана на похоронах Джуняна и изредка в коридорах пансиона), лицо Джисона похоже на беличье или на кого угодно из семейства грызунов. Ко всему прочему, парень заметно нервничает, то и дело сгибая и разгибая пальцы и сжимая край футболки. Хван останавливается посреди комнаты, не зная, куда себя деть. Они вошли. Что дальше? Минхо принимается рассматривать плакаты и постеры, иногда издавая одобрительное хмыканье.«Judas Priest», «Black Sabbath», «Led Zeppelin» — у парнишки неплохой вкус. В какой-то момент Джисону надоедает лицезреть совершенно незнакомых ему людей в своей комнате, один из которых просто непонимающе мечется взглядом, пытаясь понять, как начать диалог, а второй с видом знатока рассматривает его коллекцию винила, и он наконец решается задать логичный вопрос: — А вы кто? — Да, точно. Я Хван Хёнджин, а это... — парень косится на олдгроувца, который слишком занят своей личной экскурсией по чужой комнате, и прокашливается, чтобы привлечь внимание. Минхо только приветственно машет рукой, не поворачиваясь к парням, и продолжает перебирать пальцами пластинки. — Ли Минхо. Мы пришли... — Если вы за теми таблетками, то я больше не торгую, — Хан помечает что-то в раскрытой тетради, бросив взгляд в учебник перед ним. — МДМА. Экстази. Молли. Как угодно... — Я понял. — Я завязал. — Вообще-то, мы не за этим, — Хёнджин потирает мочку уха, посматривая на Ли. Этот придурок собирается помогать?! Видимо, нет. — Мы хотели спросить кое-что о Пак Гёнхи. Ты же продавал ему травку, ведь так? Хван слышит, как в образовавшейся тишине Джисон заметно сглатывает: кадык предательски дёргается, выдавая того с потрохами. Его глаза бегают по чистым страницам, пытаясь зацепиться хоть за что-то, но ничего не выходит. Пустота, да и только. Минхо тоже отрывается от своего занятия, настораживаясь. Он подходит сзади к Хану, облокачивается на спинку стула, налегая всем телом. Джисон крупно вздрагивает из-за внезапно нависшего над ним олдгроувца и пытается отстраниться, но чужая рука пригвождает обратно, ложась поперёк грудной клетки. Парень поднимает голову и встречается с лицом Ли, на котором тут же расплывается ядовитая ухмылка. Сбежать не получится. — Я поэтому и завязал с этой всей хернёй, — оуктриец, немного успокоившись от пережитого стресса, находит в себе силы посмотреть на Хёнджина. Глаза Хана выглядят как два больших блюдца, и рэдпайновцу становится на секунду даже жалко его, но он быстро запихивает это мимолётное чувство куда подальше. — Подумал, что это он из-за меня... ну, того... Коньки отбросил. Хёнджин и Минхо быстро переглядываются, понимая друг друга без слов. Он не договаривает. Нужно надавить. Смять, как бумажку в руке, удерживая в кулаке силой. Немного принудить, подловить и захлопнуть за спиной мышеловку. Ли разворачивает парня к себе лицом, опираясь на подлокотники руками. Джисон инстинктивно вжимается в кресло, не понимая, с какой стороны ждать опасности. — Так, значит, думаешь, что он из-за тебя умер? А что, уже бывали случаи, м? — с каждым словом Минхо всё больше приближается к парню, отрезая пути к отступлению. — Может, у тебя товар дерьмовый? Ты чем-то разводишь, а? Мешаешь всё подряд и рубишь бабки? А люди ловят передоз от твоей дряни? Ведь я прав? Отвечай, это правда?! — Чушь собачья! — вопит Хан, втягивая шею и пытаясь скатиться вниз со стула, чтобы быстро улизнуть. — Ты кто вообще такой, чтобы меня тут в чём-то обвинять? — Я? — Да, ты! — А ты кто? Вздумал тут людей травить?! — Я никого не... Хёнджину надоедает этот концерт. Достаточно. Они и так потеряли уйму времени на бесполезную болтовню. В голове заходится стук, давит на мозг своим скрипом, дребезжанием когтей по ушным раковинам. Он прижимает пальцы к вискам, собирая остатки жизненных сил, и, крутанув стул на себя, хватает оуктрийца за руку. — Сколько ты живёшь в Лесу? — стальной голос Хвана звучит так ровно и непринуждённо, что парень сам удивляется. Будто это не он сейчас стискивает чужие пальцы настолько, что они белеют от не поступающей к ним крови. Будто не его здравый смысл утекает как песок сквозь сжатую в кулак ладонь. — Три года! — Джисон пищит от неожиданности, выдёргивая руку, но этим делает себе только хуже. В который раз накатывает чувство дежавю. Кажется, тогда на этом месте был Хёнджин. — Три года… — задумчиво произносит Хёнджин и продолжает давить дальше, выжимая из бедного парня все соки. Ещё чуть-чуть, и эта ореховая скорлупа с треском расколется, обнажая всё спрятанное. В голову приходит идея. — Знаешь, что у нас делают с теми, кто поставляет некачественный товар? — Не знаю, — Джисон смотрит загнанно, немного повизгивая от боли, когда хватка Хёнджина нарочно проходится по костяшкам. Спутанная чёлка спадает на лицо, прикрывая большие круглые глаза. Напугать — вот, что нужно. — Им ломают пальцы, — Хван видит, как в чужом застывшем лице сменяются эмоции, в конечном счёте останавливаясь на одной. Рот приоткрыт, грудь начинает вздыматься чаще. Страх. Скорлупе осталось жить недолго. — Вот так. Хёнджин хватается руками за тонкие ладони, удерживая на месте. Обхватывает один палец, отводит чуть назад и начинает медленно выкручивать фалангу. Он чувствует этот хрупкий сустав, кость, которая переломится, надави он чуть сильнее, проверни на один градус больше. — Нет... — Джисон шепчет хрипло, пересохшее горло не извлекает звуки должным образом, оставляя только скрежет связок, как смычок по ненастроенной скрипке. В отражении его глаз Хван видит собственный искажённый призрак и на секунду пугается. Кто это? — Хван, ты же не собираешься... — встревоженный тон Минхо внезапно врезается в уши, громко и болезненно. В черепной коробке стучит эхом хриплое дыхание парня под ним. — А почему нет? — голос звучит инородным, не своим. Я этого не говорил. Это не я. Хёнджин поднимает глаза, встречаясь взглядом с Ли. И там тоже он. Страх. — Хёнджин, хватит. Отпусти его. «Хватит». «Отпусти». «Хёнджин». Хёнджин? Слова действуют отрезвляюще. Как будто звонкая пощёчина, после которой в воздухе ещё звенит звук удара, а обжигающая боль нарастает. Парень разжимает хватку на руках оуктрийца и отшатывается назад. Джисон кидается потирать конечность, трясясь от испуга. Взгляд Минхо, всё ещё направленный на Хёнджина, прямо говорит: «И что это за хрень сейчас была?!» Хёнджин собирает всю волю в кулак, чтобы довести свой план до конца. — А теперь ты расскажешь нам всё про Пак Гёнхи. Если не хочешь остаться без пальцев, — Хван присаживается на край кровати. Та разрезает тишину скрипом пружин. — И про своего друга, Ким Джуняна, тоже.

***

Свет слепит, лишая способности видеть хоть что-то на добрые пять секунд. Джисон щурит глаза, прикрывая их рукой от яркой люминесцентной лампы в коридоре. Когда зрение возвращается, на пороге внезапно вырастает знакомая фигура. — Гёнхи? — Хан потирает глаз кулаком, пытаясь согнать остатки сна. — Чувак, ночь на дворе... Какого хрена? Или тебя ломает? Подождать до утра не судьба? — Джисон, ты должен мне помочь, — парень оглядывается по сторонам и буквально впихивает оуктрийца в его же комнату, захлопывая за спиной дверь. Только теперь, когда свет, падающий сзади, не мешает рассмотреть чужой внешний вид, Хан замечает состояние олдгроувца. Его чёрные волосы были взъерошены на затылке, хаотично спадая на серое побледневшее лицо. Под глазами залегли фиолетовые синяки: то ли от недосыпа, то ли от чего-то ещё. — Мне кажется, что... Что за мной... За мной следят, — последнее слово было произнесено шёпотом, так тихо, что сперва было трудно разобрать. — Чего? Кто? — Джисон, ещё не до конца проснувшийся, прикрывает веки, стараясь не перенапрягать глаза лишний раз. — Не знаю... Просто чувствую чьё-то присутствие. Постоянно, — Пак от нервов подносит руку ко рту, начиная грызть ногти. Это всё звучит как бред сумасшедшего. Может, так оно и есть. Хан падает обратно на кровать, тяжело выдыхая. — Ты накурился на ночь или что? — Нет! Джисон, ты слышишь? Я думаю, за мной кто-то наблюдает. — Послушай, — оуктриец нехотя поднимается с недовольным кряхтением, подходит вплотную к парню и сжимает его плечи, — иди поспи сейчас, а завтра утром придёшь и всё расскажешь на трезвую голову, ладно? У меня завтра тест по биологии, я не хочу проспать, а то эта стерва опять будет капать мне на мозги... — Я ничего не употреблял! Ты должен мне поверить, ХанДжи, — в глазах Гёнхи царило невообразимое сумасшествие. Они то широко раскрываются, то щурятся, пытаясь разглядеть что-то за спиной оуктрийца. Хан мельком заглядывает ему в глаза, когда они снова становятся огромными, но зрачки Пака в норме. — И я тебе верю, — врёт Джисон, похлопывая олдгроувца по спине. Может, пить не умеет, вот бред и несёт? — Только давай обсудим это завтра. — Ладно... — Гёнхи покусывает губу, будто не решаясь сказать, но всё же выдавливает из себя слова: — А у тебя нет ничего... Ну... Потяжелее? Чтобы было легче. — Потяжелее? Ты уверен? — Хан удивлённо раскрывает глаза. Сон снимает моментально. — Уверен. Я уже просто не могу... Джисон пару секунд смотрит, переваривая информацию, а после, кивнув больше себе, чем парню, направляется к прикроватной тумбочке. В последнем ящике творится полный беспорядок: обёртки конфет и жевательных резинок, медиаторы, старые железные струны, исписанные тетради по английскому, порванный нечаянно плакат с Оззи Осборном... За последнее обидно вообще-то! Хан подцепляет пальцем небольшую петельку в углу ящика и с грохотом всего хлама, лежащего в тумбочке, достаёт двойное дно. Заветная жестяная коробочка, похожая на таблетницу, в которой обычно старушки хранят препараты, встречает своего хозяина приветливым блеском крышки с нарисованным черепом. Из неё парень выуживает прозрачный пакетик с таблетками. Их ему продал какой-то мутный мужик в последнюю поездку в город. Возле клуба, пока Хан выблёвывал все свои внутренности на асфальт в подворотне. Он пока что не пробовал, но тот тип сказал, что дерьмо мощное. — Вот, — Джисон вручает пару таблеток Гёнхи, вкладывая их прямо ему в руку. — Только не переборщи. — Спасибо тебе, век не забуду, — будь Пак в адекватном состоянии, наверное, расцеловал бы. Но он просто приобнимает оуктрийца, часто похлопывая по спине, разворачивается, и, ещё раз поблагодарив, уходит. В 11:53 следующего дня Пак Гёнхи находят мёртвым. Причина смерти не разглашается.

***

— Следил? Кто? — Минхо чуть ли не вскакивает с места, но сдерживается, опускаясь обратно на чужую кровать. — Не знаю. Он не сказал, — Джисон закрывает руками лицо от усталости и трёт глаза. Прошло больше часа, пока оуктриец наконец смог сформулировать свой рассказ и восстановить события без пробелов. — Я идиот! Зачем я дал ему эти таблетки, я же даже не знал, что за дрянь мне втюхали... Минхо косится на Хёнджина. Тот всё это время просидел в одной позе, положив подбородок на сцепленные в замок руки, и смотрел в одну точку перед собой. Потемневшие глаза и нахмуренный лоб выдавали сложный мыслительный процесс, происходивший в этой красной голове. Ли думает растормошить парня, чтобы вернуть обратно в реальность, но тот внезапно прокашливается и произносит: — А Джунян? Что с ним? Хан замирает, прекращая свои манипуляции с глазами. Его плечи напрягаются, натягивая обрезанные рукава футболки. — Я... — оуктриец начинает говорить, но замолкает на полуслове. Он вперивает взгляд в сложенные на коленях руки, которые мелко подрагивают и оттягивают ткань пижамных штанов. — Я не хочу говорить об этом. — Хан Джисон! — взрывается Хёнджин, порываясь встать, но Минхо ловит его за запястье, усаживая обратно на место. Вместо этого встаёт сам Ли. Тактика запугивания сменяется на горячо любимый Минхо метод заговаривания зубов. — Послушай, Джисон, — парень присаживается на корточки перед стулом, заглядывая оуктрийцу в лицо,— ты, конечно, можешь не отвечать на этот вопрос, — Хван давит в себе возмущённый вздох, — но это очень важно. От этого зависит... многое. Может, даже чужая жизнь. Чужие жизни. Поэтому нужно, чтобы ты рассказал всё, что сможешь. Джунян был твоим близким другом, поэтому, возможно, будет трудно, но ты должен... — Ким не жрал грёбаные мухоморы, — Хан быстро вытирает внезапно подкатившую слезу, размазывая от уголка глаза до виска, и шмыгает носом. — Он вообще ничего не принимал. Никогда. Он даже в Ночи костров был чист и трезв, как стёклышко. Забирал меня с попоек постоянно. — То есть, он... — начинает Хёнджин, но Джисон перебивает, не давая возможности закончить: — Я не знаю, как он умер. Не было причины. Можно было бы, конечно, скинуть на то, что он отличник, а у таких часто случается нервный срыв, выгорание и, в конце концов, суицид, но Джунян не такой. И уж тем более не наркоман, — залпом вываливает Хан, забывая делать паузы, из-за чего половина слов проглатывается. — Я ему сто раз предлагал, он никогда не брал, даже траву. Его так просто не сломаешь. — Верю. Ты говоришь, Гёнхи жаловался, что за ним кто-то следит, да? — опять осторожно начинает Минхо. Он говорит тихо, аккуратно подбирая слова. Вкрадчивый, располагающий голос пробирается под кожу, затуманивает мозг. Дикая кошка заманивает мышку в свою ловушку. — А Джунян говорил что-нибудь подобное? Джисон таращит глаза, переводя со своих рук на Минхо, с Минхо — на понурого Хёнджина, и в его взгляде что-то меняется: сотни фейерверков взрываются одновременно, принося не счастье и веселье, а рузруху и всепоглощающее пламя. Что-то щёлкает в мозгу, как переключатель, и лампочка загорается, освещая ранее недоступное. Дверца мышеловки захлопывается. — Он говорил... — Хван подскакивает на кровати, но, увидев напуганное таким внезапным порывом лицо оуктрийца и гневную гримасу Ли, тут же садится обратно, поднимая руки вверх. Джисон глотает неприятный ком, сдавливающий горло, и продолжает: — Говорил что-то про то, что он не может заснуть здесь. — «Здесь» — это...? — В своей комнате. Мы с ним сблизились по большей части из-за того, что он бегал ко мне ночевать, — Хан криво усмехается, зачёсывая мешающую чёлку назад. — Сначала как-то отмазывался, говорил, что пролил воду на новое постельное бельё, что хочет подготовиться с кем-то к зачётам... Но потом, видимо, отговорки закончились, и он сказал мне: «Джисон, мне страшно здесь спать». Я подумал: «Ну и чудак он! Придумал херню, хотя бы в кровать не писается». Странный он был парень... — Так, а он сказал, почему ему было страшно? — Хёнджин, осознав суть тактики Минхо, смягчает тон и включается в игру. Оуктриец чуть дёргается, но, не заметив опасности на горизонте, расслабляется окончательно. — Он разговаривал так смешно, — на лице Джисона расплывается мягкая улыбка. Хан ударяется в ностальгию с головой, но парни просто дают ему говорить всё, что захочется. Лишь бы говорил. — Он сказал: «Деревья смотрят, как я сплю». Ну и дурак, да? — парень хрюкает от поступающего смеха, хлопая себя по коленке. — У этого парня точно не все дома были. Рассказывал что-то про птиц, что они тоже за ним следят. Один раз влетела ему прямо в комнату здоровенная такая ворона! Ссаными тряпками выгоняли в окно. Обосрала всё на свете, — Хан начинает откровенно ржать, задыхаясь от хохота. Минхо и Хёнджин, предварительно переглянувшись, посмеиваются тоже. Только смеяться не очень-то и хотелось. Каждый варится в своём, но одновременно в одном и том же. И тревожная мысль пересекается там, где соединяются мимолётно брошенный через плечо взгляд Ли и такой же за спадающими на лицо красными волосами взгляд Хвана. — ...ну я ему и говорю: «Хрен ты теперь этот стол отмоешь, он весь в птичьем дерьме!». А он мне: «Да если не отмоем, то нас во дворе подвесят за порчу имущества!», — не унимается Джисон, продолжая тараторить свою увлекательную историю про ворону и периодически останавливаясь, чтобы посмеяться и вдохнуть для следующей части рассказа. — Так и не отдраили, ходил ко мне домашку писать... Но когда вскрывали комнату, то там уже всем насрать было на стол этот... Минхо тупит взгляд вниз, не вслушиваясь в рассказ. И так всё понятно: это именно то, что они искали, то, с чем столкнулись против своей воли и с чем им теперь придётся разобраться. И продолжает смотреть куда-то в колени Джисону, пока не слышит тихий всхлип сверху. Голова инстинктивно поднимается на звук, и парень видит, как Хан, зажимая рот рукой, давит в себе рыдания. Ли поворачивается на Хёнджина, который не менее ошарашенно смотрит на разворачивающуюся перед ним истерику. Да уж, успокаивать ревущего парня в их планы на вечер точно не входило. Минхо поднимается и быстро выходит из комнаты, оставляя Хёнджина один на один с Джисоном, который сейчас мажет слёзы и сопли по всему лицу. Этот придурок решил сбежать? Вся неловкость, что Хван ощущал, возрастает в геометрической прогрессии и достигает своего пика. Хочется тоже уйти, сбежать, не оглядываясь назад. Какая-то слепая ярость поднимается изнутри, затапливая собой всё. Ему кажется, что он смотрит на себя. Наблюдает со стороны, как четырнадцатилетний Хван Хёнджин кусает ладонь и душит крики куда-то в подушку. Только прошло уже четыре года, перед ним плачет оуктриец Хан Джисон, а слёз уже не осталось. Поэтому он поднимается с места и подходит ближе. Хёнджин никогда не умел утешать людей. Да и не было тех, кто в этом нуждался. А тот человек, которому, возможно, это было необходимо когда-то, сейчас намного дальше от него, чем просто несколько метров вниз. Но почему-то именно сейчас самым правильным вариантом кажется просто потрепать парня по волосам. Легко, невесомо, чтобы не спугнуть. Так обычно делал Чонин в ту зиму две тысячи одиннадцатого. Провести рукой, уже более ощутимо, пропуская пряди между пальцами. Чужие плечи бьёт крупная дрожь, он задыхается – это только последствия сильной истерики. Хёнджин знает, что его скоро отпустит. Знает, что станет легче. И все жеон никогда не избавится полностью от той гири на сердце, которая будет давить всю оставшуюся жизнь, напоминая о себе с каждым ритмичным стуком, с каждым вдохом, с каждой секундой существования. Минхо влетает в комнату со стаканом воды, и уже через мгновение Хан залпом выпивает всё, пока держатего трясущиеся руки. — Спасибо, — хрипло выдавливает Джисон, со свистом выдыхая через нос. — Мы пойдём. Прости за то, что заставили вспоминать всё это... — Минхо забирает у парня стакан и ставит его на стол. На поверхности отпечатывается круглый след от пролитой воды. Хёнджин медлит, переминаясь с ноги на ногу. Сказать или..? — Полегчает. Со временем, — всё-таки произносит, грустно улыбаясь. Он смотрит Хану в глаза и видит там себя. Вернее, то, что от него осталось. — Правда? — надежда сквозит в голосе, и Хван хочет закрыть уши руками или вовсе утратить слух навсегда. — Правда. Он врёт. Только непонятно, кому именно: Джисону или самому себе. Хёнджин кивает Минхо, и они вместе выходят из комнаты, тихо прикрывая за собой дверь. Вопросов накопилось больше, чем ответов. — Если ты собираешься спросить о том, что было... — Собираюсь. — Когда-нибудь в следующей жизни, — Хван морщится, потирая переносицу. — Ничего, я подожду. — У тебя нет ощущения... — Что он нам не всё рассказал? Есть. — Прекрасно, хоть в чём-то мы сходимся. У меня есть отличное предложение, от которого невозможно отказаться. — Проследим? — Проследим.

***

— Включи фонарик. — Да сейчас, блять! Где тут эта кнопка включения?! — Ты не знаешь, как включать фонарик? — Раз такой умный, то сам и включи! — Да я не вижу ни хера! Тут темно, как в ж... Под пальцем внезапно щёлкает кнопка, и свет ударяет прямо в лицо Минхо. — Убери с меня эту хуйню, я сейчас ослепну! — воет олдгроувец, жмурясь от режущей полоски света. — Лучше б я ослеп. Не видел бы твою морду никогда в своей жизни, — выдыхает Хёнджин, надеясь, что в темноте видно, как он закатывает глаза, но фонарик убирает, направляя в землю. Под ногами становятся видны горы листьев, веток и мусора. За спиной — ствол дерева, перед лицом — густо переплетённые ветки. — Ну, и что дальше? Так и будем в кустах сидеть? — Потише, Нэнси Дрю. Мы пока что в засаде, поэтому будем сидеть в кустах столько, сколько нужно, — привыкнув к свету фонарика, Ли опускается на землю и садится в позу лотоса. — Какая я тебе Нэнси Дрю?! — возмущённо восклицает Хёнджин, направляя фонарь обратно на лицо Минхо, чем вызывает недовольное шипение. — Хёнджин Дрю и Минхо Холмс! Непобедимые сыщики расследуют дело о загадочных убийствах в пансионе для отбросов общества! Куда же их заведёт эта история? — Ли комично машет руками для эффектности. Хёнджин прыскает себе в ладонь, сдерживая рвущийся наружу смех. Минхо, очень довольный своей искромётной шуткой, деловито выпрямляется и прикладывает руки к глазам, имитируя бинокль. — Не смейся, Нэнс, Ватсон вот-вот должен появиться на горизонте... — Хан Джисон — это Ватсон? — Хван неверяще прикрывает рукой рот, тянущийся в непроизвольной улыбке. Не дай бог он застрянет здесь с этим придурком на всю ночь... — Господи, во что я вляпался? — Мы? Мы вляпались в дерьмо и теперь старательно обтираемся листочками, — Минхо тяжело выдыхает, прекращая строить из себя клоуна, подтягивает ноги к груди и срывает с куста пару листьев в доказательство своих слов. — Следи лучше за нашей жертвой, а то пропустим. Кстати, о «жертве». С Джисоном пришлось повозиться. И не просто повозиться, а ахренеть как заморочиться. Они высматривали его на занятиях, в столовой, в курилке, пару раз даже бесстыдно заглядывали в комнату, чтобы наконец понять: вечером в понедельник и ночью в пятницу Хан Джисон выпрыгивает из окна своей спальни и направляется в сторону леса. Зачем? Им предстоит это узнать. Именно поэтому они в два часа ночи сидят в непроглядной темноте за какими-то обоссанными кустами. У Хёнджина на этот пятничный вечер был запланирован марафон тупых анекдотов с Чонином и поедание вредной еды, провезённой самим Яном на территорию пансиона – не хуже, чем контрабанда оружия, – но пришлось сослаться на усталость и боль в мизинце правой ноги, чтобы ускакать на одной ножке под подозрительный взгляд лисьих глаз. А у Минхо был другой план: Ли Феликс. С которым ещё нужно было помириться, а потом уже действовать по ситуации. Хёнджин кладёт фонарик в траву так, чтобы он освещал только их место засады, и тоже сгибает ноги, обнимая руками колени. Непонятно, сколько им ещё сидеть, а Ли уже выглядит так, будто со скуки начнёт травить шутки за триста, которые он вычитал из газеты в разделе «Приколы на каждый день». — Давай хоть в «города» поиграем, — внезапно выдаёт Хван, даже не задумываясь, как нелепо в их ситуации это звучит. — И много городов ты знаешь? — Минхо поднимает глаза, скептически осматривая с ног до головы парня перед ним. — Ты из этой клоаки вселенной несколько лет не выходил. — Да, это проблема... — Хёнджин обречённо выдыхает, укладывая подбородок на колени. — Я сейчас умру от тоски, вот на этом месте. — Ну и отлично. Будешь разлагаться прямо здесь, в единении с природой. — Фу. — И мелкие животные будут поедать твою плоть. — Хватит, это отвратительно. — И личинки заползут тебе в... — Так! Я смотрю, у тебя прекрасная фантазия, но было бы неплохо, если бы ты направил её в другое русло, — Хёнджин ёжится от упоминания мерзких белых червяков и трясёт головой, пытаясь отвадить от себя навязчивую картинку. Минхо склоняет голову в вопросительном жесте. — Ну, если с «городами» не получилось, можно поиграть в «ассоциации». Мы часто таким баловались с Чаном, когда я был мелким. — Это как? — Ли хмурится, и на его лбу проступают еле заметные морщинки. — Называешь любое слово, а я то, что с ним ассоциируется, — Хёнджин отламывает тонкую веточку, принимаясь выводить на земле незамысловатые узоры. — Ладно, начинай тогда, — сдаётся Минхо, усаживаясь поудобнее. Эта ночь определённо будет длиннее, чем хотелось бы. — Хорошо. Допустим, «апельсин». — Фу, кислятина, — олдгроувец корчит смешную гримасу, словно прямо в этот момент и ест весь цитрус целиком. — Ты не любишь апельсины? — Хёнджин на отрицательное покачивание головой только удивлённо выдыхает. — Я их просто обожаю. Мама постоянно покупала их перед зимними праздниками, и я объедался так сильно, что от аллергии чесалась даже задница, — Минхо хихикает куда-то в сторону, чем вызывает у Хвана такой же смешок. — Не знаю, что из этого у меня ассоциируется больше... Ладно, теперь ты. — Я? Так, ну хорошо... Пусть будет «латынь». — О нет... — обречённо тянет Хёнджин, запрокинув голову вверх. — Ну, тут только один возможный ответ. — Ты делал домашку? Какой предлог в третьем предложении? — Я книгу по грамматике два года не открывал, о чём ты?! — Боже, — смеётся Минхо, облокотившись на дерево. — Ладно, тут правда только один ответ. — Гилл? — Ага. — О'кей, засчитано. Тогда следующее слово... — задумчиво произносит Хван, окидывая взглядом всё вокруг, чтобы найти подходящий вариант, — ...«лес». Повисает продолжительное молчание. В тишине слышно, как совсем рядом в траве стрекочет кузнечик и одиноко покрикивает ночная птица. Напряжение, разливающееся по телу, неприятно греет лёгкие и собирается склизким комком поперёк горла. — Это не то, что я... — Да. — Я ляпнул, не подумав. — Ясно. — Я видел свет. Кажется, они должны быть где-то здесь, — из гущи леса доносится чужой шёпот. Глаза Хёнджина лезут на лоб, и он хватает предательский фонарик, пытается его выключить, почти что роняя предмет из рук. Последнее, что видит Хван перед тем, как свет окончательно потухает, — не менее ахуевшее лицо Минхо, который от такого поворота событий чуть ли не вскакивает на ноги. Но шаги и тихие перешёптывания не прекращаются, наоборот, с каждой секундой приближаются к ним. Хёнджин сразу понимает: Псы их заметили. Неизвестно только, узнали ли они в этих двух идиотах с фонариком рэдпайновца Хван Хёнджина и олдгроувца Ли Минхо, но это их положение не спасает совершенно. Да, теряться в опасных ситуациях — определённо его конёк. Именно поэтому Хван тупо не двигается, наверное, надеясь на то, что сольётся с местной флорой и прикинется каким-нибудь растением. Может, папоротник, растущий за его спиной, отлично подойдёт к цвету его позеленевшего от страха лица. Ли, видя это (на самом деле, только предполагая, потому что в темноте хрен что разберёшь), осознаёт, что ответственность за спасение их нежных шкурок свалилась на него. Ну, пиздец теперь. — Ложись. На землю, быстрее, — Минхо дёргает парня за рукав, но тот застыл, как каменная статуя, даже не моргает. Ли обречённо вздыхает и, кладя руку Хёнджину на голову, тянет его вниз. Хван припадает щекой к земле, пачкая лицо в почве. В нос ударяет запах прели и мокрых листьев. Минхо, упавший рядом на траву, подтягивает ноги, пытаясь полностью скрыться за раскидистыми ветками. — Тихо. Хёнджин лежит, таращась куда-то перед собой, стараясь быстрее привыкнуть к темноте и рассмотреть хоть что-нибудь. Ладонь Ли покоится у него на затылке, и Хван думает о том, собирается ли она там лежать и дальше, пока его не отвлекают шаги, приближающиеся к месту их засады. — Они должны быть где-то здесь, — шепчет мужской голос. Под его обувью шелестят листья и раздаётся хруст обломанных веток. — Я точно видел свет прямо тут. — Может, тебе показалось? — тихо говорит другой голос. Его слова пестрят долей скепсиса и недоверия. — Слушай, тут что угодно может померещиться. — Мне это не показалось, свет шёл оттуда! — Тут ничего нет! Пошли обратно, я не собираюсь тут торчать. — И ты так просто упустишь их? — парень уже не шепчет, не стыдясь, восклицает. — А если это... — парень понижает голос, — ...убийца! Хван напрягается, порываясь приподняться на локтях и посмотреть, что там происходит, но Минхо припечатывает его голову обратно к земле, недовольно шипя. — Чего?! — второй разражается хохотом. Эхо отскакивает от деревьев, вырывая стаи птиц из зелёных крон. — Не неси чушь! — Да, ла-а-адно! Уже и предположить нельзя? — протягивает тот с заметным весельем. — Знаешь, все эти смерти точно неспроста, я уверен! — Будь я на их месте, я бы точно вздёрнулся, — второй парень тяжело вздыхает, пиная ногой какой-то предмет, по звуку напоминающий стеклянную бутылку. — Жить в дерьме не каждый сможет. — Может, ты и прав... — парень теряет весь свой энтузиазм и запал в мгновение. — Ладно, пошли отсюда. — Вот и я о чём. Нечего нам здесь ошиваться. — Кстати, а ты слышал про... Слух ловит удаляющиеся шаги, и Хёнджин ждёт момента, когда они совсем стихнут. Глаза, уже порядком приноровившиеся видеть в темноте, различают напротив лицо Минхо. С серьёзным выражением тот смотрит куда-то выше, видимо, тоже вслушиваясь в ночную тишину. Хван издаёт короткий, непонятный звук, похожий то ли на писк, то ли на кашель, чем тут же привлекает внимание Ли. — Они ушли, — сипло шепчет Хёнджин, поглядывая на парня перед ним. Минхо, утвердительно кивнув головой, продолжает лежать в той же позе. Хван тушуется и спешит уточнить, что он имеет в виду: — Ты можешь уже убрать руку. Олдгроувец непонимающе пялится ему в лицо и теряется, когда осознаёт нелепость ситуации. Ли с какой-то неясной осторожностью в движениях отнимает ладонь и возвращается в сидячее положение. Хёнджин решает никак это не комментировать и поднимается с земли. Слишком странно. — Чуть не спалили. — Ага. — Слушай, а когда... Вдалеке под чьими-то ногами ломается ветка, и Ли вздергивает голову на звук. Слабый свет фонарика пробивается между деревьями, чужая фигура двигается в глубь леса. Хан Джисон. Хёнджин подползает ближе, раздвигая ветки куста перед собой, и высовывает голову, чтобы лучше видеть. Колкие листья щекочут лицо и лезут даже в глаза. Минхо повторяет за парнем, примостившись где-то под боком. Свет от чужого фонаря останавливается рядом с деревом и наконец-то освещает самого оуктрийца. Тот нервно оглядывается по сторонам несколько секунд, но, не рассмотрев ничего в темноте, судорожно выдыхает. Видимо, его тоже потревожили Псы своим внезапным появлением. Хёнджин внимательно следит, как парень присаживается на корточки перед деревом и начинает там возиться. В голову закрадывается подозрение. Он что..? — Да ну нет... — озвучивает рядом Ли, до которого, кажется, начала доходить вся суть. — Он серьёзно?.. Хан Джисон достаёт пакетик с таблетками из внутреннего кармана своей джинсовки и прикапывает закладку землёй.

***

— Заебись! — Он же сказал, что завязал! — Ну, по всей видимости, нам напиздели! Минхо валится возле двери, распластывая свои конечности по всему полу, и остаётся лежать в позе звезды. Хёнджин тоже сползает по стенке, садясь по другую сторону от проёма. Ближе всего был корпус Красных, поэтому решили заскочить к Хвану «посидеть на дорожку». Теперь же приходится ютиться в маленькой комнатушке, а то место, которое занимает Ли своей тушкой, сокращает комнату в общежитии раза в два, если не больше. — Мы просто потратили время, — Хёнджин заправляет растрёпанные волосы за уши, параллельно распутывая некоторые пряди. Разочарование подкатывает к горлу. — И как я сразу не понял? — мычит Минхо с пола, прожигая взглядом дырку в потолке. — Я думал, он из-за Гёнхи такой нервный, а он..! — Ладно, мы хотя бы узнали какую-то информацию, — Хван поднимается, направляясь к столу. Ненужные сейчас тетради и бумажки летят вниз, и парень достаёт из-под кучи хлама чистый лист, принимаясь вырисовывать что-то, отдалённо напоминающее план. — Так, пусть этот круг будет Пак Гёнхи... Тогда квадратом обозначим Ким Джуняна... — Ты там ребусы составляешь или что? — олдгроувец приподнимает голову, наблюдая за чужими потугами пару секунд, но тут же падает обратно со стоном. — Хан Джисон — треугольник — связан с ними обоими, — никак не реагируя на слова Минхо, Хёнджин продолжает старательно выводить линии на листке бумаги, — и они оба утверждали, что за ними кто-то следит. А потом в скором времени умерли. Это могла бы быть побочка от препаратов Джисона, но он говорит, что Джунян ничего никогда не принимал... Из этого следует вопрос... — Все ли жертвы жаловались на слежку? — подаёт голос Ли, переворачиваясь на бок. — Именно, — Хван щёлкает пальцами, оборачиваясь назад, и скептически окидывает разлёгшееся тело на полу. — Надеюсь, ты не собираешься тут спать, у меня только один комплект постельного белья. — А ты дай мне свой листочек, я им накроюсь, — Минхо улыбается, прикрыв глаза. — Ладно, если без шуток, то нам нужно узнать, было ли такое у Чана. Ты что-нибудь помнишь об этом? — Кажется, нет... — тянет задумчиво Хёнджин, рассматривая план перед собой. Становится даже как-то совестно, что не помнит. А ещё друг называется. Назывался. Впрочем, у Бана был целый ворох друзей, которые по совместительству образовывали и группировку тоже. Чан знал слишком многих. Немногие по-настоящему знали Чана. Только если... Идея появляется в голове сама собой. — Но есть один человек, который, возможно, сможет нам помочь. Но тут имеется загвоздка. — Ну, и кто это? И что там за проблема? — Ли оживляется, приподнимаясь на локтях. О нет, это будет ужасно... С другой стороны, что им остаётся? — Человек и есть самая главная проблема, — Хван Хёнджин знает только одну социальную бабочку, имеющую к этому дело хоть и косвенное, но отношение. — Это Ли Феликс.