Forest: we're blind

Хёнджин бы никогда не подумал, что в его скромной жизни настанет момент, когда он будет сидеть в комнате своего врага субботним утром и пить зелёный чай из кружки с надписью «Лучшему в мире брату». Тихие посёрбывания со стороны раздражают ничуть не меньше, чем постоянно направленный на него взгляд, от и до пропитанный пассивной агрессией к его персоне и ситуации в целом. Хоть Феликс и враг чисто технически, но Хёнджин, изначально выбравший путь «каждый сам за себя», объявил войну всем без исключения ещё задолго до того, как парень оказался на подозрительно близком расстоянии от его идеального неидеального мирка, от их группировки и Чана в особенности. А ещё Хван не «брат» и уж точно не «лучший», поэтому вполне может позволить себе такую дерзость: развалиться на чужом ковре, предварительно подложив подушку под задницу, мерно похлёбывать из чашки напиток с привкусом моющего средства и постоянно липнущими к нёбу чайными листьями. Заскочить к Ли вообще было не очень сложно. Поставить Минхо перед дверью, подсказать пару дежурных фраз для извинения, до которых он вполне мог додуматься и сам, а потом ввалиться в комнату под недоумевающий взгляд Феликса, отвесив что-то вроде: «Будь лапочкой, поставь-ка нам чайник» — вот и весь план, который сработал даже лучше, чем он себе представлял. Неловкие попытки протеста самого Ли, в чьи хоромы только что бесстыдно вломились два не самых приятных в его жизни человека, ещё и впрягли готовить им чай, были отброшены и никем не восприняты всерьёз, так что Феликс просто сдался. Но внутренне продолжает закипать от злобы, поэтому по сто раз за минуту пилит глазами то одного, то другого, мысленно представляя, как он с особым пристрастием откручивает обоим башки и выкидывает из своей комнаты за шкирку, словно нашкодивших котов. В первые пять-десять минут нахождения в одной комнате Хёнджин и Феликс успели перекинуться парой-тройкой изощрённых оскорблений в адрес друг друга, пообщаться на повышенных тонах, а на попытки Минхо их хоть немного успокоить послать парня в пешее эротическое, причём сделать это одновременно и очень громко. Настолько громко, что, кажется, соседу за стеной подробное описание того, куда Ли должен был немедленно сходить и что куда себе засунуть, совершенно не понравилось, что привело к недовольному постукиванию по этой самой стене. Теперь же они просто сидят в тишине, иногда прерываемой звуками глотков и звяканьем ложки в кружке Ли, который пьет чай только с сахаром. Минхо выпить чашечку-другую за компанию отказался, поэтому, сидя в кресле, наблюдает за этой немой пантомимой с переглядками. Ни Хёнджин, ни Феликс начинать диалог заново, по всей видимости, не планируют, надеясь, что другой сдастся и заговорит первым. Хвану проще спрятаться за своей кружкой и напускной умиротворённостью, хотя он уже несколько минут раздражённо ковыряет заусенцы на пальцах, раздирая руки чуть ли не до крови, а Ли достаточно гордо вздёрнуть веснушчатый нос, чтобы показать свою непоколебимость, даже если это от и до показушная актёрская игра. — Вы так и собираетесь..? — начинает Минхо, осторожно пробуя разрядить обстановку. — Заткнись, — будничным тоном бросает через плечо Хёнджин, делая новый глоток. Феликс щурится, кривя губы в едкой ухмылке. Масляно-жёлтый свет настольной лампы кидает тяжёлые тени на дощатый пол и освещает одну сторону лица олдгроувца. За окном светают блеклые утренние сумерки, скрывая редкие солнечные лучи за громоздкими тучами. Началась неделя дождей, а это значит, что тепла золотого диска в небе им не видать до конца зимы. — Интересный ты человек, Хван Хёнджин, — после недолгого молчания наконец произносит Феликс, отставляя пустую чашку. — Сначала ты лезешь на рожон, ввязываешься в драки и проклинаешь всех Зелёных, — Ли подаётся вперёд, складывая руки в замок под подбородком и опираясь локтями на колени, — а потом заявляешься вместе с одним из них и бросаешься такими словами. Наталкивает на определённые мысли. — Думаю, что это не твоё дело, — Хёнджин улыбается обманчиво мягко, пригубливая из кружки в последний раз, и так же убирает, оставляя её на ковре. — А чьё тогда? — парень выдыхает раздражённый смешок, вскидывая брови. — Может, мне тоже позвать кого-нибудь, чтобы было поровну? Нам Хёну как раз через две двери живёт, можем и его пригласить. На чай. — Это ты мне сейчас угрожать пытаешься? — Хван отбрасывает ненужные прелюдии, мгновенно меняясь в лице. Приподнятые в улыбке уголки губ ломаются, искажаясь. — Ни в коем случае, — Феликс победно улыбается, не скрывая злобу в карих глазах. Он всегда потворствует своей глубокой обиде, сидящей внутри и плотно крепящейся корнями за грунт, который ей любезно предоставляют. Да, возможно, есть за что. За испоганенное прошлое, уничтоженное будущее и самое что ни на есть хуёвое настоящее. «Зелёные ненавидят Красных»– фраза, ставшая самым правдивым девизом и самым искренним слоганом. Впрочем, всё как обычно. — Интересно узнать, кого ты звать собрался. Все вроде здесь, — голос Минхо прокатывается по комнате. Хёнджин не видит его, но поменявшееся выражение лица Ли, сидящего напротив, заставляет холодок самопроизвольно пробежаться по спине вдоль позвоночника. Натяжно скрипит кресло, разрезая тишину. — Или ты начал забывать своё место? Феликс приоткрывает рот и тут же закрывает, хватая воздух. Хван ощущает себя страннее некуда. Впервые кажется, что рой, вечно копошащийся пчелиный улей в голове куда-то улетучивается. Между бровями разглаживается складка, сто и одна мысль утекают в неизвестном направлении и обещают не возвращаться. Ошибка программы. Системный сбой. Проверьте подключение к сети. За него заступились. Заступились, и план дальнейших действий: что сказать, как съязвить, как защититься — рассыпается в труху прямо на глазах. Вроде бы и радоваться надо, только на корне языка неприятно горчит и что-то комом сдавливает горло. Матушка-гордость внутри рвёт и мечет, дико кидаясь на клетку. А какого, мать его, хрена? Хёнджин не нуждается в поддержке и уж точно не считает себя беспомощным. Сначала залезть в болото из проблем по самые уши, а потом так же феерично из него выбраться самостоятельно, продираясь всеми конечностями на свет белый и ни в коем случае не соблазняясь манящей, любезно подставленной кем-то соломинкой, — вот это его кредо. А вдвоём в болото не лезут. Если вы, конечно, оба не проебались. — Ахуеть, — промелькнувший страх на лице Феликса сменяется ползущей во всю ширину недоброй ухмылкой. Чужие плечи дёргаются от беззвучного смеха, и парень откидывается спиной на край кровати. — Это что ещё за сладкая парочка? Вы в перерывах между своими потасовками трахаетесь, я не пойму? Ну что ж, тогда выражение «надрать задницу» приобретает новый смысл... — За языком следи, — выплёвывает Хван, стреляя злобным взглядом в сторону Ли. Вот уж от кого, а от олдгроувца с огромным послужным списком, заканчивающимся где-то за пределами этого здания, слышать обвинения в гомосексуальных связях просто потешно. До того смешно, что Хёнджин сцепляет руки в замок, чтобы совершенно случайно ему не врезать. — А то что? Отрежешь? — Феликс прикусывает фалангу большого пальца, заинтересованно посматривая из-под светлой чёлки. И Хван мог бы с этим согласиться, сказать что-нибудь остроумное и на этом закончить. Только уязвлённое достоинство тянет за язык, как кукловод за ниточки подчинённых ему кукол, и наружу рвётся совсем другое. Мерзкий, покрытый желчью и липкой грязью секрет. Коридор пуст и тих. Так кажется на первый взгляд, но на самом деле он скрывает в себе гораздо больше тайн, чем кто-то может предположить. Хёнджин ступает осторожно, подбираясь всё ближе к выходу. Одна перебежка от стены до другой, мимо «Пса», мирно отдыхающего на своём посту, потом за штору — и вот, он уже на свободе, глотает ртом осенний воздух, пока ветер треплет его короткие, свежевыкрашенные волосы. Но блестяще продуманный план забывается, когда он слышит тихий женский голос, срывающийся на громкий шёпот. Природное любопытство, вопреки здравому смыслу, кричащему и безуспешно пытающемуся занять место у руля, в чистую перевешивает. От гулко стучащего сердца сначала не получается ничего разобрать, но Хёнджин приникает спиной к стене рядом с проходом в вереницу узких длинных коридоров и успокаивает дыхание. Биение в ушах потихоньку унимается и сходит на нет. — Здесь тебя исправят, — звучит отчаянно, но не скрывает в себе звенящее где-то в недрах презрение, которое льётся так явно, что отравляет всё вокруг. Голос вьётся, как змея, шипит на согласных и вонзает свои клыки. — Больше ты не будешь позорить нашу семью. Вместе с речью слух улавливает тонкие задушенные всхлипы. Наружу из чьего-то горла рвётся плаксивое и слёзное «мама», погребённое под чужим «хватит ныть» и «успокойся». Прицокивание острых, жёстких каблуков — женщина переминается с ноги на ногу, норовит быстрее закончить и сбежать. От неловкости, от смущения, от стыда. Хван отлипает от стены, опасливо вытягивая голову, чтобы заглянуть в проём. Всё, что он видит, — новенький из Олдгроува, Ли Феликс с опущенной на грудь головой и сжатыми до побеления кулаками, с редкими слезинками, катящимися по подбородку и разбивающимися об его вычищенные до блеска туфли. Женский силуэт скрывается в тени высокого горящего торшера, руки грубо сминают юбку у ремня. — Ты наконец-то станешь нормальным. Это подло. Только Хёнджину всё равно. — Да нет, не отрежу, — он слепо пялится мимо парня, куда-то в узорное пуховое одеяло на чужой постели, нервно кусая губы, предвкушая ещё неозвученное. — Только мамаше твоей кое-что расскажу. Она вроде как отправила своего сына-гея на перевоспитание... Думаю, госпожа Ли будет очень разочарована, если узнает некоторые подробности твоего пребывания здесь. Феликс застывает на месте. Маска веселья трескается, сыпется на глазах прямо под ноги. Хёнджин обнажил что-то важное, скрытое от посторонних глаз, и теперь наблюдает за тем, сможет ли насекомое жить без защиты, без своего хитинового покрова. Ли кривится от ярости, сжимая губы в тонкую полоску. В зрачках искрится испепеляющий огонь, который, увы, никак не претворится в жизнь. Всё, что ему остаётся, — пылать изнутри. — Какая же ты сука, Хван Хёнджин. Самая настоящая тварь, — Феликса пробивает на истерический хохот, но в голосе ни единой радостной ноты. Только жгучая ненависть, пестрящая в каждом слове, в каждой букве, в каждом звуке. — Не советую так гневно бросаться оскорблениями, — чеканит Хван совершенно холодно. Ещё одно движение по инерции — из разодранной на пальце раны показывается капля крови. — Как-то это не по-христиански всё-таки. — Что тебе нужно? Или просто пришёл поглумиться? В таком случае убирайтесь вон, — парень корчится, поверженно опуская голову, и приподнимается, чтобы указать рукой на дверь. — Нам нужна информация, — Минхо встаёт со своего места, прохаживаясь по комнате до окна. Олдгроувец аккуратно отодвигает штору, незаинтересованно рассматривая проплывающий за окном пейзаж: массивные тёмные облака медленно тянутся по небу, изредка пропуская крупицы света и предвещая дождь в скором времени — и так же занавешивает обратно. — Пожалуй, начнём опять с Гёнхи, да? — он поворачивается к Хёнджину и, видя одобрительный кивок, добавляет: — Ты-то точно должен знать, вроде бы, не чужие друг другу люди. — Всё вы про меня вынюхали. Ага, как же... — Феликс забирается с ногами на кровать, рефлекторно двигаясь подальше, на середину — попытка оградиться, защитить себя, снова отрастить панцирь ещё толще прежнего. — Что же вы хотите услышать? Как мы с ним трахались? Подрочите друг другу на это позже? — Ну, в теории, да, именно это мы и хотим услышать, — Минхо мастерски игнорирует замечание про мастурбацию. — А если конкретнее, то, что вы обсуждали во время ваших «встреч». Он что-то рассказывал тебе про семью? Может, про его личные... проблемы? — Рассказать тебе про его личные проблемы? — отзывается Ли саркастично, кривясь в усмешке. — Ах, про личные проблемы... Ну, хорошо, давай. Про что ты хочешь услышать? Про то, что у Пака не было денег даже шлю... — парень осекается, морщась в отвращении от своих же слов, и тут же поправляется: — мне заплатить? Или как плакался мне, что он не гей, а потом обкуренный заваливался ко мне и отсасывал, как последняя шалава, м? Этого будет достаточно для твоей «стенгазеты»? Или стоит добавить, как в немногие его трезвые дни он измывался надо мной, прекрасно зная, что после одной таблетки приползёт обратно? Или, блять, стоит упомянуть, что я никогда всего этого не хотел, а?! Вот, что я скажу: Пак Гёнхи — самое немощное, убогое и трусливое создание на планете Земля, с паранойей и огромным вагоном комплексов, которые по какой-то неведомой причине мне приходилось терпеть. И даже если эта тварь сдохла, ничто не заставит меня сказать что-то хорошее об этом человеке. Поэтому я бесконечно рад тому, что он сейчас кормит собой грёбаных червей! Гневная тирада Феликса заканчивается, оставляя последние слова звенеть в напряжённом и спёртом воздухе. Оглушающая тишина слегка пьянит, заставляет растеряться и прерывается только частыми вдохами и выдохами Ли, который покрылся пунцовым цветом от ушей до шеи. Хёнджин чувствует, что они задели нужную струну. Пока Минхо переваривает полученную информацию, багрянец с лица Феликса медленно сходит, и тот издаёт судорожный вздох, готовясь продолжить говорить. Но другой Ли быстро прерывает, поднимая вверх ладонь: — Паранойя. Что ты имеешь в виду? Феликс робеет в замешательстве, глупо промаргиваясь. — То есть из всех моих слов тебя заинтересовало только это? — Да, — Минхо присаживается на корточки перед кроватью, осматривая чужое смущённое лицо. — Видишь ли, уже не раз слышу похожее выражение. От разных людей. — Ну, — начинает Ли, запинаясь, — он проверял, закрыты ли двери и окна по несколько раз и... Знаешь, — Феликс выдыхает, расправляя плечи, и его голос становится более хриплым, глубоким, — он так оглядывался, даже когда мы были наедине, будто не хотел, чтобы его кто-то видел. Я сначала подумал, что Гёнхи просто стыдно находиться со мной в одной комнате, но потом... Эти его замашки, они... Мягко говоря, дошли до маразма. До паранойи. Минхо понимающе кивает, поднимаясь на ноги, и возвращается к своему креслу, на ходу кидая на Хвана многозначительный взгляд. Всё, что мог, сделал. Клиент твой. Хёнджин выпрямляется, одним махом допивая остывшую горькую жидкость из кружки. — Я знаю, что ты встречался с Чаном в день его смерти, — звучит ясно и чётко, будто бьётся стекло. — Расскажешь, о чём вы разговаривали? Феликс молчит, уставившись в лицо Хвана с нескрываемыми непониманием и злостью. — Как это связано с Гёнхи? — тон принимает чёрствые и строгие черты. — Разве вы не про это пришли поговорить? Или ты думаешь, что я и с Чаном спал? Упаси Господь, я никогда... — Так всё-таки не спал? — Хёнджин восклицает с притворным интересом, деланно поджимая нижнюю губу. — Представляешь, нет! — Ли взрывается яростью, подскакивая с кровати. — И, к твоему сведению, мы были просто хорошими друзьями. Ты, Хван Хёнджин, как его лучший друг, мог бы и сам поинтересоваться. — Мне нет дела до ваших недоотношений. — Как и не было дела до Чана последний месяц его жизни. Слова отдаются внизу живота, вбивают из груди воздух, заставляя поперхнуться. — Не перегибай палку. Всё, что ты сейчас сказал, полная чушь, — Хёнджин сдвигает брови к переносице, поглядывая исподлобья. — Я был с ним почти всегда, на то мы и лучшие друзья. Были. — Если бы ты не был так слеп, ты бы не бегал ко мне за помощью. Режет по живому, по свежей плоти, по сердцу и его сокращающимся мышцам. Даже если закрыть веки, слова прилипают к их изнанке, как мягкая жвачка к нёбу. Противно до рвоты – не выплюнешь, не отдерёшь. — Я никогда не прошу помощи, — чеканит Хёнджин, делая акцент на каждом слове как можно твёрже и резче. — Тогда что ты здесь делаешь? — с насмешкой спрашивает Феликс, разводя руки в стороны. — Просто решил заскочить и поболтать по душам? Прими то, что ты облажался, Хван. Голова идёт кругом от ярости. Кипятится кровь в венах, бурлит горячей, обжигающей лавой. Принять провал. Проще просто вздёрнуться, полоснуть по рукам вдоль, а не поперёк. Ещё сложнее признаться самому себе в этой ошибке. В том, что ты всё это время был чертовски глуп, не видя дальше собственного носа, дальше созданной иллюзии, дальше образа, сотканного из своего воображения, выдумок. Идеальный неидеальный мир рушится быстрее карточного домика. Немыслимо.Чтобы он, Хван Хёнджин, принял поражение фактически без боя, да ещё и так позорно? Парень закусывает губу, подавляя желание взвыть. — Мы думаем, их смерти могут быть связаны, — Минхо встревает в затянувшийся диалог, перехватывая инициативу. — И смерть оуктрийца, Ким Джуняна, – тоже. Слишком много совпадений. На такое откровение Феликс только неверяще приоткрывает рот, сдвигая брови. На бледном лице появляются складки мелких морщинок в области лба и переносицы. Парень замолкает, тщательно переваривая новую информацию. Воющий снаружи ветер тоже затихает. Звон тишины давит на уши. Хван морщится от появившейся боли в голове, грозящей раздавить, расколоть череп пополам. Это всё так отвратительно неправильно, что хочется опустошить желудок прямо на пол вместе с внутренними органами. Он сжимает веки до белых точек перед глазами, чем делает себе только хуже. — Он хотел уйти. В тишине голос звучит так громко, будто Ли говорит в рупор, приставляя его прямо к уху Хёнджина. Он вскидывает голову, словно очнувшись от бредового состояния на секунду, и вглядывается в чужое веснушчатое лицо, высматривая там что-то похожее на ответ. — Не из жизни, нет, — Феликс измождённо вздыхает перед тем, как продолжить. Сбрасывает огромную цепь, оковы, сдерживающие правду, которая выходит наружу. — Он собирался бежать. Бежать из Леса. — Бежать? Куда? — вклинивается Минхо, не менее поражённо оглядывая Ли с ног до головы. — Не знаю. Знаю только, что в Старом Лесу его кто-то должен был ждать, чтобы вывести из пансиона, — парень встаёт с постели, чуть разглаживает покрывало на месте, где сидел, и подходит к столу. На улице посветлело достаточно, чтобы настольная лампа больше не понадобилась. Выключатель мерно щёлкает, погружая комнату в приятный полумрак. — Когда я пришёл к нему накануне, он собирал вещи. Чёрная походная сумка. Её так и не нашли на том месте, где... Мы прочесали весь лес, но ни следа. В тот вечер он был счастлив, аж светился. Сказал, что всё схвачено: билеты на автобус в город, конверт с наличкой, доверенный человек. Я, наверное, никогда не видел, чтобы Чан так радовался чему-то. По-настоящему. — Он не говорил, что за «человек» это всё организовал? — интересуется Хван, пытаясь вспомнить, не ошивался ли кто рядом с Баном в тот роковой месяц. — Нет, — неуверенно произносит Ли, мечась взглядом по столу. Вдруг он застывает, спина напрягается, натягивая ткань свитера. — Но он что-то писал в своём блокноте. Ты же помнишь его блокнот, Хёнджин? — Красный ежедневник с инициалами на обложке. Да, конечно, помню, он всегда записывал туда важные даты и... — до рэдпайновца наконец доходит суть. — Стой, ты думаешь, Чан мог что-то написать в него про свой побег? — Это не исключено, — Феликс присаживается на край стола, потирая подбородок кончиками пальцев. — Блокнот всё ещё может быть в комнате, ведь он прячет его... — ...под столом, — заканчивает Хван, выдыхая обречённо. — Но он мог взять его с собой и положить в сумку, которую не нашли. Да и потом, там сейчас живёт другой человек. — Стоит попробовать, — внезапно близко раздаётся голос Минхо, заставляя Хёнджина непроизвольно вздрогнуть. — Попытка не пытка, да? — Но это слишком... — начинает парень, но обрывается на половине. — Спасибо за сотрудничество, Ли Феликс, — олдгроувец учтиво пожимает тому руку. Ли хлопает Хвана по плечу, и тот поднимается на ноги, недовольно ворча про абсурдность плана. — Хёнджин. Красный оборачивается на звук, встречаясь глазами с Феликсом. Тот, склонив голову чуть в бок, протягивает раскрытую ладонь для рукопожатия. Хёнджин недоверчиво скользит взглядом, мнётся на месте, не понимая, куда ему деваться, пока чужая рука не ложится ему между лопаток, подталкивая вперёд. Он застывает на мгновение, как в тумане протягивает руку, неуверенно вкладывает ладонь в ладонь. Феликс проявляет инициативу: сжимает, потрясывая, и наклоняется ближе. — Достаточно опрометчиво делить всё на «чёрное» и «белое», не думаешь? — громко шепчет, обжигая лицо, и улыбается Хёнджину, наверное, впервые искренне. — Спасибо, — давит из последних сил Хван, пока в мозгах творится хаос, копошатся черви, выворачивают «чёрное» и «белое» наизнанку. Зелёное и Красное не должны смешиваться. Тогда почему Ли так неподдельно сердечен? — Мы пойдём, — прерывает неловкость Минхо, поворачивая ручку двери. — Ещё увидимся, Феликс. «Увидимся», — проговаривает про себя Хван, медленно выходит и закрывает за собой дверь.

***

— И как мы туда попадём? Стену, поросшую мхом и плющом между кладкой кирпича, заливает неяркий лунный свет. Двухэтажное здание блока молчаливо возвышается над землёй, поглядывая своими глазами-окошками. Конкретно одно — на втором этаже в самом углу — приветствует загадочной темнотой неосвещённой комнаты. Неплотно прижатая ставня пропускает ветер — мелко трепещут бордовые занавески. — Вероятно, через окно? — Хёнджин задирает голову вверх, почёсывая подбородок в раздумьях. — Оно не закрывается, я проверял. — А других способов нет? Ну, через дверь, например, — язвительно спрашивает Ли, поджимая брезгливо губы. Мысль о том, что придётся напрячь задницу, немного удручает. — И как ты себе это представляешь? Постучимся и попросимся войти? «О, привет, ты нас не знаешь, но тут жил мой друг, и нам нужно кое-что забрать из его вещей, надеюсь, ты не против, если мы тут немного покопошимся в твоей комнате и, возможно, что-то разъебём, спасибо!» — Хёнджин специально давит мерзкий писклявый голос, чтобы передать всю глупость ситуации. Ну, и чтобы побесить Ли, конечно же. Время довольно выгодное: практически все жители Леса в столовой на ужине, трапезничают пансионной мерзкой похлёбкой. А это значит, что на их махинации с поиском блокнота есть как минимум двадцать минут, за исключением того варианта, где всё идёт совершенно не по плану. Хван решил этот неудачный вариант не учитывать. — Угомонись, мистер Я-Говорю-Только-Сарказмом, — тяжёло вздыхает Минхо, закатывая глаза. — Я думал, ты всех своих знаешь. Убогие должны держаться вместе, нет? — «Убогие» не всегда преследуют одну цель, — отсекает Хван, возвращая взгляд к многострадальному окну. Начавшая зарождаться обида на такую отвратную формулировку быстро притупляется. — Я не общался с теми, кто загремел сюда после... После того года. — То есть, ты не знаешь, кто там живёт? — Минхо щурится, чуть выгибая вопросительно брови. — Знаю. Он меня не знает. — Понял, — на выдохе бормочет Ли, тоже поднимая глаза к уровню второго этажа. — Через окно – так через окно. Хёнджин согласно кивает головой, принимаясь осматривать окрестности на предмет чего-нибудь похожего на лестницу. Пустота голых кирпичных стен вгоняет в апатию ровно до того момента, пока парень не нашаривает глазами водосточную трубу, идущую от крыши вниз к земле. В голове щёлкает лампочка. — Да ну, серьёзно? — лампочка, по всей видимости, включается и у Минхо, когда тот улавливает ход чужих мыслей и направление взгляда. — Ага. — Она не выдержит. — Не попробуем — не узнаем. — Господи... — олдгроувец прикрывает глаза ладонью, умывает ей лицо, оттягивая кожу. — Что я делаю не так в своей жизни? — Всё, — усмехается Хёнджин, решительно приближаясь к их новой «жертве» в виде трубы. Чуть трясёт, стучит по металлу — закреплена, на удивление, крепко, не подкопаешься. — Ну что, подсобишь? — А сам никак? — тянет Ли, с недоверием поглядывая на водосток. Обветшалый и покрытый коррозией — ну уж точно внушает доверие! — Ссыкло. Хван на пробу хватается за трубу, аккуратно упираясь ногами там, где можно было хоть за что-то зацепиться ботинком. Конструкция натруженно гремит под ним, и Хёнджин подтягивается на руках, смещая вес и притискиваясь ближе к стене. — Ахуеть. Тарзан ты недоделанный, — Минхо со скепсисом смотрит на этот акробатический номер, но по тому выражению, которое принимает его лицо, нельзя сказать, что он совсем не удивлён. — Кто? — честно и по-детски спрашивает Хван, пока закидывает ногу на удобно подставившуюся торчащую железяку в стене. Впрочем, былая резвость чуть сходит на нет ближе к заветному второму этажу, поэтому дальнейший путь до окна даётся трудно. — Забей, — Ли отмахивается, кротко улыбаясь от своего же сравнения. Хёнджин умудряется даже в таком положении пожать плечами, хватаясь за подоконник. Еле удерживая равновесие, парень толкает свободной рукой оконную раму. Оно распахивается, и Хван пытается подтянуться на краю, чтобы ввалиться в комнату, но конечности предательски дрожат от переутомления. — Ли, хватит прохлаждать задницу, подтолкни меня, — Хёнджин отчаянно цепляется за раму, шаркая по трубе ногами. Высота до земли небольшая, но перспектива свалиться Минхо на голову совсем не радует. — А волшебное слово? — олдгроувец лукаво ухмыляется, поглядывая снизу своими кошачьими глазами на чужие потуги. — Ты издеваешься? — нервно посмеивается Хван, чувствуя, как пальцы соскальзывают с подоконника, медленно отпуская его один за одним. Видимо, придётся пойти и на такую жертву. Преодолевая раздражение, Хёнджин сжимает зубы и тихо, но чётко произносит: — Пожалуйста. Минхо не переспрашивает дважды, подскакивая под уже наполовину свисающего с окна парня, и хватает того за голень, со всей силы вталкивая обратно. Хван наконец-то перемахивает через подоконник, падая на пол комнаты. — Порядок? — слышится приглушённый звоном в ушах и шумом в черепной коробке окрик с улицы. Хёнджин пару секунд втыкает в потолок и встаёт вопреки жжению в ноющем после падения теле. — Ты там сдох, что-ли? — Я в норме, не ори, — запоздало отвечает, выглядывая наружу. С расстояния двух этажей от земли маленькая фигурка и так невысокого Минхо, недовольно упирающегося руками в бока, пробирает на невольную улыбку. — Ты отсюда ещё крохотней, чем обычно, ты знал? — Бля, Хван, иди на хер, — Минхо показывает свисающему с окна парню средний палец, чем вызывает только ехидное хихиканье. Хёнджин быстро отбрасывает шуточки, мысленно возвращаясь обратно к их плану. Осмотр комнаты занимает совсем немного времени: всё здесь практически то же самое, на тех же местах за исключением чужих вещей, валяющихся тут и там. Та же кровать, тот же шкаф, тот же стол. Чужой плед, чужие свитера и брюки, чужие тетради. Всё одновременно родное и чужое. Призрачная костлявая рука сдавливает сердце до боли, как будто хочет дожать кровь и слёзы, которых уже почти не осталось. Хван находит глазами выцарапанную надпись на выкрашенной когда-то в белый дверце шкафчика: «Здесь были...» — имена затёрты. Хёнджину не нужно их читать, чтобы помнить наизусть. Чтобы различать среди них своё имя. Когда собственные ногти впиваются в ладонь до алых полумесяцев, Хван вспоминает, что всё ещё не сдвинулся с места. Ветер, пробирающийся под тонкий пиджак с рубашкой, чуть отрезвляет. Уже конец ноября, а он бегает либо в форме, либо в пальто нараспашку, даже не удосуживаясь накинуть сверху для приличия шарф. Выражение «принимать решение с холодной головой» воспринято слишком буквально. Сейчас оно как никогда кстати. Всё остальное он делает машинально: садится на корточки, лезет под стол и отрывает покорёженный плинтус. Зияющая в стене дыра полна пыли и мёртвых пауков, но Хёнджин преодолевает отвращение и смело засовывает туда руку. Пальцы нашаривают прямоугольный предмет, подцепляют за ляссе, и наружу показывается выцветший красный блокнот, покрытый чернеющей грязью. Неожиданно обнаружившаяся на своём законном месте записная книжка вызывает в груди щемящее чувство светлой тоски. Как чёрно-белое кино, которое вдруг загорается миллионом красок и тут же гаснет. Хван берёт предмет в руки, сдувает пыль и закашливается от взметнувшегося вверх серого облака. На обложке красуются знакомые заглавные буквы. «Б.К.Ч.» — Бан Кристофер Чан. Хёнджин дополнительно протирает блокнот рукавом, прежде чем сунуть его в внутренний карман пиджака и подняться с пола. Мелкие пылинки еле различимы в лунном свете, но именно эта деталь заставляет комнату выглядеть ещё тоскливее: заброшенная, никому не нужная, даже учитывая тот факт, что здесь всё же кто-то живёт. Здесь больше никогда не прозвучат их весёлые юношеские голоса. Не прозвучит его голос, хрипловатый и родной. — Ты нашёл? — голос Минхо эхом отскакивает от стен. Смысл сказанного доходит чуть с опозданием. — Я тут окочурусь от холода скоро... Парень моргает завороженно, выходя из того, другого мира, в который уже нет возможности вернуться. Он отгоняет от себя это наваждение, натягивая полуулыбку на лицо. — Нашёл, — бросает Хван, вылезая из окна и усаживаясь на самый край. Несколько метров под ногами кажутся ощутимее,когда смотришь чётко вниз. Глупая шутка напрашивается сама собой: — Ну что, я прыгаю? Сменяющиеся эмоции на лице олдгроувца, от сомнения до ужаса, Хёнджину хочется записать на видео крупным планом и пересматривать двадцать четыре часа в сутки. — Стой! — Минхо вскидывает руки так, будто собирается ловить рэдпайновца, если тот реально тронулся башкой, но видит только запрокинувшуюся от хохота красную голову Хвана. — Ты сдурел?! — Шуток не понимаешь? Господи... — Хёнджин легко хватается за водопровод, быстро сползая по трубе вниз, в конце спрыгивая на землю и отряхивая колени. Внезапный порыв холода прокатывает по телу дрожь. Челюсть сводит, когда зубы клацают друг о друга, и Хван мгновенно принимает решение всё-таки начать носить хотя бы пальто. — Пошли, я тоже не собираюсь тут мёрзнуть. Ли оглядывает чужую фигуру так, словно только сейчас заметил, что тот щеголяет в одной форме без верхней одежды, и качает головой. — Будешь так ходить — остатки мозга отморозишь, — деловито кидает Минхо через плечо, разворачиваясь в сторону Красного корпуса. — Греться идём к тебе. Есть что-нибудь спиртное? — Найдётся, — с деланной улыбкой заявляет Хван, подталкивая олдгроувца по направлению к блоку.

***

— На, «грейся», — в руки Минхо максимально гостеприимно впихивается полупустая бутылка водки, пиджак летит в сторону стула, из которого Хёнджин выуживает блокнот и пачку сигарет. — Зажигалка есть? Ли цокает языком, молча достаёт из кармана джинсов красную зажигалку, которую обычно носит только для себя (а зажигалку-нож — чтобы повыделываться), щёлкая колёсиком, и протягивает Хвану. Парень зажимает губами сигарету, наклоняясь ближе к огню в руках Минхо, и прикуривает, выпуская собравшийся дым в сторону. Сизая струйка быстро растворяется в воздухе, оставляя после себя только едкий запах табака. Олдгроувец долго смотрит, как Хёнджин выкуривает сигарету за несколько затяжек, цедит дым между зубами, под конец выпуская всё через ноздри, будто огнедышащий дракон, и наконец прикладывается к бутылке, делая добротный глоток. Алкоголь обжигает горло до кашля. — Иисусе Христе, сколько тут градусов? — Ли морщится, перекатывает во рту языком, рассматривая безымянную, абсолютно голую и прозрачную бутылку без какого-либо намёка на этикетку. — Уверен, что дохуя, — отвечает Хван, приоткрывая окно и выбрасывая окурок, откидывается на стул и открывает ежедневник Чана на первой странице. Краем глаза замечает, как Минхо снова отпивает, запрокидывая голову, и удивлённо вскидывает брови. — Эй, не налегай так, а то потом заблюёшь мне всё. — Даже если заблюю, эта конура лучше выглядеть не станет, — Ли причмокивает губами в отвращении, отставляя водку от греха подальше. Она звякает о его кольца на пальцах, бряцает донышком о поверхность стола со звуком, похожим на зловещий смешок, и Минхо недоверчиво косится на это порождение дьявола. — Сволочь, — Хёнджин закатывает глаза, ухмыляется и тоже делает пару глотков. Дрянь редкостная, зато в голову даёт сразу, без прелюдий, и припекает где-то в области живота. От выпитого сразу становится чуть теплее, накатывающее веселье пузырится в грудной клетке маленьким фейерверком. Внимание возвращается к блокноту в руках. На разлинованных, пронумерованных страницах — даты, мелкие записи, отстранённые слова, понятные только ему одному, Чану. Пожелтевшая бумага всё ещё хранит целую уйму воспоминаний, пусть даже косвенных, сохранённых в числах и днях, времени и коротких предложениях, написанных в спешке, на скорую руку. Хван внимательно вчитывается в каждую букву, закорючку, точку, осторожно проводя по чернилам пальцами. «03.09.2006. 13:00 — Новенькие. Встретить». Хёнджин хмыкает себе под нос. День его прибытия, попадания в этот пансион, здесь тоже есть. Приятная нега затапливает сердце. Это даже в какой-то мере льстило. Впрочем, возможно, дело в алкоголе, ведь он снова берёт бутылку, поспешно отпивая. Лихая капля течёт мимо на подбородок, и парень раздражённо утирает тыльной стороной ладони рот. — Кто там говорил не налегать? — подаёт голос до этого тихо сидящий на краю кровати Минхо, закидывая ногу на ногу и отклоняясь назад на вытянутые руки. Пепельная чёлка закрывает тёмные большие глаза, но Хёнджин уверен, что тот следит за его движениями. В воспоминаниях всплывает их драка в Старом Лесу. Кажется, тогда он смотрел примерно так же, только с ножом в руках и весь в крови. Хван скептически осматривает из-за плеча чужую позу: ещё чуть-чуть – и Ли будет полулёжа валяться на его кровати. Рэдпайновец фыркает, переворачивая следующую страницу: — В прошлый раз пытался на полу заснуть, теперь что? Моя кровать? Идёшь на повышение, Ли Минхо. — Тебе жалко, что ли? — олдгроувец усмехается, блаженно прикрывая глаза. — Разморило? Или это тебя с пары глотков так унесло? — Меня-то? Пф-ф-ф. Чушь не неси. Скажешь ещё, — словно в доказательство своих слов Минхо выхватывает алкоголь из чужих рук, показательно отпивая. Кадык ритмично дёргается от глотков. Хёнджин на такой фарс и показуху только покачивает головой. Ничего, завтра с похмелья проснётся — по башке бахнет, и будет знать. Представить помятое от сна лицо и всклокоченное птичье гнездо вместо уложенных волос оказывается проще простого. Смешки вырываются сами собой, как бы парень не пытался их сдержать. Внезапное тепло, разливающееся по всем уголкам тела, заставляет напрячься и застыть на секунду. Это алкоголь. Хван снова оборачивается: Минхо упирается локтями в матрас, прислонившись макушкой к стене, и выводит пальцем незамысловатые узоры на одеяле, коротким ногтем ковыряет сплетение нитей. Прижимает к боку бутылку, то и дело пялясь в её горлышко, то ли раздумывая, стоит ли ещё пить, то ли ожидая какого-то подвоха. Ничего необычного. Но что-то внутри опять болезненно сжимается. Это не алкоголь. И это, мать его, паршиво и до отвратительного жутко. Что-то точно идёт не так. Минутная слабость заставляет открыть рот: — Знаешь, Ли Минхо, всё-таки иногда, — очень редко, конечно, — но тебя можно терпеть. Минхо многозначительно молчит, пялясь в горлышко бутылки, — обрабатывает сказанное Хёнджином. А тому хочется себя по лбу ладонью ударить или хорошенько приложиться головой об стену. Что он несёт? Зелёным в друзья заделался? Неужели он думает, что кто-то вроде Минхо увидит в нём не грушу для битья, не того, над кем можно издеваться, чтобы потешить эго, а равного себе? В душе даже появилась надежда, что сейчас Ли встанет и выбьет из него всю дурь, да так, чтобы он забыл этот позор навсегда. Проще сейчас отвернуться, сделать непринуждённый, озабоченный лишь написанным в дневнике вид и никогда о случившемся не вспоминать. Пытается всмотреться, вчитаться, но сердце как-то исступленно колотится от тревоги. Ли приоткрывает рот, и Хван готовится. Готовится непонятно к чему: защищаться или нападать. — Нет, ты точно от холода умом тронулся. В следующий раз надевай пальто. Хёнджин теряется. Тупо пялится в исписанные страницы, но не понимает ни слова из того, что видит. Мысли в голове за долю секунды от хаоса доходят до состояния абсолютной пустоты. Он ждал. Ждал совсем другого, но никак не того, что Минхо просто возьмёт и переведет всё в глупую шутку про отсутствующее пальто. Звучит как полный бред. Этот полный бред заставляет облегчённо выдохнуть сквозь зубы. Сжавшийся внутри комок страха распутывается, как клубок ниток. — У меня на том пальто дырка в рукаве... — такой же нелепый ответ, в тон всему происходящему. Хвана прорывает на смех. От кратких, глухих смешков в кулак до звучного хохота во весь голос. Его буквально складывает пополам, от чего тот почти валиться со стула на пол. — Эй, ты чего? Совсем колокольню снесло? — Ли приподнимается, смотрит недоумённо на сходящего с ума парня, непроизвольно начиная улыбаться. — Ты же меньше меня выпил, какого хера? — Господи, абсурд какой… — тихо шепчет Хёнджин, утирая влажные от смеха глаза. Он точно пьян и точно, со стопроцентной вероятностью, тронулся головой. Потому что иначе эта ненормальная реакция становится ещё ненормальней. — Забудь, я просто надрался. — А, — тянет олдгроувец сдержанно, снова прислоняясь к стене и расслабляя напрягшиеся плечи. — Ясно. Где-то отдалённо своим воспалённым алкоголем мозгом Хван улавливает в чужом тоне невнятную, неподдающуюся логике ноту. Разочарование? Он не понимает. — Ну что, нашёл что-нибудь? — Минхо не поднимая глаз продолжает скрести одеяло с ещё большим усердием, чем прежде. Хёнджин смотрит на напряжённые, скрючившиеся пальцы, которые дёргают ткань, и не может найтись с ответом. Появляется острая потребность объясниться. Хотя бы что-то сделать, чтобы не выглядеть глупо. Только что ему сказать? То, что он ляпнул в каком-то секундном порыве первое, что пришло ему в голову, ничего не значит. Так ведь? Хван сам не уверен в своей искренности. Слова крутятся на повторе, как заевшая пластинка, зажёванная плёнка, с которой нет смысла что-то делать, — уже потрачено, убито в хлам. «Тебя можно терпеть».Очень в его стиле, под несколькими слоями масок и грима, скрывающими настоящую суть. Говорить загадками всегда проще даже для всегда прямолинейного Хёнджина. Так проще. Проще не подставляться под удар, обнажать слабость, не зная, чего ожидать: ножа в спину или того редкого принятия. Понимания. — Нет ещё. — Тогда чего сидишь? Чего он ждёт? Знака свыше не будет – Хёнджин это прекрасно знает, уже проходил и не раз. — Я правда так думаю, — получается слишком тихо, на судорожном выдохе. Прежде чем лицо Минхо искривится, изогнётся в недоумении, Хван спешит выдавить из себя слова: — Что тебя можно терпеть. Выходит как-то скомкано, немногословно, но по тому, как Ли резко вскидывает голову, быстро хлопая глазами, Хёнджин понимает, что и этого вполне хватило. Становится дурно. Вдруг он не так всё понял, неправильно трактовал чужое поведение? Тогда не стоило вообще ничего говорить, не стоило. Нужно было вовремя заткнуться и оставить всё как есть. С чего он взял, что нужно было что-то исправлять? Никто не просил, так зачем… — У тебя уши покраснели или я галлюцинирую? — спонтанно и совершенно не в тему вылетает изо рта, соскальзывает с языка в одно мгновение, и Хван сам пугается своего же голоса и скорости, с которой только что сформированная мысль оказывается звенеть в воздухе. — Чего?.. — олдгроувец отмирает, шокировано хватаясь то за одно, то за другое ухо. Хёнджин никогда не видел его таким: растерянным, испуганным и… смущённым. Вечно собранный, самоуверенный и холодный Минхо. Минхо, который не носит форму вразрез правилам пансиона. Минхо, у которого в кармане всегда нож-зажигалка, чтобы перед кем-нибудь порисоваться. Минхо, который шугает Красных за курилкой для своего удовольствия и мастерски владеет лезвием. Этот же Минхо сейчас сидит на его кровати, прикрывая уши руками и заливается киноварного цвета краской ото лба до шеи. — Мои уши... Это потому что ты несёшь всякую чепуху! — попытка защититься слишком мягкая, лишённая остроты, зубов — кусаться только курам на смех. Выглядит забавно. И в какой-то степени мило. — И из-за этого они красные? — с иронией в голосе спрашивает Хван, растягиваясь в улыбке и тут же прикрывая рот сжатой в кулак ладонью, чтобы скрыть такое очевидное чувство удовлетворения. — Да! — горячо выпаливает Ли, от дразнящего тона неравномерно разбросанные по лицу пятна лишь пуще багровеют. Теперь он выглядит, скорее, не сконфуженным, а раздражённым и точно доведённым до ручки. — Так твои уши зависят от меня? Может, от моего цвета волос? А если я перекрашусь в синий, они посинеют? — пьяные бредни сами слетают с губ, рэдпайновец даже не задумывается, какую чушь несёт с совершенно наглым, насмешливым выражением лица, просто чтобы продлить смятение парня чуть подольше. — Или тебе водички принести? Она, конечно, нефильтрованная, из крана на кухне, но я не обязываю тебя пить. Могу пару раз плеснуть в лицо, полить сверху для эффекта. Льда, к сожалению, нет, ты же сам знаешь, а снег ещё не выпал, поэтому довольствуемся… — А не слишком ли ты много разговариваешь? — сипло проговаривает Минхо еле шевеля языком, прерывая бессмысленную тираду Хёнджина. Жар на щеках постепенно спадает с тем, как он медленно возвращает себе былую уверенность и самообладание. Лёгкий румянец остаётся пестреть на ушах, выглядывающих за светлыми беспорядочными прядями волос. Олдгроувец прокашливается, напрягая горло, чтобы начать выливать поток оправданий: — Здесь просто жарко, ещё и водка, вот и всё. И вообще… А ну дай сюда! — он внезапно взметается с места неудержимым вихрем и выхватывает красную книжонку из рук недоумевающего Хвана. — Хватит дурью маяться! Посмотрим… Пятнадцатое апреля, две тысячи восьмой год, пометка: «тренировка с Птенцом». Последнее слово режет слух, как остриё ножа, и Хёнджин вмиг мрачнеет. Напрягаются желваки, между бровями залегает тень складки. — И кто такой этот «Птенец»? Он в орнитологи заделался? — Минхо с любопытством перескакивает на пару страниц вперёд, ворочая блокнот из стороны в сторону, будто это поможет ему лучше понять написанное. — О, вот ещё! Двадцать первое апреля, «разучить с Птенцом обратный хват». Что это за хрень? — Птенец — это я, — тихо, без колебаний, голос ровный, а лицо неподвижно, как слепленная из гипса маска. Взглядом уставившись во входную дверь, Хван молчит, сохраняя серьёзное выражение, подобно статуе. — Моя кличка. — А, — коротко выдавливает из себя Ли и остаётся сидеть с приоткрытым ртом, словно хочет снова что-то сказать, но не понимает, какие слова лучше подобрать. Он спешно набирает воздух в лёгкие, когда правильно сформулированный вопрос наконец приходит в голову и на выдохе тянет: — А почему… — Потому что мне было двенадцать, я был светлым и бритым под ёжик, — Хёнджин вдруг смягчается, блекло улыбаясь одними уголками обветренных и покусанных губ. Что-то светлое мелькает в глазах, загадочно сверкает одним мимолётным моментом, и Минхо пытается считать эту внезапную перемену. Но рэдпайновец отворачивается к окну, из которого сочится слабый лунный свет, и посмеивается. — А ещё злым и обалдевшим от смелости. Хотя я бы не сказал, что что-то изменилось с тех пор. Ли зеркалит чужую улыбку, и на короткое мгновение они остаются сидеть в тишине. Ветер тормошит полуголые деревья, срывая выцветшие остатки размокших листьев. Ветви грозно трещат под напором, сливаясь в равномерный гул на фоне. Нарастающий ночной ураган мало пугает: убаюкивающие звуки хорошо заполняют черепную коробку белым шумом, успокаивают биение сердца, выравнивают частоту дыхания. В комнате Хёнджина тихо и мрачно, как в заброшенном, подземном склепе, но уютно, легко. Олдгроувец разрешает себе на пару секунд закрыть глаза. Он точно ни капли не протрезвел, судя по тому, как его чуть заносит в сторону. Зато, когда тот нехотя разлепляет веки, мир становится чётче, будто ему добавили резкости. Хван так и сидит нерушимо, обращённый к Минхо затылком. Парень решает его не трогать: кажется, и так задел какую-то неведомую ему, скрытую струну в чужой душе. На коленях покоится открытый блокнот, и Минхо аккуратно пролистывает страницу за страницей, вплоть до последних записей, датируемых две тысячи десятым годом. Чуть больше, чем на половине, появляется маленькая пометка, и когда он заглядывает на последующие развороты, то понимает, что та была последней. «24.12.2010. 23:50 — С. Л., ц—вь, Юг.

Я. Ч.»

— Эй, Хван, смотри. Хёнджина вырывает из собственных мыслей. Он быстро промаргивается, избавляясь от наваждения, и энергично мотнув головой в сторону звука. Ли передаёт ему в руки записную книжку, открытую на нужной странице. Хван пару раз пробегается глазами по написанному, сощуриваясь в глубокой задумчивости. Почерк размашистый, непонятный, но если напрячь извилины, то читаемый при сильном желании. И наводит на некоторые вопросы. — Какая-то… хрень, если честно. На шифр не похоже. — Может, это сокращения? От слов, например, — предполагает Минхо, насупившись и поджав губы в напряжении. — Тогда становится ещё запутаннее, — Хёнджин тяжело вздыхает, потирая глаз кулаком. Сон сам подбирается и норовит утянуть за собой вниз. Он ещё раза два читает запись, но не приходит ни к какому логическому умозаключению. Кусок пазла никак не встаёт на место.