Вдребезги

      Диктофон Хасэгава у себя в телефоне не нашла, сколько бы ни листала столбцы со всеми приложениями: был электронный дневник, социальные сети (которые не шибко-то социальные, учитывая, что единственные контакты вне членов семьи — это Нацухико с Сакурой), игра с наглядными химическими реакциями, три в ряд, но не чертов диктофон, который, по сути, должен быть на любом устройстве.       Возникал вопрос: а зачем вообще он ей нужен в таком положении? Угрозы записать да в гражданский суд иск подать? Так на неё первее иск подадут за то, что она опорочила честь и достоинство Теру Минамото, плюс распространяла материалы порнографического характера.       Это дело все равно не выиграть. Надо просто стерпеть удар в лицо (метафорически), а потом, хромая, жить дальше. А вместо диктофона будет запись на видео, причем с ракурса кармана. Кривая, косая, из-под ткани. Зачем? Ну, раз Нацухико хотел, значит, надо.       Химо опасливо огляделась по сторонам, прежде чем коротко постучать по двери учсовета, а затем приоткрыть её.       — Здравствуйте, вы меня, ай, БЛ—

БАМ!

      Хасэгава отшатнулась и, покачиваясь, схватилась за нос.       Учсовет её встретил сквозняком. Таким сильным, что дверь при повороте ручки с размаху ударила её по лицу (не метафорически), очки подозрительно звякнули и слетели с переносицы, которую, по ощущениям, вмяли в череп.       Боль была оглушительной, резкой, и, что самое главное, неожиданной: такое насилие должно было начаться минут через пять, после прелюдий, а не сразу на пороге кабинета.       Аж колени подогнулись.       — Вы в порядке?! — не прошло и десяти секунд, как из кабинета выбежал парень, судя по голосу, причем ужасно виноватый и обеспокоенный. И вот Химо стоит не одна, зажимая нос рукой и ощущая себя слепой, как мышь, без очков, а в компании с каким-то бедолагой из учсовета. Который специально наклоняется пониже и заглядывает ей в лицо, чтобы оценить масштаб проблемы. — Вас дверью ударило? Нос разбит?       — Живу, — прогнусавила Хасэгава, опуская голову ещё ниже. Не из-за стыда — из-за боли. — Извините.       — У меня впервые просят прощения за то, что живут, — выдохнул парень. — Точно все в порядке? Если нет, то я окажу необходимую помощь, ничего страшного в этом нет.       — Все шикарно. Я просто получила ринопластику за ноль йен, — прохрипела девушка и встала.       — Можете шутить — значит, не умираете, — хмыкнул парень, а затем осторожно отвёл руку от её лица. Кровь хлестала из правой ноздри, сперва окрашивая верхнюю губу в красный, а затем капая на паркет. — Хм-м-м... Что ж, с выводами я поторопился.       — Мило, — смиренно вздохнула Хасэгава, вновь зажимая ноздрю, и чуть приподняла голову, чтобы рассмотреть человека, решившего то ли помочь, то ли добить. Очки отлетели куда-то на пол, так что четко определить личность ей не удалось: непонятное светлое пятно вместо волос, белое после шеи, красное на руке, ну и хватит ей зрения на сегодня. Пробная подписка кончилась. — Что ж, еще раз прошу прощения за неудобства. Если я умираю, то лучше найду местечко получше, чтобы вам не мешать. А то труп перед учсоветом вызовет вопросы.       — Да, пожалуй. Я помогу вам найти это местечко, думаю, у медсестры будет самое то, — пробормотал парень, а затем, вспомнив что-то, быстро залез в карман штанов и выудил нечто размытое и белое. Как оказалось, бумажные платки, которые вскоре оказались прижаты к её носу. — Мне правда жаль. Я не хотел, чтобы все так обернулось и вас так сильно ударило дверью, это полностью моя вина.       Будь Химо внимательнее, то заметила бы, что слова-то хорошие и заботливые, но вот тон будто выдавленный. Чуть скупой, намекающий, что вина (возможно, не только за дверь, но и за большее) всё-таки её. Однако Хасэгава получила мощный удар по голове, к тому же была в шоке с того, что в кои-то веки перед ней извинились, так что было ей совершенно не до того. Оглушенная, истекающая кровью, она щурилась, как крот, попутно подняв брови до предела.       Школьник несколько секунд изучал её подозрительное лицо, а затем понял, что оно не подозрительное, а просто полуслепое, и поднял её очки с пола. Повертел в руках.       — Разбились? — спросила Хасэгава обречённо: денег на новые не было. Эти, в красной оправе, она планировала носить ещё лет десять. — Хотя тут что угодно бы вдребезги разлетелось... да ну ëлки.       — Не поверите, — хмыкнул парень, сделав непонятные манипуляции с очками (на деле же просто проверив их на трещины), а затем вернул владелице. — Они у вас бронированные, Хасэгава-сан.       Нехорошее предчувствие едва ощутимо кольнуло её раньше, чем она смогла понять, почему эта фраза показалась неправильной. Просто внутри всё непонятно съежилось, ожидая засады и подвоха.       Химо тем временем изобразила благодарную улыбку, разогнула дужки привычным взмахом очков и водрузила их на пострадавшую переносицу.       Зрение тут же сфокусировалось. Расплывчатое жёлтое пятно превратилось в светлые волосы, топорщащиеся, как иголки, стали видны голубые глаза, лёгкая улыбка, белая рубашка с красной повязкой учсовета — всë то, что она выучила наизусть, пока рисовала заказы на Теру Минамото.       Который, к слову, только что назвал её по фамилии (вот почему кольнуло) и явно знал, кто перед ним.       — Ага, — выдохнула Хасэгава, шумно сглотнув. От её напряженного вида улыбка президента стала чуть шире, но почти незаметно. — Спасибо вам, господин президент.

***

      «Господин президент» просиял.       Видеть человека, чьи черты лица въелись в мозг серной кислотой, вживую было крайне непривычно. Особенно в ситуации, когда он кладёт руку тебе на плечо и начинает ненавязчиво вести в сторону медкабинета, щебеча о всяких глупостях. Выражение беспокойства, вопросы о том, что готовит клуб научной деятельности для фестиваля (до которого еще полгода как минимум), и прочие пустые слова для поддержки, чтобы отвлечь от травмы.       Среди столь завидного разнообразия не было ни одного упоминания рисунков Хасэгавы, по поводу которых её и вызвали.       В коридоре появлялось всё больше учеников, и пребывание с главным идолом школы стало еще невыносимее.       Нет, поведение Минамото нисколько не изменилось: все такой же заботливый ученик, беспокоящийся о травмированной ученице и провожающий её до врача. Но Теру — это не Теру, если вокруг него не соберется орава фанатов с вопросами: «Ой, а что случилось?», «Это вы чем её так?», «Вы её до медкабинета ведете?», «Вау, красавчик», «У вас ширинка застегнута, расстегните, пожалуйста», «Президент, вы такой добрый», «Да, наш президент такой, всегда готов помочь», бла-бла-бла...       Минамото отнекивался, улыбался, говорил, что это его долг, и отвечал на все вопросы вместо пострадавшей. Хотя она сама могла бы ответить. Соль в том, что её не спрашивали. Спрашивали Теру Минамото. И Теру Минамото, мать его, сиял.       Девушка, испытывая крайнюю степень желания выпилиться, смотрела куда-то в никуда.       — Спасибо вам за беспокойство, — подвел итоги президент, лучезарно улыбнувшись группе школьников-зевак. Остановились они около двери с табличкой «Медкабинет».— Я прослежу, чтобы Хасэгава-сан была в целости и сохранности.       Толпа начала постепенно рассасываться.       — Давай, удачи, — хмыкнул какой-то первогодка, а затем неловко похлопал пострадавшую по плечу. — Не болей.       — Я не болею, — возразила Химо.       — Вот и не надо.       — Я умираю.       Слова Хасэгавы приняли за неудачную шутку, хотя мысленно она сворачивалась в утыканный иглами клубок из желчи и неловкости. Это должны были быть пять минут позора, а не полчаса.       Теру в очередной раз сверкнул улыбкой, и, дождавшись, когда все отойдут, галантно открыл перед Химо дверь в медкабинет. Честно говоря, та и не надеялась, что на этом его помощь кончится и он оставит её в покое: чуйка подсказывала, что все будет только хуже.       Минамото пропустил Хасэгаву вперёд, а затем зашёл вслед за ней, плотно прикрыв дверь.       Химо очень хотелось достать телефон из кармана и набрать Нацухико, чтобы взвыть в трубку, что здесь она и сдохнет. Но сдержалась: лишь сильнее надавила окровавленным платком на нос, надеясь, что боль её чуть-чуть отрезвит.       — Ещё раз прошу прощения, — с нарочито виноватой моськой повторил Теру.       — Ещё раз прощаю, — неловко повторила Химо.       Медсестры, по всем канонам романтических сериалов или триллеров, не было. Светлое помещение было погружено в тишину, все шторки перед койками раздвинуты, ни одного больного или травмированного школьника. Непродуктивненько как-то: никто, кроме Химо, не умирает. Мало учителя стараются. Квоту не выполняют.       — Спасибо, что проводили, господин президент, — сказала девушка лишь для того, чтобы заполнить тишину, пока парень рылся по шкафчикам в поисках ваты. Черт, опять она его «господином президентом» кличет, позор какой-то. Никто его так не зовет. Либо «Минамото-кун», либо «президент». А она тут, блин, считай в рабство отдается. — Не вините себя, это просто стечение обстоятельств дурное.       — И все же мне не стоило открывать нараспашку окно, — ответил он, не оборачиваясь. Теру перебирал одну за другой предметы на полках и, не находя нужного, аккуратно клал все на место.       «И всё же мне не стоило порнографию рисовать, тогда бы и не пришла сюда», — угрюмо подумала Химо, сев на краешек койки.       Она невесело хохотнула, и пробормотала неестественно оптимистично:       — Ошибки все допускают, да это и не ошибка вовсе. Не умирать же в духоте. Вот иное дело, если вы специально меня сторожили за дверью, и, когда я постучалась, с размаху меня в неё впечатали. Но это же не так. Всё в порядке.       Теру обернулся с удивленным выражением лица, сжимая в руках наконец-то найденную ватку. Голубые глаза чуть расширились, но не от излишней доброты её слов, а от порванного шаблона. То, что она сказала, было... забавным и внезапным. Даже слишком. К тому же, частично правдивым, ведь сквозняк был устроен нарочно.       — Я не настолько жесток, Хасэгава-сан, — усмехнулся он и замолчал, несколько секунд подбирая слова. — Моя задача – оберегать учеников, а не калечить их ещё больше, чем они искалечили себя.       — Бывают тяжёлые дни, — хмыкнула Химо.       — У вас, похоже, был именно такой, — постарался свести тему на нет президент, и, вернув себе прежнюю собранность, подошёл к койке. Хасэгава едва заметно вжалась в неё. Взгляд Теру стал тяжёлым и отстранённым, словно вспомнил, с кем имеет дело. Он начал тихо бормотать себе под нос план действий. — Платок уже насквозь в крови, возьмите новый. Когда вы вытрете нос, воспользуемся ватой и перекисью, чтобы прижечь сосуд. Потом уже придет медсестра и проверит нос на перелом и смещение...       — Ещё раз спасибо за вашу заботу, — смиренно поблагодарила девушка, решив оставить часть с «но свалите, пожалуйста, я и без вас бы разобралась» при себе.       Теру нависал над ней, а Химо не понимала, какого черта «господин президент» изображает из себя медсестру. Спросить, все ли с ней в порядке — это уже мило. Дать платочек и поднять очки — очаровательно. Проводить до медсестры — э-э, сомнительно, но спасибо. Заниматься её лечением без подходящей квалификации, стоять рядом с койкой, соприкасаясь коленями, и доламывать в труху её личное пространство — спасибо, но не надо. Ну нет, правда, перебор же!       — Кстати, я не инвалид, — будто невзначай вкинула она мысль, заставляя Теру замереть с ваткой на полпути.       — Хасэгава-сан, у вас в медицинской карточке отмечены тахикардия, сколиоз, остеоартроз, неправильная постановка стоп и низкий уровень гемоглобина, — вскинул брови президент. — Я бы не был так уверен. После травмы с мыслительными процессами у вас наблюдается явная дисфункция...       — Э-э-э?.. А вы откуда...       — М? А вы про инвалидность вообще к чему? — невинно перебил её Теру, поднося ватку к её носу.       — К тому, что вату в ноздрю засунуть я и сама в состоянии.       Получилось слишком резко, но президент лишь понимающе кивнул.       Дистанция из десяти сантиметров превратилась в два метра, как при карантине. Парень оставил все, что нашел, на тумбочке у койки, а сам облокотился о стенку возле шторки. И только сейчас, когда он отошёл подальше, Химо смогла увидеть пятна крови на его белой рубашке и растертые темные сгустки между пальцев. Неужели она накапала?       — Я и не собирался, — меж тем скрестил Теру руки на груди. Он отвëл взгляд в сторону окна, будто его страшно интересует погода. — Просто проследил за вашим состоянием и дал указания, как и полагает президенту учсовета. Собственноручно исполнять их я стал бы в том случае, если бы вам дверью все пальцы отбило. Разом. И вы не смогли бы держать ватку или карандаш.       «Последнее было бы очень кстати», — повисло в воздухе недосказанным.       — Ага... ясненько... Вашей рубашке конец, — старшеклассница пропустила мимо ушей скрытую угрозу про поломанные пальцы. — Если вы сами ещё не заметили.       Президент опустил незаинтересованный взгляд на рубашку, некогда безупречно белую, а затем пожал плечами, словно его это не сильно волновало. Улыбка стала чуть кривой, когда он сказал следующую фразу, слишком приторную для того, чтобы быть правдой. И слишком нежную в контрасте с равнодушными холодными глазами.       — Это всего лишь рубашка. Одежду можно постирать или заменить. Меня больше волнует ваше благополучие, чем немного крови.       Учитывая то, что крови лилось, как воды из пожарного гидранта, он явно преуменьшал.       — Вы дело с кровью не имели? — предположила Хасэгава, прекрасно понимающая, во что превращается одежда, если её вовремя не застирать.       Рубашка белоснежная, красивая, стоит явно дороже благополучия Хасэгавы.       — Нет, напротив, имел, — махнул головой Теру. — Вполне себе часто, поэтому привык терять одежду. Главное, чтобы я был без неё по своей воле и чтобы я об этом знал, понимаете?       — ...чё?       У президента был травматичный сексуальный опыт? Его раздевали против его воли? Что? Почему он сказал это так внезапно? Это как-то связано с контекстом? Что происходит? Может, ей показалось? Нет, ну не мог президент учсочета ей такое сказать. Она ударилась головой, вот всякое и слышится.       Да и вообще, почему президент учсовета говорит об этом так просто? И каким образом такая миролюбивая и ответственная должность связана с кровью?       Вопрос на засыпку, надо на досуге подумать.       — Если сейчас залить перекисью и застирать в холодной воде с отбеливателем, то всё обойдется. Главное не в тёплой, а то белок в крови начнет сворачиваться и проникнет в волокна ткани слишком глубоко, тогда атч-ч-шсск...       Что — «тогда», девушка нормально не договорила. Убрала тёмные волосы с лица, а затем вкрутила вату себе глубоко в ноздрю, которая всё так же продолжала течь. Но в носу защипало не так, как это обычно было при перекиси. У неё нередко шла кровь из носа, поэтому отличить её от чего-то другого было несложно.       — Это точно перекись? — с сомнением спросила Химо, стараясь звучать не нагло и без претензий.       — Да, — кивнул Теру, как само собой разумеющееся. — Что-то не так?       И улыбнулся.       — Проверьте срок годности, пожалуйста.       Как только тот взял в руку бутылëк, Хасэгава с расстояния поняла, что никакая это не перекись, а хлоргексидин. У них упаковки похожие, но если перекисью водорода сосуды можно прижигать, то хлоргекседином ей слизистую просто разъест. Глаз у Химо невольно задергался. Нифига себе первая помощь, спасибо.       — Ох, я перепутал, как же так, — ахнул Теру и широко распахнул глаза, с ужасом повернув ей бутылëк надписью «хлоргекседин». Будто она сама не поняла. — Прошу прощения, Хасэгава-сан, я сегодня сам не свой.       Химо вскочила с койки, выдернула вату из носа, пока не получила ожог, и рванула к раковине в углу медкабинета. Повернула кран и начала промывать ноздрю, и от этого кровавые разводы, смешанные с водой, остались на всей раковине. Нет бы по-человечески прочитать название того, чем он вату смачивает. Президент, блин.       — Прощаю, — вздохнула она. — Перепутали, с кем не бывает.       — Правда, я без злого умысла, как мне загладить свою вину, Хасэгава-сан? — очевидно издевался он.       — Просто передайте мне перекись водорода, которая на самом деле перекись, а не хлоргекседин. Причем не концентрат, а всего три процента. Я не слишком многого прошу, господин президент? Если нет, то я сама остановлю кровь и постараюсь спасти вашу форму.       — Как я уже сказал, меня всё устраивает. — повторил Теру. — Или вы настаиваете на помощи? Рубашку самому снять или вы с этим тоже поможете?       Язвительность Химо сошла на нет. Она прервалась и нахмурилась в смятении, осуждении и полном непонимании происходящего, что читалось невооружённым взглядом: среди них двоих по её скромному мнению мыслительная дисфункция явно у президента. Что он несёт? Зачем он ей сдался? У него руки атрофировались и он сам раздеться не может? Зачем его раздевать? Вообще. Ну. Что?       — Это-о-о вроде в ваших интересах, господин президент, мне от вашей рубашки ни горячо, ни холодно. Хотя вам без неё точно будет холодно... у вас есть форма, чтобы переодеться?       Если нет, Химо отберëт у Нацухико.       — Да, у меня есть форма. Но не стоит беспокоиться о моем комфорте, когда у вас такие проблемы... — он шепотом добавил, так, чтобы Химо не было слышно. — ...с головой.       Девушка вздохнула. Её попытки проявить вовлеченность — что о стенку горох. Только вот стенка не изображает из себя святую и не улыбается без перерыва, будто щеки защемило.       — Поняла, не буду лезть, господин президент, — школьница двинулась глубже на койку, та противно скрипнула под её весом. Она улеглась на бок, чтобы не запрокидывать нос, и некоторое время молчала. Слова, хоть убей, в предложение составляться не хотели и разваливались, как переваренный рис. — По правде, я бы хотела извиниться.       — В седьмой раз за десять минут? — рассмеялся Теру. Голос его был ровным, но в взгляде мелькнула едва заметная искра любопытства, токсичности и... усталости. Он тоже замолчал, но спустя время скупо поинтересовался: — За что именно вы хотите извиниться, Хасэгава-сан?       Вот она — повинная. Или исповедь — это как посмотреть.       Химо поджала солёные от крови губы и с секунду покусала их, думая, как бы сбросить груз с души на ни в чем не повинного президента. Который, очевидно, будет шокирован и после этого зарежет её скальпелем прямо в койке.       — Хасэгава-сан?       — Я занималась рисованием и продажей рисунков с вами, — заставила Хасэгава себя сказать правду. — И если по началу это было в пределах разумного, то от последней работы мне откровенно мерзко.       Теру внимательно слушал её. Он приподнял светлые брови, и его холодный взгляд не оставлял места для сомнений в том, что он хочет услышать больше. Чтобы она говорила не расплывчатыми фразами про «мерзко», а полностью созналась в своей вине. Самолично.       — Так вы художница, Хасэгава-сан? — спросил Теру без удивления. Да и, по правде говоря, без ярких эмоций в целом.       — Угу.       — Если не секрет, почему вы состоите в клубе научной деятельности, а не рисования?       — Биология мне всё-таки ближе, — пробормотала она уклончиво.       Они недолго побыли в тишине, нарушаемой лишь редким скрипом пружин в койке.       — Что мерзкого в вашей последней работе? — наконец спросил Минамото.       — Всё, — выдохнула Химо, а потом поняла, что это не тот ответ, который он хотел услышать. Но при этом говорить прямо не хотелось. Как это будет звучать? «Я рисовала вас голым, сидящим на коленях в унизительной позе и с кляпом во рту, связанным в технике шибари и в окружении овощей, содержащих много витамина А»? Нет, ну это перебор. — Мне очень стыдно это произносить, но, в общих чертах, я нарушила статью о создании порнографических материалов. Причем самым худшим образом.       Минамото нахмурился, это мрачное выражение выглядело непривычно на его лице, взгляд становился все более проницательным.       Хасэгава ожидала все: и расспросы, и обвинения, и крики, и слова о том, что она отвратительная. Хоть какие-то эмоции. Хоть какую-то реакцию. Но получила лишь тихое «хм».       — Интересно, — наконец сказал он. Голос его оставался спокойным, но в нём проскальзывала насмешка. — Хасэгава-сан, вы же понимаете, что ваше признание может иметь последствия?       — Это очевидно, — улыбнулась Химо.       — Я бы мог обратиться к директору или педсоставу, чтобы ваше рвение к произведениям искусства было замечено и пресечено в дальнейшем, — он задумчиво постукивает пальцами по подоконнику в притворном размышлении, и у Хасэгавы появляется устойчивое ощущение, что решение уже принято. Заранее. Еще до ситуации с дверью и разбитым носом. А сейчас ею просто играются и наблюдают за реакцией. — Но вы не оказываете сопротивления, к тому же признались сами, так что даже не знаю, хм...       Химо не меняется в лице, в глазах не проскальзывает ни надежда, ни мольба, а лишь равнодушное принятие. Обратится, не обратится — плевать. Всё равно совесть запятнана так грязно и стыдно, сама себя сожрëт, костями не поперхнувшись. Посторонняя помощь вообще не нужна.       — Не стала бы называть это «произведением искусства». Язык не поворачивается, лучше сразу говорите: срам.       — Могу представить, но под произведением искусства я имел ввиду себя, — забавляясь, поправляет её Теру.       — О как.       — Ага. И все же, Хасэгава-сан, вы должны понимать, что это художество может отвратительно сказаться как на моем имидже, так и на вашем.       Теру отошёл от шторки и уселся у Хасэгавы в ногах. Койка многострадально застонала, заскрипела, захрипела, но выдержала тяжесть двух подростков и не развалилась.       — Я понимаю это, — сказала девушка, стараясь удержаться от порыва выпнуть Минамото со своей койки. — Поэтому и прошу прощения. Вернее, информирую о своём поступке, чтобы для вас это не стало неожиданностью. Всё-таки вы должны знать.       — Кто заказал у вас этот рисунок, Хасэгава-сан?       — Я не говорила, что это был именно заказ, Минамото-сан, — от удивления она даже забыла, как она обычно к нему обращается, и назвала по фамилии. Её темно-болотные глаза сощурились, брови свелись к переносице, и стала девушка выглядеть крайне настороженно.       — Разве? — невозмутимо сказал он и изобразил на лице святое удивление.       — Определенно.       Минамото просто угадал или ему уже было это известно? Если второе, то зачем этот цирк с расспросом, если можно просто проехаться по мозгам без прелюдий? Как же она устала гадать и пытаться понять контекст сказанных им фраз, это невозможно уже. Все, пора этот цирк прекращать.       — Разрешите спросить, президент?       — Да, конечно, что угодно.       — Вы знали о той порнографии с самого начала, а сейчас просто надо мной издеваетесь? — в лоб, не выбирая выражения помягче, спросила Химо. — Я сперва была ни в чем не уверена, но после ваших намёков я уже и не знаю, что думать. Вас либо насиловали во сне против вашей воли и теперь у вас крыша поехала, раз вы при мне раздеться хотите, либо вы так пытались меня задеть. И черт, я очень надеюсь, что второй вариант правильный и вы просто прикидываетесь таким неадекватным, иначе...       Теру внимательно её слушал, сидя у неё в ногах, и не перебивал. И чем сильнее Хасэгава распылялась, тем шире становилась его хитрая улыбка, пока она и вовсе не стала очевидной.       — Интересно, почему вы так решили?       Его голос звучал спокойно, но в нём ощущалась лёгкая игривость, словно он наслаждался её тщетно скрываемой неуверенностью в своей адекватности.       — Потому что вы такие вещи говорили с начала встречи. К тому же, я ни слова не говорила про заказы. Вас я рисовала всегда по своему усмотрению ровно до того момента, пока у меня не заказали тот злополучный арт.       — Это было лишь мое предположение. Вы, Хасэгава-сан, не выглядите как, выражусь мягко, девиантная особа, рисующая подобное по своей воле. Вот я и предположил, что воля была чужая, и вы это только что подтвердили. Кто заказчик?       — Не могу сказать.       Сдать себя — это добровольный выбор, затрагивающий исключительно её судьбу. Но если рассказать о взбешённом Аканэ, который на эмоциях заказал такое, то это будет подставой. «Тонешь сам — топи другого» — это не её девиз. Уж лучше утонет она, а Аканэ где-то дома будет кидать дротики в лицо нарисованного президента.       Да и Химо, хоть убей, не верилось, что Теру просто предположил о заказчике. Звучит как отмазка. Где-то должны быть доказательства, но где?       — Не можете сказать?.. — повторил он эхом и задумчиво посмотрел в потолок, будто действительно об этом размышляя. — Но, Хасэгава-сан, это только усугубляет ваше положение.       — Господин президент, это вопрос профессиональной этики. Заказчиков своих я не выдаю, поэтому прошу прощения, что не говорю всю информацию. Увы.       — Иными словами, вы испытываете вину достаточно, чтобы признаться в своём поступке, но её не хватает для того, чтобы выдать сообщника. Что также является правонарушением.       — Прошу прощения.       — Вы извинились десять раз, для вас «прошу прощения» — это слово-паразит, а не что-то искреннее. К тому же...       Договорить Минамото не успел: дверь в медкабинет открылась, и психологический триллер Хасэгавы кончился. В светлое помещение вошла толстенькая медсестра, на ходу допивая унесённый с обеда чай, но, увидев, что на койке лежит страшеклассница с торчащей из носа ватой, а у неё в ногах сидит президент учсовета в окровавленной рубашке, она этим чаем поперхнулась.       — Ками-сама, что случилось?!       — Маруока-сан, не переживайте, всё в порядке, — начал успокаивать медсестру Теру, который, похоже, знал её фамилию. Он быстро встал с жалобно скрипнувшей койки и принялся все объяснять. — Произошел несчастный случай и...       — Не может быть, чтобы все было в порядке, если у ученицы нос в крови, — перебила женщина президента, её тон становился все более настойчивым и встревоженным с каждой секундой. — Она ещё и бледнющая такая, как поганка, словно вот-вот в обморок упадет!       Говорить о том, что это её базовый цвет лица из-за низкого гемоглобина и всяческого отсутствия Солнца, школьница не осмелилась. Начнется допрос о приёме лекарств, анализе крови, предписаниях врачей, и тогда из этой макулатуры со справками и историей болезней вообще не вылезти.       Так что Химо промолчала.       — Это он тебя ударил? — внезапно сощурилась Маруока-сан и указала на залитого чужой кровью блондина. Который от такого заявления, мягко говоря, прифигел. — Ты не стесняйся, если он тебе угрожал, я с ним разберусь, моя хорошая.       — Все в порядке, я о дверь ударилась, — поторопилась заверить её Химо, пребывая в шоке не меньшем, чем Теру.       — Да? Что ж, ладно, так и быть, верю... — Медсестра быстро взяла себя в руки, поставила чашку на подоконник и начала разбираться с ситуацией. Перевела взгляд на Теру. — А ты чего смотришь, рот открыв? Президентик, кыш отсюда. Брысь!       Каким-то образом она, будучи ниже Минамото в полтора раза, выбросила его за шторку, как вшивую собаку. Теру растерялся и даже немного обиделся, но виду не подал. Просто встал как ни в чем не бывало, краем глаза заглядывая в щель между каркасом и шторой. Хасэгава неловко посмотрела на жертву этой пылкой тетеньки и вдруг заметила, что президент тоже чувствует себя крайне беспомощно.       К такому несправедливому отношению он совершенно не привык.       «Держись», — одними губами сказала Хасэгава.       Теру протяжно вздохнул и тоже прошелестел ей что-то одними губами, но слов было слишком много, так что Хасэгава ничего не смогла понять. Лишь предположила, что это нецензурная брань.       Она посмотрела на парня с сочувствующей моськой и кивнула. А потом президента и вовсе выгнали из медкабинета. Благо, не из жизни.

***

      Маруока-сан была действительно своеобразной женщиной. За сорок лет она побывала во многих школах на должности медсестры, и отзывы о ней ужасно разнились. Она много внимания и заботы уделяла девочкам, мальчиков терпела с постной рожей, но чаще всего выражала свою нелюбовь открыто.       Так что неудивительно, что в списке ее любимчиков для Минамото не было места. Каждый раз, когда он заявлялся в медкабинет в смену Маруоки-сан, она на него ворчала и обвиняла президента во всех смертных грехах, начиная с того, что в аптечке кончился активированный уголь, и заканчивая тем, что пол в моют дешёвым средством, а не дорогущим и новомодным.       Он же распределяет бюджет, почему нельзя обеспокоиться о закупке всего необходимого в медкабинет?       То, что он свою норму выполняет, Маруоку-сан не интересовало.       Мало того, что Минамото Теру такую должность высокую занимает, так он еще и смазливый и нарочито безупречный, что аж зубы сводит. Чувствуется подвох. После травматичного опыта в средней школе, где толстую Маруоку травили такие же красавцы, как и он, она ни за что не проявит милосердия к самовлюбленным придуркам с эго выше горы Фудзи.       Вот иное дело — хрупкие девочки...       — Как тебя зовут, золотая моя? — проворковала женщина, когда осталась с школьницей наедине.       — Хасэгава Химо, — прошелестела девушка еле слышно, круглыми глазами смотря в сторону двери.       Хасэгава ей сразу приглянулась, особенно на фоне этого противного юнца. Тощая, бледная, волосы длинные, но лежат в растрепанной косичке, юбка до лодыжек. Ну точно ей защита нужна, наверняка в школе её травят, девочки помоями обливают, а мальчики жвачку на волосы крепят. Вот Маруоке однажды так сделали на втором году, пришлось всю длину обрезать, а здесь... здесь она эту мышку в обиду не даст.       — Химо? Странное имечко, никогда такого не встречала, — хмыкнула медсестра беззлобно. Она отошла к ящикам, чтобы достать медицинские перчатки, а пострадавшая в это время немного разговорилась.       — Могу понять, такого имени не существует, — призналась та со смешком. — Мой отец нетрезвым заявился, когда мне имя в документы вписывали, и не тот иероглиф поставил. Я должна быть Химэ, а стала...       — Сутенершей не с тем ударением, — подхватила её мысль медсестра. Бедолага на койке подавилась воздухом и посмотрела на неё жалобно, хотя по сути, это правда. — Или ниткой.       — Ну-у-у, мне больше вторая версия нравится...       Медсестра осмотрела её лицо и в особенности - нос, попросила вытащить ватку и убедилась, что лопнувший сосуд вытек, рану прижгло перекисью, значит, все хорошо. Никакого смещения носа или перелома нет, будет только прекрасный насыщенный синяк размером с пол-лица.       Уже через пять минут ей разрешили встать и привести себя в порядок. Хасэгава вымыла лицо от высохшей крови и посмотрела в грязное зеркало над раковиной. Синяк уже начал проявляться, её не обманули.       Прекрасно. Просто прекрасно.       Лицо смазали какой-то противной холодной мазью и сверху налепили бинт с фиксирующим пластырем, хотя, по мнению Химо, это было уже лишним. Но она ошибалась. Лишним было «У кошки боли, у собачки боли, у вшивого, мать его, президента боли, а у Химочки не боли». Какой ужас. Почему она здесь работает?       — Мышка, у вас ещё занятия остались? — спросила её медсестра из другого конца кабинета. Она сидела за рабочим столом и аккуратно записывала информацию о травме для отчета.       — Нет, кончились. Сейчас клубная деятельность.       — Хочешь, тут отлежишься? Коек много, умирающих нет. Или сразу домой отпущу... — ей озорно подмигнули.       В голове Химо совершенно не могло укладываться, как столь вредная по отношению к Минамото тëтка может быть такой доброй и понимающей. Когда они с Маруокой-сан остались наедине, Хасэгава мысленно приготовилась к издевательствам и обвинениям, мол, она тратит бюджет медкабинета, а тут... ну, словно у родной тётушки погостила. Это вызывает такой ужасный диссонанс. И чувство, словно с ума сходит. Как это возможно, чтобы всеми любимого президента взашей гнали, а к ней относились с такой заботой?       Она смяла юбку сарафана в руках, думая над ответом, и тут нащупала телефон в кармане. Её старенький гаджет за это время изрядно нагрелся, но теперь у неё в галерее есть часовая запись с камеры. Заряд – десять процентов. Вредно для аккумулятора, конечно.       В строке уведомлений примерно сорок сообщений от Нацухико. Несколько от Сакуры. И два от неизвестного номера. На секунду она потеряла дар речи и пропустила мимо ушей все, что ей говорили, а потом опомнилась и начала качать головой.       — За меня друзья переживают, думаю, я пойду. До свидания, спасибо вам!       Химо попрощалась с медсестрой и на ходу стала открывать мессенджер. Телефон лагал и просто плавился в руках от низкого заряда, но через страдания и боль она все же смогла перейти в личные сообщения.       Она застыла прямо перед дверью из медкабинета, положив ладонь на дверную ручку, и решила все-таки сперва бегло прочитать всё в спокойном месте.

___________________________________

___________________________________

Нацу-кун 50 метров от вас

___________________________________

[ Давай, родная, ты затащишь ] 15:12 [ Ты ему разложи все по полочкам ] 15:12 [ При желании можешь его тоже на столе разложить, но это вродь не твой типаж, лол ] 15:13 [ Кароч, я все продумал ] 15:16 [ Если он начинает тебе угрожать, ты говоришь, что у тебя есть шикосный адвокат, и тут я выпрыгиваю в окно ] 15:17 [ Блин ] 15:17 [ *впрыгиваю ] 15:18 [ Выпрыгиваешь из окна обычно ты ] 15:18 [ *запрыгиваю ] 15:19 [ Ты вошла вообще? Нормас там все? ] 15:26 [ Аууууууууууу ] 15:30 [ Он тебя насилует там или что ] 15:31 [ Плохая шутка, извини, я просто завидую ] 15:32 [ Что вы делаете там так долго? ] 15:36 [ Ты в порядке? ] 15:42 [ Если ты в рабстве, нажми 1 ] 15:42 [ Если ты удачно вышла замуж и у тебя теперь фамилия Минамото, нажми 2 ] 15:43 [ Если ты хочешь мою фамилию, нажми 3 ] 15:44 (удалено) [ Я начинаю переживать ] 15:49 [ Если что, знай: если он на тебя давит или обижает, я им учсовет разнесу ] 15:50 [ Довели, я почапал к вам ] 15:54 [ В СМЫСЛЕ ТЕБЕ НОС РАЗБИЛИ И ТЫ В МЕДКАБИНЕТЕ ] 15:59 [ ОН ТЕБЯ РИЛ УДАРИЛ??? ] 16:00 [ ЧТО ТАМ ПРОИЗОШЛО ВООБЩЕ ] 16:00 [ КАКАЯ ОН ТВАРЬЬЬЬЬ ] 16:01 [ Ты в порядке?? Что с телефоном? ] 16:06 [ Почему ты не отвечаешь на соо ] 16:10 [ Химо меня бросила, обидела меня((( ] 16:14 [ Я попытался войти в медкабинет, но меня зачморила медсестра и сказала, что если у меня ничего не болит, мне тут делать нечего ] 16:16 [ Если что, я жду в коридоре ] 16:18 [ Сакура-чан тоже переживает ] 16:20 [ Я ей все рассказал ] 16:20 [ О, она теперь тоже со мной в коридоре, шикос, почти свидание ] 16:25 [ Ты там серьезно умираешь или просто хайпишь на своей смерти? ] 16:27

___________________________________

___________________________________

С каждым новым сообщением лицо Хасэгавы вытягивалось все сильнее и сильнее, будто она жевала лимон. Нет, ей приятно, что её лучший друг так сильно о ней переживает, но не до такой же степени. Решив ничего не отвечать и разобраться лично, она лишь поставила несколько милых реакций на его сообщения, чтобы он знал, что она жива. Затем она зашла в чат с Сакурой, сообщений от неё было в разы меньше.

___________________________________

___________________________________

Нанаминэ-чан

___________________________________

[ хасэгава-чан, все в порядке? нацухико-кун сказал, что тебя избили в учсовете. я уверена, что он драматизирует, поэтому не сильно верю, но все же переживаю. ] 16:21 [ нацухико-кун всегда раздувает из мухи слона, такова его натура, не вини его ] 16:23 [ мы тебя ждем в коридоре, он как обычно лезет за утешением, "страдалец". надеюсь, у тебя все хорошо. ] 16:25

[ все в порядке, меня не избили, у меня проклятие неуклюжести. люблю вас!! ] 16:28

[ рада слышать. ждём тебя. (: ] 16:28

___________________________________

___________________________________

Сообщения от неизвестного номера она открыла в последнюю очередь, их было всего два.

___________________________________

___________________________________

+81-3-15**-****

___________________________________

[ Ещë раз здравствуй. Очень жаль, что нам так и не удалось закончить тот разговор и разобраться с тем, ради чего я изначально вызывал тебя в учсовет... (( Если ты неважно себя чувствуешь, можем перенести это. Твоë здоровье сейчас в приоритете. Надеюсь, тебе оказали помощь. Хотя я сомневаюсь, что это возможно. ] 16:20 [ Это займëт всего пару минут. Можешь подняться к нам ненадолго, если нормально себя чувствуешь? Окно закрою, клянусь, никаких больше сквозняков. ] 16:23

[ господин президент, мы теперь на "ты"? （0-0） ] 16:30

___________________________________

___________________________________