сказка о духах, феях и смерти

в деревне почти не думалось, а сынмин думать устал — о бесконечных проблемах, о городской суете и падающем на плечи небе. пальцы, ломкие от бессилия, сжимали билет, будто бы он хрупкий, совсем хрустальный, будто это была последняя сынминова надежда. хотя, казалось, от чего он бежал? от экзаменов? от трудностей? быть может, от дробящего ребра одиночества? ким и сам не знал. не понимал, да и не очень хотел понимать, почему легкие в груди так сильно сдавливает гнетущий своей величиной и шумом город. почему в родном доме было так губительно, невыносимо и утомительно. хотя едва ли его можно было назвать родным. зато сынмин точно знал, что в деревне станет легче. всегда становилось. там, рядом с бабулей, даже дышалось всегда проще. на полу у горячей чугунной печки, в голове трещали лишь дрова, в старой кровати — так противно и назойливо жужжали комары над ухом, а в лесу за забором — шелестели лишь листья и трава, и иногда, совсем тихо, звенело что-то неуловимое, что-то совсем бесформенное и невидимое. но мысли — никогда. в деревне не было страха, не было обмана, крика и зла. почему-то все вокруг, будто волшебное, было всюду добрым и ярким. в деревне было по-настоящему хорошо, не то что в городе. кажется даже, что солнце тут было другое, луна иная, яркая и улыбчивая, и дождь тоже другой, теплый и приятный, грозы страшнее, а молнии цепкие и очень ловкие, так любившие заглянуть в окошко поглубже, за шторку, под самое одеяло. в деревне эмоции были ярче, страхи сильнее, но и борьба с ними отважнее. даже люди были другие: какие-то до смешного карикатурные, будто из мультиков, будто ненастоящие. в деревне все было по-другому, и сынмин скучал. просто до безумия сильно. особенно, конечно, по бабуле. по ее доброте и тёплому взгляду, по всем летним каникулам, проведенным вместе с ней, по запаху старого дома и по шарлотке с яблоками. бабушка всегда рассказывала маленькому киму добрые сказки про волшебных зверушек, необыкновенных существ и магию, живущую в лесу, который начинался прямо за их забором. сынмин всегда смеялся, прикрывая рот маленькой ладошкой и тепло улыбался старушке. — бабуль, ну какие духи? такого же не бывает! — прыскал он, уплетая бабушкины блины и пачкая щеки малиновым вареньем. — духи это все вымысел, папа рассказывал мне, что никаких душ не существует и после смерти, человек больше совсем-совсем не существует. — а ты больше папке своему верь. — трепала его по волосам женщина. — сам не видел, а с другими спорит! есть духи. и феи есть, и даже русалки. я когда была такой же маленькой, как ты, своими глазами все это видела. сынмин все равно не верил, но бабушке не говорил. не хотел расстраивать. иногда только внимательнее вглядывался в лес, когда замечал необыкновенное сияние, похожее на радугу в сухую погоду, или сильнее жмурил глаза, когда слышал какие-то голоса из самого леса по ночам. но, конечно, он знал, что это просто соседские дети вышли позабавиться, а блеск всего лишь игры воображения. и все же, сынмин это отрицать не мог — в деревне все было пропитано сказкой. было в ней что-то особенное, волшебное, такое, что никак не поддавалось сознанию сынмина. возможно, в воздухе и правда витала пыльца, искрящаяся на теплом летнем свету, таком, которого обычно не бывает в городе. и возможно что-то нечеловеческое, необъяснимое и абсолютно точно волшебное тянуло сынмина в деревню. тянуло туда, где они с бабушкой проводили каждое лето. ближе к лунному свету, ближе к теплу. ближе к лесу. остановка автобуса была, слава богу, достаточно близко к деревне, чтобы уже через пять минут ходьбы он был среди домов, старых и обветшалых, ни разу не изменившихся с того времени. хотя сынмин подумал, что было бы хорошо, если бы у него был велосипед, как в детстве, когда он колесил по землянистым дорогам, ловко лавируя между заборами и палисадниками. многие жители уже стёрлись из памяти, но некоторых обитателей ким все ещё помнил. в том доме, что с синими досками и красной крышей жила тетушка шин, она обычно угощала сынмина своим урожаем яблок и ежевики, которую он с внучкой старушки ел прямо с куста. в другом доме сынмин не знал хозяев, но точно знал, что живёт самый ласковый пёс на свете, а где-то по окрестностям, к слову, ходит ещё с десяток бродячих котов, которых он всегда щедро подкармливал, оставляя им под забором своего дома кусочки колбасы и самостоятельно наловленной рыбы. ещё чуть дальше был дом одной женщины, угрожающий торчащими из внешних облицовочных досок шипами гвоздей и отчего-то будто холодный, совсем неживой. когда-то снаружи был большой красивый палисадник, с крупными бутонами цветов, вьющимися лианами винограда и милым мальчиком среди кустарников. но в одно лето палисадник завял, а мальчика сынмин больше не видел. почему-то, тогда они с ним не особо общались, так что ким решил, что он просто перестал приезжать сюда на лето, вырос, наверное, разлюбил деревню. хотя, ким уверен, такое невозможно, деревня — что-то, своего рода, святое. по-своему незабываемое и все таки волшебное. и все равно, даже к тем обитателям деревни, которых сынмин не знал лично, но периодически видел, он все равно испытывал что-то теплое. особенно к тому мальчику. а палисадник умер быстро. видимо, ни родители, ни бабушка того парнишки не ухаживали за ним, так что уже на следующее лето там были только сухие торчащие из земли палки и совсем редкие цветы, однако все еще красивые, как напоминание об уехавшем мальчике. кроме домов в деревне была церковь, величественная, украшенная резными солнечными дисками, мозаикой вместо икон, выпуклыми, слепленными из глины, узорами на внешних стенах. внутрь сынмин заходил не часто, что-то отталкивало кима от каменного храма, где не было места природе, но там часто бывал его друг. чанбин сынмину много рассказывал, звал на службу и многие праздники, но мальчик лишь только отмахивался, выбирая остаться с бабушкой дома и слушать волшебные сказки, чем веселиться вместе со всей деревней. церковь стояла на отшибе, на границе у самого леса. на противоположной от нее стороне, чуть дальше, дойдя до конца улицы, был он. дом, в котором жила бабушка сынмина и в котором мальчик проводил каждое свое лето. сейчас сынмину двадцать два и последний раз он гостил здесь, честно говоря, давно. непозволительно давно. сынмин все ещё был уверен, что совершил преступление, когда перестал ездить сюда в пятнадцать, после смерти бабушки. тогда он не хотел ничего видеть, ничего, что могло бы хоть как-то напомнить о том, какой она была и как сильно он любил ее. так что идея поездки в деревню на шестнадцатом году жизни была задвинута в самый дальний угол. тот, в котором обычно живут монстры и кошмары, вспоминать которые не хочется. деревня была грёзами, можно сказать, воплощением его собственного маленького рая, но смерть бабушки перечеркнула все, даже самое хорошее, с ней связанное. без бабушки в деревне, думал тогда сынмин, не было ни счастья, ни волшебства, потому что никто кроме нее не верил. ни в фей, ни в духов, ни в русалок, ни в доброту. и все же не ездить в этот дом семь лет, на каждое предложение родителей маша головой и лепеча что-то про дела и учебу, — было глупо и, пожалуй, слишком по-детски. внутри дома все было так же, как он помнил. мебель старая, а полы скрипят, кажется, только громче прежнего. на стенах все ещё висят фотографии, в основном, сынмина. вот, ему три и он играет в песке у озера, вот, он пятилетний с соседской девочкой строит шалаш из веток, вот, ему уже семь и он показывает первую пойманную рыбу. а ещё были фотографии с бабулей: на одной он целовал ее в щеку, на другой они вместе читали книжку, а на третьей бабушка учила его вязать. увидев обветшалые воспоминания, внутри сынмина разлилось что-то до жути теплое и давно забытое. он мягко улыбнулся, проведя по одной из фотографий пальцем, но задержавшись всего секунду, пошел дальше вглубь дома, прогоняя подступившие к горлу слезы. сынмин шатался по крошечному дому минут пятнадцать, слишком много, чтобы осмотреть несколько полупустых комнат, но достаточно, чтобы скребущая под ребрами тоска, наконец, чуть-чуть отпустила. воспоминания возвращались словно порхающие бабочки, на секунду присаживающиеся на плечо и тут же скрывающиеся среди других таких же. мимолётных, почти забытых, но, наверное, самых драгоценных из всех, что когда-либо у кима были. зайдя в свою комнату, он видит ее почти такой, как оставлял в свое последнее лето. с плакатами и рисунками на стенах, корзиной с игрушками в углу и флуоресцентными звёздочками на потолке. единственное, что изменилось — это куча коробок на его полу и кровати. мама предупреждала, что они с отцом уже не в том возрасте, чтобы тащить что-то на чердак, а сынмин все равно не появляется в деревне, так что все коробки, скопившиеся за эти годы, сгружали в его комнату и теперь ему придется отнести их наверх самостоятельно. не то, чтобы сынмин сильно возражал, но, думалось ему, занятие будет не из приятных. выбрав одну, что полегче, он поплелся в коридор, где на потолке, черным квадратом с железной ручкой, располагался вход наверх. вообще-то, он даже не знал, что собирался оставить на чердаке на добрый десяток лет. весь бабушкин дом, от фундамента до смешного жёлтого флюгера, сделанного двенадцатилетним сынмином, был пропитан воспоминаниями и историями, которые бабушка не успела рассказать. но чердак… он похож на самый дальний уголок памяти, тёмный, в который никто почти и не хотел возвращаться — по большей части, потому что там не было ничего интересного. ребёнком, сынмину не разрешали туда лазить — опасно, а подростком он только заглядывал в захламлённую темноту и тут же спускался обратно в залитый тёплым светом коридор. в этом доме кимы жили давно, и чердак, вместе с пылью, собирал в себе отпечатки их жизней и историй. сынмин наклоняет голову, чтобы заглянуть в неплотно закрытую картонную коробку в руках. в ней, как он и ожидал, не было ничего необычного. детская одежда, какая-то бумага, исписанная от края до края, на дне от каждого шага звенели погремушки. наверное, в эту коробку родители собрали весь хлам, когда сынмин пошёл в школу и ему больше не нужно было всё это. с тяжёлым вздохом ким ступает на лестницу. вслед за распухшей коробкой на чердак просовывается темная макушка сынмина, а затем и его худые сгорбленные плечи. вокруг ужасно грязно и пыльно, а единственный источник света — небольшое окно между сводчатой крышей. по углам множество коробок, мешков и каких-то банок. в воздухе витают частички пыльцы, пыли вообще-то, но сынмин чувствовал в ней что-то магическое, что-то неестественно блестящее. ким осматривает один из углов чердака, приглядываясь, куда будет удобнее сложить коробки, а затем разворачивается к другому, переведя взгляд на груду хлама, которая там валялась. что-то быстрое, большое и, кажется, светло-голубое только что шмыгнуло за сложенные там мешки. сынмин уверен, что ему причудилось или он слишком быстро перевел взгляд, что глаза не успели привыкнуть к мягкому мраку. пока за мешками, с громким лязгом, не разбивается что-то, кажется, стеклянное. — эй.. — тихо зовёт ким, отталкивая подальше коробку и стараясь ухватиться за край дыры-входа, в которой он все ещё стоит по пояс. — кто там? в ответ — тишина. как и ожидалось. сынмину вдруг становится не по себе: поэтому родители вечно говорили ему, что на чердаке делать нечего? поэтому складывали лестницу первым делом, когда приезжали в деревню летом? — я тебя видел. выходи, я не обижу. — решается добавить он, хотя, кто знает? вдруг это что-то может представлять опасность? или вдруг, оно само нападет на сынмина первым? для надёжности ким все таки залезает на чердак всем телом, делая несколько неуверенных шагов в сторону мешков, пока не замечает голубую полупрозрачную макушку над ними. под его ногами при каждом движении надрывно скрипят доски, но что-то, что прячется за мешками, не издаёт ни звука. сынмин медлит несколько секунд, кусая губы. — тогда привет. — прямо из пола вдруг вырастает мальчик, до чёртиков пугая сынмина и заставляя отшатнуться в сторону, приземлившись на пол. он прозрачный и отливает голубым. сынмин, кажется, сошел с ума. вместо ног у него — что-то вроде хвоста, парящего в воздухе. мальчик, наверное, чуть младше сынмина, и выглядит, будто вышел из сказки. той, которую часто сынмину рассказывала бабушка. — меня чонин зовут. — ты кто такой? — повторяет сынмин, все ещё в шоке смотря на парящий из стороны в сторону вытянутый кончик его тела. — чонин. — мальчик вскидывает бровь, будто это совершенно обычное знакомство, и это сынмин тут ведёт себя странно. — а ты? — почему у тебя, прости, господи, хвост? — ким будто не слышит мальчика — чонина, то есть — и только большими глазами рассматривает его и каждую странность, которая у него есть. — ну, я ведь дух. у всех духов они есть. — чонин парит в воздухе, делая кувырок через голову, а затем демонстрирует сынмину полупрозрачные конечности. в ответ сынмин щурится в недоверии. чонину или собственному сознанию, он пока не решил. — ты, кстати, так и не ответил. — я.. господи, что за черт?.. — сынмин промаргивается, протирая глаза ещё раз, и встряхивает голову. — я сынмин.

***

чонин оказался забавным — таким непоседливым, улыбчивым и волшебным. сынмин невольно вспомнил тёплые вечера с бабушкой в детстве, все её рассказы о духах, светящейся у фей на кончиках пальцев магии и ярком солнце глубоко в лесу. она, должно быть, описывала тогда чонина, его улыбку, его смех и что-то в нём такое, что тянуло сынмина, как магнит. чонин, немного неловкий и болтливый, казался киму очаровательным. — я, знаешь ли, чуть не умер тут со скуки! — в какой-то момент вдруг заявляет он, — после того, как сбежал кот, даже не с кем стало поговорить. — кот? тут жил кот? — сынмин, теперь сидящий поближе к окну, заинтересованно хлопает глазами. — рыжий большой кот, — чонин разводит руками, и сынмин с недоверием хмурится. какой-то слишком большой получается кот, — ну, такой… громкий! и тут сынмин вспомнинает — как в детстве иногда слышал мяуканье на чердаке, скрежет когтей по дереву, как иногда в доме скрипели доски, когда никто не должен был ходить. ещё вспомнинает, как постоянно чихал в доме чанбин — друг из детства сынмина и страшный аллергик. родители и бабушка никогда не говорили про кота в доме, но может, они и сами не знали. — ого… — протянул сынмин, бесцельно возя сухой тряпочкой по мутному стеклу окна. наверное, чтобы отмыть его и снова увидеть отсюда лес за забором, ему понадобится целое лето, — а зачем ты тут вообще всё это время жил? — ну как же! — голос чонина звучит почти оскорблённо, — я вообще-то охраняю этот дом. кажется, полупрозрачный мальчик ужасно этим гордился. хотя при своей немного несуразной внешности, важно надуваясь, как воздушный шарик, он совсем не выглядел так, будто действительно мог что-то защитить. — зачем? — всё равно интересуется сынмин, пытаясь не засмеяться и не обидеть чонина, — у нас все калитки и двери были закрыты. — люди… — закатывает глаза чонин, будто сынмин виноват в этом. в чём-то. в том, что родился человеком и ничего не понимает, должно быть, — думаешь, от нечисти калитки защищают? — от какой ещё нечисти? — выгибает бровь сынмин, — нет у нас никакой нечисти! — потому что у вас есть я! — чонин показывает язык в ответ и гордо улыбается, — вот в других домах духов нет, знаешь что там творится? половицы скрипят, посуда бьётся… и вся семья болеет! — сказки рассказываешь, — хихикает сынмин, выдирая нитки из того, что раньше было его футболкой, а теперь превратилось в пылевую тряпку. — ты и про духов с феями так говорил, — замечает чонин, — когда бабушка тебе рассказывала. — а ты подслушивал? — сынмин подозрительно щурится, — это вообще-то неприлично. — а что мне было делать! — быстро оправдывается чонин, подлетая под самую крышу, — я услышал про лес и мне стало интересно, что люди про него говорят. — ах ты… — наигранно-обиженно тянет сынмин и запускает в чонина тряпкой. из неё, правда, получается плохой метательный снаряд, так что духу даже не приходится уворачиваться. — вот посидел бы вместо меня на чердаке пару лет… — бурчит чонин и спускается, продолжая наматывать круги, петляя между коробок и банок, нагромождённых друг на друга. — откажусь лучше, — ехидничает сынмин. между ними повисает тишина. она искрит магией и чем-то, что сынмин понять до конца не может. оно щекочет кончики пальцев, забивает голову странными мыслями и подначивает остаться на чердаке на целый день, расспрашивая мальчика-духа про волшебство. а чонину тишина, кажется, не страшна — ещё бы! если он действительно провел столько лет на чердаке совсем один. он совсем смелеет (или, может, наглеет) и, не стыдясь, летает кругами вокруг сынмина, рассматривает и пытается тыкать пальцами в щёки. там, где прозрачные руки духа касаются кожи, ким клянётся, что чувствует холод. но это не зимний мороз, трескучий и кусачий, нет. это больше похоже на влажный туман, на утреннюю росу, на что-то солнечное. лесное. — так, дух это типа… — начинает сынмин, когда чонин переключает всё внимание на коробку, которую он принёс с собой на чердак, — кто-то вроде домового, да? или призрак? неужели когда-то ты был живым? — я и сейчас живой! — снова обиженно дуется чонин. — и по-другому живым никогда раньше не был! сынмин удивлённо хлопает глазами и пытается даже извиниться, но чонин в ответ тихо хихикает, не потрудившись даже поднять на непонятливого человека голову. будь воля любопытного духа, и старые игрушки, которых внутри оказалось намного больше, чем сынмин думал, уже оказались бы на пыльном полу, только вот полупрозрачные руки проходят сквозь рукояти деревянных мечей и самодельные пиратские шляпы, и чем дольше ким наблюдает, тем, почему-то, больше хочет вспоминать, как весело и несерьёзно-волшебно было в детстве, как звонко звучал его и его друзей смех, будто руки чонина тревожат застывшее в игрушках время. — я дух, это совсем другое! — заявляет ян как что-то само собой разумеющееся, как будто простой человек может понять разницу, — домовые тут не живут, а призраки слишком грубые и недружелюбные. не то что я! сынмин, правда, не понимает, но ничего больше не говорит. конечно, духи, призраки, домовые — это всё не его ума дело. это всё далёкое, но почему-то родное, прямо как деревня, как воздух и солнце здесь, как забытый летний зной, которого сынмин так боялся в детстве, как само детство. — домовые… я даже не знаю, где тебе найти домового, — задумчиво тянет дух, наконец-то вылезая из коробки. он хмурится и чешет щёку, — и вообще-то нельзя искать домовых! это к неудаче. сынмин открывает было рот, чтобы что-нибудь спросить или поспорить, что домовых не бывает, ведь так говорил папа, но вовремя решает промолчать. духов, папа говорил, тоже не существует. — а если хочешь познакомится с призраками, сходи на кладбище, — продолжает чонин, — только имей ввиду, что они не любят показываться на глаза. духи намного дружелюбнее! — а вас… ну, духов, много? — осторожно интересуется сынмин, — ты сказал, в других домах их нет. — в деревне только я, — чонин кивает и падает на спину, распластываясь на полу, — а в лесу… наверное тоже мало. тех кого я встречал точно. дух хлопает в ладоши и сынмин даже удивляется на секунду, почему не слышит ничего. — в лесу? — вдруг переспрашивает сынмин и рассеянно крутит в руках старый деревянный кубик с нарисованными на нём буквами. его совсем старая игрушка, — в том, который за забором? — в нём самом! в волшебном, — и чонин как будто тоже что-то вспоминает. сынмин слышит в его голосе тепло, видит в его глазах чистую, волшебную любовь к лесу, больше, чем любовь к кому-то. это что-то абсолютное, большое и родное его сердцу, думает ким. волшебный лес… звучит внушительно. и так нереально, что сынмин думает, а не оказался ли он снова в двенадцати годах раньше? ему тогда было всего десять, а бабушка только начала рассказывать ему про всякое волшебное и не взаправду, а он не верил ей, смеялся и говорил, что не бывает такого. и сейчас, честно говоря, сынмин тоже верит с трудом. волшебный лес звучит как место из сказок, но почему-то киму становится интересно к этой сказке прикоснуться. хотя бы кончиком пальца. — что значит — в волшебном? я был там в детстве, но он совсем обычный, — спрашивает сынмин, а чонин вдруг смотрит на него так… по-волшебному, что, кажется, он начинает чувствовать. в лесу за забором что-то есть. дух не смёется, но чердак всё равно наполняется тихим звоном. человеческая наивность его забавляет. — ты ведь не ходил далеко. а магия, понимаешь, она всегда спрятана, — начинает чонин, и ким оказывается зачарован. его голосом и началом этой сказки, — за большим деревом с качелями начинается волшебство, но лес не всех пускает. людей — тем более. надо постараться, чтобы ему понравиться. сынмин угукает, кивает и много думает. конечно, он знает дерево с качелями. взрослые всегда запрещали убегать так далеко в лес, но однажды они с друзьями всё таки рискнули зайти дальше, туда, где листья на деревьях казались ярче, куда манило что-то загадочное и доброе к ним, маленьким и наивным. там были качели и цветы. сынмин только не помнит совсем, что было в чаще и почему они остались среди цветов и сочных ягод, почему лишь порезвились на маленькой поляне, сплели венки из необычных цветов и ушли. должно быть, лес их не пустил. должно быть, тогда за ними наблюдали духи, а не птицы и звери. — а мы там были, — делится с чонином сынмин, доставая из коробки с игрушками волшебную палочку: ветку, с которой бабушка когда-то грубо срезала кору маленьким ножиком, а маленький минни к концу на клей приладил деревянную звёздочку, — и играли в фей и колдунов. а они, оказывается, правда существуют… — расскажи! — встрепенулся чонин и оказался совсем близко, — я люблю сказки.

***

в старой деревне жили четверо ребят, весёлых, шумных и непослушных. только весёлыми, шумными и непослушными не всегда были просто ребята — иногда вместо них по деревне бегали пираты, иногда — супергерои из старых фильмов с кассет, иногда они были космонавтами и даже учёными. и было что-то общее между всеми героями, что бороздили просторы местного озера и пугали соседских котов громкими криками: четверо бесстрашных ребят, сынмин, рюджин, чанбин и черён, и их бесконечные приключения. в них всегда было что-то особенное. не такое, как с другими местными ребятами. сколько бы ни пугали их взрослые, сколько бы ни сбегали из самодельных логов, визжа, потому что испугались хруста сухих веток, — их все тянуло в лес. глубже и глубже по петляющим тропинкам, через густые заросли орешника, под тень массивных дубов и колючих елей. они уходили играть рано-рано утром, тихо, чтобы никто из их родственников не услышал, отодвигая расшатанную доску в заборе одного из дворов, что находился ближе всего к невидимой границе. они бежали поглубже в чащу, туда, где интереснее всего, куда не любили заходить взрослые. они возвращались уже к обеду. с разбитыми коленками, ободранными до крови локтями, испачканными штанами и майками, все время с новыми дырками и, обязательно, довольными улыбками до самых ушей. вместе с этим ребята приносили домой истории, кто-то — про жутких хруст, слышимый за деревьями, кто-то — про доброго лешего, что показал дорогу до новой полянки с дикой земляникой. но всё же было одно, что пугало бесстрашный отряд пиратов-героев-космонавтов. оно пряталось в лесу, там, куда взрослые строго-настрого запретили ходить и где всё было другое. необычное, и от того страшное. но всё необычное нужно исследовать, а если притвориться колдунами и феям, идти по запутанным тропинкам становится не так страшно. и четверо ребят, вооружённых волшебными палочками и плащами из простыней, однажды пересекли невидимую границу, где лес меняется. незаметно, но что-то странное, клубящееся в воздухе, забилось здесь в нос и заставило ветки с деревянными звёздочками на концах светиться почти по-настоящему. в тот день четверо ребят, притворяющиеся, будто тоже коснулись магии, подошли к границе волшебного леса. их встретило большое дерево с качелями, поляна, цветы на ней, необычно яркие и такие большие, несколько кустов с ягодами, сочными и сладкими, плотная стена из деревьев впереди. дальше лес их не пускал. массивные ветви будто толкали их в спину, твердили: «ну же, вам тут не место», из-за стволов на них смотрели духи и настоящие феи. и всё это было такое… необычное, будто чудной сон, слишком яркий, слишком нереальный, просто слишком. однажды четверо ребят и правда коснулись магии: цветов, которые она вырастила, вдохнули воздух, тёплый и тоже совсем капельку волшебный. однажды четверо ребят и сами на пару часов стали жителями этого красивого и местами страшного леса. но лес их не пустил. массивными ветвями развернул и вывел по петляющим тропинкам, сдёрнул с плеч мантии-простыни, отобрал самодельное волшебное оружие. оставил только одну палочку, подарив ее колдуну сынмину-отважному. должно быть, на память, а может, запомнил и сам.