Реверсия

      Ледяные капли обжигают бледную как полотно кожу. Сколько он уже стоит под дождем? Почему вообще под ним стоит?.. Скарамучча медленно, точно в бреду, окидывает взглядом свои руки, заостряя внимание на каждой костяшке, каждой черточке на ладони. Все кажется таким странным и… не совсем реальным. В ушах раздается звон колоколов. Рядом церковь?.. Юноша растерянно оглядывается. Вокруг стоит плотный, напоминающий тенёту воронкового паука непроглядный туман. Кажется, если сделаешь шаг, то неминуемо провалишься в пропасть.       — Ты ничтожество, — опасливый взгляд неожиданно сталкивается с гнетущим безразличием в до боли знакомых кроваво-красных глазах.       Скарамучча сглатывает вязкую слюну, пытается отступить в тень, но той и в помине нет — все пространство вокруг него открыто как на ладони. Туман — иллюзия?… Он все равно продолжает пятиться на негнущихся ногах: куда угодно, к кому угодно, зачем угодно, лишь бы подальше от этого человека.       — Леность, трусость, чувствительность — вот и все, из чего ты состоишь. Твоя мать была права в своей жизни лишь раз, лишь в одном: ты слаб. Безбожно слаб, — продолжает тянуть бесстрастный, почти механический мужской голос.       — Какого черта ты здесь делаешь?… — шепчет Скарамучча одними губами и тут же, спотыкаясь о воздух, падает на колени. Затравленно смотрит на приближающуюся опасность подобно загнанному в вольер животному. На это мужчина только криво усмехается, качая головой.       — Скажи, тебе никогда не хотелось исчезнуть? Я пытался сделать из тебя человека, но ты оказался просто… неисправным механизмом. Каково это — быть таким не-спо-соб-ным? — отчеканивает последнее слово он, а затем наклоняется, грубо хватая Скарамуччу за подбородок, чем буквально вынуждает того смотреть в стекленеющие от ледяной злобы глаза.       — Хватит! Замолчи! — крик срывается с обветренных губ и тут же тонет в пространстве, точно в вакууме.       — …Имея столь многообещающие гены в своем кариотипе, ты умудрился развить самые бесполезные из них. Для меня, как, прежде всего, ученого, это весьма прискорбно осознавать…       Скарамуччу трясет. Так сильно трясет, что зубы стучат друг об друга, вызывая противный скрежет. Холодно… Почему так, черт возьми, холодно? Юноша изо всех сил пытается пошевелиться, но жесткая хватка напрочь лишает этой возможности. От безысходности он скашивает глаза вниз и с ужасом замечает, как грудь и плечи начинают оплетать тяжелые цепи, плотно стягивая худое тело.       — Пожалуйста, нет…       Он не просит — умоляет, и от этого делается только хуже. А проклятый дождь все усиливается, принося болезненные ощущения от каждой капли, ударяющейся о кожу. Скарамучча не может вырваться из этого порочного круга, просто не в силах. Он, и правда, слаб. Цепи впиваются в напряженные от разрастающегося страха мышцы, передавливают вены, мешают кровотоку. Внезапно шальная мысль посещает затуманенный разум, вызывая почти истерический смех: это вовсе не дождь. Потому что Скарамучча вовсе не на улице.       — Ты разочаровал меня, сын.       Звон колоколов нарастает, разрывая барабанные перепонки. Туман — обманчивый, как и все вокруг — рассеивается, и замутненный взгляд улавливает до боли знакомые очертания отцовской лаборатории. Губы предательски дрожат, расплываясь в нервной, почти сумасшедшей улыбке. Ничего не кончено. Он снова здесь. Снова в чем-то провинился.       Его снова нужно исправлять…       Но чужие ледяные пальцы исчезают с подбородка так же резко, как и появились ранее. Вместе с ними исчезает и их обладатель, оставляя за собой лишь хриплый голос, разбивающийся эхом о призрачные стены:       — Ничего-ничего, у нас с тобой еще все впереди. Я просто подожду тебя на той стороне. У меня очень, о-очень много времени, ха-ха-ха…       Юноша резко сел на кровати, судорожно оглядываясь по сторонам.       Отлично, просто превосходно. Это уже одиннадцатый по счету раз за неполный месяц, когда Скарамучча просыпался, срывая голос, потому что во снах всегда являлся он. Он, разрушивший личность собственного ребенка до основания, сломавший каждую метафорическую косточку его бренного тела, сжегший саму душу и построивший на этом пепелище нечто, лишь отдаленно напоминающее человека… Отличное описание было бы для вселенского антагониста, не будь это описанием его собственного отца — доктора медицинских наук Иль Дотторе. «Упокой Архонты его душу», — обязательно добавила бы сейчас их горничная, по совместительству его гувернантка, и перекрестилась, но та, слава этим же самым Архонтам, осталась в Снежной вместе с их ныне пустующим особняком.       В общем-то, да: папаша окочурился уже полгода как, — авария на производственном участке в химическом отсеке или что-то вроде того — и Скарамучча обязательно чувствовал бы себя самым счастливым человеком на свете, если бы у него осталась потрясающая возможность испытывать это самое счастье. Воистину, иронично: Дотторе настолько морально искалечил своего сына, что тот даже его смерти порадоваться не может.       Юноша устало поморщился. В голове все еще звенели зловещий смех и колокола, чтоб их… Погодите-ка, колокола? В Инадзуме? Мысли понемногу прояснились, и Скарамучча напряженно вслушался в звуки за окном. Ну конечно.       Разумеется.       Он в который раз за этот месяц проклинал себя за то, что не проверил, в каком именно районе ему собирались покупать квартиру.       После торжественных похорон горячо любимого отца Скарамучча все же закончил первый курс исторического факультета в Снежной. Он ненавидел эту страну, ненавидел дом, в котором вырос, и улицы, по которым никогда не имел возможности нормально пройтись, но при жизни Дотторе никакого права выбраться оттуда не имел. Смерть последнего подарила потрясающую возможность распрощаться с этой ледяной пустыней и попытать счастье в Инадзуме — месте, где он родился, и откуда при разводе с женой быстро забрал его отец. Собственно, жена-то и купила квартиру.       В смысле, мать.       В смысле, Райдэн Эи.       Женщина, которой был настолько безразличен собственный сын, что за двадцать лет она ни разу не написала и не позвонила, чтобы узнать: а как он там, собственно, вообще поживает? Ну да ладно, на это Скарамучче было плевать с высокой башни. У него не было и не могло быть никакой привязанности к человеку, чью внешность он знал только по одной потертой фотографии из «семейного» альбома. По крайней мере, ему нравилось так думать.       Когда персонал поместья был распущен, а экзамены за первый курс — сданы, Скарамучче неожиданно позвонили и сообщили, что мать — ого, вот это новости, она, оказывается, все еще жива — присмотрела ему квартиру поближе к новому университету, в который тот уже подал документы. Скарамучча не утруждал себя мыслями о том, как эта женщина вообще узнала о его намерениях переехать в Инадзуму. Если ей внезапно захотелось откупиться недвижимостью за двадцать лет отсутствия в жизни сына, то почему бы этим не воспользоваться, не так ли? Поэтому он, недолго думая, собрал пару сумок из своих немногочисленных вещей, распрощался с ненавистной гувернанткой, что все это время «помогала» с его воспитанием, сел в самолет и был таков.       Теперь же, обустроившись на новом месте, Скарамучча познал все прелести передачи кому-либо ответственности за важные решения. Квартира была хоть и просторной, обставленной дорогой мебелью, снабженной всем необходимым и даже больше — находилась в самом центре города со всеми из этого вытекающими последствиями: шум машин, непрекращающийся гомон толпы и прочие звуки «жизни» были теперь вечными спутниками для новоиспеченного инадзумца. Но что уж тут теперь поделаешь?       Проведя подрагивающей рукой по волосам, Скарамучча все же поднялся с кровати и приблизился к окну. Резко раздвинув шторы, он взял сигарету из лежащей на подоконнике пачки, поджег ее и с раздражением вперился взглядом в невысокое здание прямо напротив.       «Музыкальный центр. Обучаем игре на фортепиано, лире, цитре, барабанах…».       Ах, вот оно что.       Барабаны. Чертовы барабанщики с их чертовым желанием играть на чертовых барабанах. То-то звон даже во сне казался таким странным — неудивительно, что воспаленный мозг переврал восприятие мерзкой какофонии из лир, цитр и прочего на что-то более мелодичное вроде знакомых колоколов.       День только начался, а Скарамучча уже мечтал кого-нибудь убить.

༺ ◦ ༻

      Спустя несколько часов, стоя в одном из кабинетов главного университетского кампуса, Скарамучча понял: мучительные ночные кошмары — просто самое настоящее развлекалово по сравнению с тем, чем он занимался прямо сейчас.       — …Помимо вышеперечисленного вам также необходимо предоставить любой документ из предыдущего учебного заведения, подтверждающий тот факт, что вы успешно сдали все нужные дисциплины первого курса, после чего вы можете…       — Послушайте, — перебил Скарамучча, изо всех сил стараясь расслабить лицевые мышцы, но дергающийся глаз все же выдавал его нарастающее с каждой новой репликой раздражение. — Госпожа Сангономия Кокоми, верно? — уточнил он, смутно припоминая имя ректора, указанное на сайте университета.       — …Продолжить обучение здесь… кхм. Да, все верно.       Было видно, что девушка — женщиной ее назвать язык бы не повернулся, слишком уж молодо та выглядела — слегка удивилась этой неприкрытой наглости, но все же смогла сохранить спокойное выражение лица, за что Скарамучча, на самом деле, был ей очень благодарен. Вопреки своему весьма скверному характеру, выработанному со временем высокомерию и повышенной раздражимости, он не был сволочью.       Общение с людьми давалось ему с трудом, потому что большую часть жизни Скарамучча провел в четырех стенах своей комнаты, изучая всевозможные учебные и неучебные дисциплины, которые ежедневно подсовывал ему отец. В погоне за нездоровым желанием сделать из своего сына чертово совершенство, Дотторе ограничивал ребенка в социализации и успешно внушал, что люди — «недостойные внимания существа», так что не стоит даже растрачиваться на глупости вроде общения и выстраивания любого рода отношений с ними.       — Я уже отдал все необходимые документы приемной комиссии. Вам же нужно просто подписать мое заявление. Давайте не будем тратить время и опустим формальности, — губы растянулись в улыбке, но, кажется, вышло как-то уж совсем криво.       Н-да. Отличное знакомство с новым ректором, лучше просто не придумаешь.       Получив все-таки заветную подпись, Скарамучча практически вылетел из кабинета под чужим растерянным взглядом. Стремительно он сбежал вниз по лестнице, миновал несколько пролетов и, заприметив выход во дворик, предположительно служащий местной «курилкой», нетерпеливо ворвался туда.       Наконец-то.       Наконец-то со всей этой бюрократией покончено, ему больше не нужно таскаться по бесконечным коридорам в поисках тети, которая должна позвать еще одну тетю, чтобы та передала что-то дяде, который найдет тетю, занимающуюся вопросом, который — о, неужели — и интересовал Скарамуччу. Дурдом каков он есть. Вытащив из кармана брюк изрядно помятую пачку, юноша достал последнюю сигарету и уже собрался ее прикурить, как вдруг… с досадой осознал, что зажигалка-то осталась дома у окна.        «Архонты, за какие грехи…»       — Не это ищешь?       Скарамучча вздрогнул и резко поднял голову.       Первое, что бросилось в глаза — спасительная зажигалка: огонек, спрятанный за тонким слоем пластика и металла, результат первого костра неандертальцев, подарок Прометея человечеству, в конце концов. Второе — тонкие белоснежные пальцы, невесомо держащие предмет. Третье… ох, вот же… Алые глаза с насмешливым прищуром глядели прямо в душу. В памяти засверкали знакомые образы из недавнего сна, да что уж там, из большей части жизни, и внутри тут же все похолодело.       — Надеюсь, я угадал? Иначе это довольно неловкая ситуация, — незнакомец усмехнулся, слегка склонив голову.       Так… Скарамучча быстро заморгал, беря под контроль остатки трезвого рассудка. Перед ним, по-прежнему держа зажигалку в руках, стоял светловолосый юноша примерно его роста и очаровательно улыбался одними уголками губ. Преобладающий алый оттенок в одежде был подчеркнут такой же алой прядью чуть выше челки и… ладно, глаза тоже, и правда, были алыми, ему не померещилось.       Скарамучча неловко мотнул головой, окончательно придя в себя:       — Да, ты угадал. Спасибо.       Быстро прикурив сигарету, он вернул вещь незнакомцу и с наслаждением затянулся. Лучшая секунда за последние несколько часов с примесью эмоциональных качелей, потрясающе. Светловолосый юноша, тем временем, неторопливо отошел в сторону и прислонился спиной к стене, чтобы, очевидно, вернуться к прежнему занятию — любованию еще по-летнему чистым безоблачным небом. Тонкие пальцы, что так привлекли внимание Скарамуччи, покоились на уголках карманов брюк, явно не пробираясь внутрь за сигаретами, папиросами, трубкой или… что там вообще нынче курила инадзумская молодежь?       — Это, конечно, не мое дело, но ты что, пришел в курилку видами местными полюбоваться? — не удержался от язвительного комментария Скарамучча, весьма ненавязчиво намекая на то, что они, вообще-то, во дворе-колодце, и из особенных видов здесь разве что окна да двери в подсобные помещения.       — Да, — легко отозвался незнакомец и прикрыл глаза, явно наслаждаясь прямыми лучами полуденного солнца. — Мне просто нравится это место. Я не курю сигареты.       Скарамучча недоверчиво выгнул бровь:       — А зажигалка тебе, в таком случае, для чего — сварить ужин или сжечь город?       — Может, и для того и для другого? — вторили ему, тихо усмехнувшись. — В конце концов, все волшебство начинается с огня. Так почему бы не иметь его при себе?       Скарамучча недовольно поджал губы. Книжки, значит, умеем цитировать. Мило. Он снова посмотрел на своего внезапного словесного оппонента, на сей раз стараясь придраться зацепиться за различные детали чужого внешнего облика: все же внимательность — его конек, с подобным детством и не такие внутренние качества разовьешь.       Незнакомец, как уже было замечено ранее, имел совсем светлые волосы, и все же их оттенок был теплее пресловутого бумажного листа, на солнце даже отливал золотистым. Кожа достаточно бледная, хоть и не обделенная здоровым румянцем на щеках… И никаких синяков под глазами — в отличие от Скарамуччи, тот явно высыпался. Острый взгляд скользнул ниже, подмечая, что незнакомец явно любил классический стиль одежды: легкие на вид брюки бордового оттенка, светлая рубашка с кленовыми листьями, будто вручную вышитыми ярко-красными нитями, и перчатки без пальцев. Вроде ничего необычного или стоящего особого внимания, хотя…       — Тебе никогда не говорили, что пялиться на других людей — неэтично, друг мой?       Скарамучча чуть не подпрыгнул на месте. Каким таким волшебным образом этот самодовольный тип с явно приклеенной к лицу улыбкой мог заметить, что на него смотрели, если стоял вот уже несколько минут, зажмурившись от слепящего солнца?       — Кхм, «волшебство»?… Знаешь ли, не всякий огонь есть свет, ибо свет — истина, а огонь может быть вероломным, — решив проигнорировать последний вопрос, Скарамучча парировал предыдущую цитату и самоуверенно сложил руки на груди, уже из принципа продолжив «пялиться».       — Неплохо, — неожиданно похвалил юноша и наконец открыл глаза, с улыбкой повернувшись к своему собеседнику, — вот только…       Значение этого словесного поединка резко возросло в своих масштабах для привыкшего во всем побеждать Скарамуччи. Внезапный дух соперничества, взращенный с раннего детства, вспыхнул, щекоча нервы и заставляя думать с удвоенной силой. Где он просчитался? Ошибся в порядке слов? Нет, точно нет, он даже помнил, на какой по счету странице была эта цитата в романе…       Тогда что «вот только», черт бы тебя побрал?!       Незнакомец будто читал чужие мысли, потому что образовавшаяся тишина вдруг прервалась мелодичным смехом. Склонив голову, он полушепотом произнес:       — Вот только и «волшебство» — не всегда есть «свет».       Скарамучча так и остался стоять на месте, с дотлевающей между пальцев сигаретой. Пораженно он смотрел в сторону, где еще несколько секунд назад находился таинственный юноша, и задавался совершенно несвойственным для себя вопросом:       «Я что… кому-то проиграл?»