Реверсия

      Первый день новой университетской жизни начался с того, что Скарамучча почти опоздал на пары. И тут стоит отметить, — подобной оплошности поспособствовало несколько серьезных факторов.       Во-первых, вместо положенных семи тридцати утра будильник прозвенел в половину девятого, чем вынудил юношу засомневаться в собственной адекватности. Потому что, знаете ли, когда ты внезапно перестаешь различать цифры и стрелки, на них указывающие, стоит задуматься, а не первый ли это признак шизофрении.       Во-вторых, от кипятка внезапно треснула стеклянная кружка, которая, между прочим, была единственной емкостью для чая в этой дрянной квартире. Скарамучча понятия не имел, каким образом такое толстое стекло могло расшириться настолько, чтобы лопнуть под давлением высокой температуры, но был благодарен Архонту чашек, если тот вдруг существовал, за то, что хотя бы не ошпарился.       Ну и, в-третьих, он прожег утюгом рубашку. Буквально прожег, потому что от количества заклубившегося дыма сработал пожарный датчик.       Да, стоило бы внести ясность — к самостоятельной жизни Скарамучча не был приспособлен совершенно. Всю его сознательную жизнь бытовыми вопросами, вроде стирки и глажки вещей, готовки еды и прочей малоинтересной дребеденью, занимались специально обученные люди: уборкой — уборщицы, готовкой — повара и дальше по списку. Поэтому, оставшись один на один со всеми этими делами, Скарамучча перескочил стадию отрицания и сразу перешел к торгу, всерьез задумавшись нанять персонал в самое ближайшее время.       Потом наступили стадии гнева и депрессии, где он под девизом: «я что, идиот, чтобы не справиться с такими простыми вещами?» — целых две недели стирал одежду без специальных средств и искренне недоумевал, почему в итоге она всегда оставалась недостаточно чистой.       Сейчас же, стоя под ледяными брызгами воды и слушая завывания пожарной сирены с потолка, Скарамучча с подергивающимся глазом совершенно четко проходил «принятие».       Но несмотря на утренние приключения, в аудиторию он вошел ровно в девять, не без раздражения подметив, что таким пунктуальным оказался далеко не единственный: большая часть парт была занята переговаривающимися студентами. Минуя несколько рядов, Скарамучча сел в свободный угол и устало зевнул. День явно обещал быть долгим.       — Доброго утра, дорогие студенты, — с легкой улыбкой на губах поприветствовал вошедший в аудиторию мужчина лет тридцати в белоснежном, идеально выглаженном костюме и с серебристым кейсом в руках. Обведя присутствующих взглядом, он вдруг замер, и вежливая, намертво приклеенная к губам улыбка стала еще шире. — Каэдэхара Кадзуха, какой приятный сюрприз. Не ожидал, что вы почтите меня и мой предмет своим присутствием второй год подряд.       Скарамучча без особого интереса перевел взгляд на этот самый «сюрприз» и тут же досадливо закусил губу.       «Серьезно? Опять ты?»       — Я просто не мог иначе, господин Камисато. Философия в вашем исполнении — незаменяемая дисциплина, — откликнулся на обращение к себе вчерашний таинственный незнакомец, склонив голову в знак почтения.       «Ну конечно, мало того, что ты с моего курса, так и пары у нас смежные, просто потрясающе», — Скарамучча закатил глаза, заметив очертания улыбки на чужом профиле.       После не такого уж очевидного, но все же проигрыша на вчерашних спонтанных литературных дебатах он вполне четко осознал, кого будет считать врагом номер один весь последующий учебный год. Отлично, имя есть — осталось достать фотографию этого всезнайки, купить дартс с дротиками, и ежедневный вечерний досуг обеспечен… Кхм, по правде сказать, Скарамучча и сам не совсем понимал, откуда в нем взялось столько внутренней злобы к человеку, с которым он провел от силы пять минут времени. Этот Кадзуха даже дал ему воспользоваться своей зажигалкой, к тому же не болтал лишнего… Вообще-то, если уж совсем начистоту, тогда Скарамучча сам начал злополучный диалог.       Возможно, дело было в том, что для человека, которому всю жизнь вдалбливали в голову мысль: «Если кто-то так же умен, как и ты, то ты глуп» — интересный переброс фразами из книг означал буквально следующее: «Смотри-ка, а ведь ты не такой уж и особенный».       И с этим стоило считаться.       Возвращаясь к паре, она… проходила довольно нудно. Скарамучча с первых минут понял, что по изучаемой теме читал материалы еще в школьные годы, — все же философская антропология являлась неким базисом, на котором строился весь этот кирпичный домик из сущности человеческого бытия — а потому последующий час планировал просто смотреть в окно, будучи погруженным в свои мысли. Периодически возвращаясь к реальности, он бросал косые взгляды в сторону обладателя алых глаз.       Тот был окружен со всех сторон друзьями — к этому выводу Скарамучча пришел довольно быстро, подмечая, как те то и дело поворачиваются, перегибаются через столы или в, конце концов, просто наклоняются к парню, шепча тому что-то, очевидно, очень забавное, потому что тихие «хи-хи» то и дело разбивали серьезный настрой лекции. Особенно среди всех выделялась шумная русоволосая девушка, очередная фанатка красного — это что, какой-то опознавательный знак? Может, у них тут целая секта любителей вырвиглазных оттенков? Она сидела по левое плечо от Кадзухи и никак не могла прекратить ему что-то говорить, активно жестикулируя при этом перебинтованными руками.       — …Я охотно верю, что вы рассказываете поистине интересные истории, Ёимия, — вдруг прервал свою лекцию преподаватель и, сощурив глаза, хитро улыбнулся. — Но не лучше бы это делать вне аудитории? К тому же, раз уж вы обратили мое внимание на себя, не расскажете ли нам об основных принципах философской антропологии?       Скарамучча почувствовал, как злорадная улыбка медленно растянула его губы. Девчонка точно не сможет ответить, он готов сделать на это ставку в размере тысячи моры, а то и двух. Ёимия — а это и впрямь была та самая любительница красного — тут же растерянно замолкла, и Кадзуха наклонился к ней в до смешного очевидной попытке дать подсказку на столь «сложный вопрос».       — Ч-человеческое бытие есть бытие… бытие сознания? — скорее спросила девушка и тут же неловко хихикнула, едва заметно поведя плечами.       Архонты, если этот Кадзуха общается с такими особами, может, не такой уж он и умный? Что за детский сад… Скарамучча цокнул языком настолько громко, что на него обернулась добрая половина аудитории.       — Осознанное, — мягко поправил студентку Камисато и тут же перевел заинтересованный взгляд на дальние столы. — Прошу прощения, судя по вашей реакции, вы можете рассказать об остальных принципах?       Об остальных принципах? Ха. Если бы у Скарамуччи был подготовлен на такой случай фирменный злодейский смех, он бы обязательно им сейчас воспользовался. Для человека с его уровнем знаний подобные спонтанные вопросы были все равно что цветочный нектар для бабочек — самый лакомый и вполне ожидаемый десерт, а потому…       — Человеческое сознание есть самосознание, — четко и с расстановкой начал Скарамучча, упиваясь удивленными перешептываниями зевак с передних столов. — Человеческий опыт есть опыт практической активности… — надменный взгляд скользнул в сторону парочки в красном, после чего его обладатель практически по слогам завершил перечисление пунктов: — Модусом человеческого существования является возможность.       Алые глаза встретились с ледяными синими и… буквально заискрились восторгом, отчего вмиг опешивший Скарамучча рвано вздохнул. Как это понимать? Кадзуха был доволен? Рад, что тот смог ответить на поставленный вопрос, еще и так играючи, ведь его не смогли подловить неожиданным обращением… Да какого черта?! Неужели эту маленькую борьбу за интеллектуальное первенство желает вести только он сам…       — Отлично, просто превосходно, — вернул к реальности спокойный голос преподавателя. — Не подскажете ваше имя?       — Скарамучча. Мое имя — Скарамучча.       Юноша был готов поклясться собственным достоинством, что на мгновение, всего на одно жалкое мгновение, но увидел… В чужих глазах все-таки загорелся азарт.

༺ ◦ ༻

      Спустя пару часов, сидя на скамейке в небольшом сквере при университете, Скарамучча наблюдал за снующими туда и обратно студентами. В голове была пустота. В руках, к сожалению, тоже, ведь сигареты закончились еще вчера, а новую пачку он так и не успел купить.       Под ноги, закручиваясь в своем последнем вихре, упал кленовый лист с уже пробивающимися золотистыми прожилками. Ему явно рано было срываться с ветви: черешок еще совсем плотный и зеленый, несмотря на небольшое потемнение у краев. Но он все равно сорвался… Скарамучча на несколько мгновений замер, засматриваясь на результат цикличности природы, и не заметил, как память утянула его в свои мрачные глубины…       — Что с ней такое?       Совсем еще маленький мальчик печально смотрит то на мужчину рядом, то на бездыханное тельце фиолетового ибиса. Прекрасная некогда птица с изумрудными крыльями теперь лежит на тротуаре с неестественно выгнутой шеей и стеклянными глазами, уже подернутыми мутной пленкой.       — Умерла, — звучит откуда-то сверху сухая констатация факта. — Надо сказать садовнику, чтобы это унесли отсюда.       Грустно. И почему-то очень холодно где-то в области грудной клетки. Значит, птица больше никогда не взлетит? «Умерла» — это навсегда? А если бы она не умирала… никогда. Такое возможно? Мальчик нервно теребит край собственной рубашки и настороженно смотрит наверх в поисках ответов на неозвученные вопросы, но так и не находит их на чужом беспристрастном лице. Высокий мужчина в тяжелом черном пальто больше не удостаивает взглядом ни ребенка, ни мертвую птицу. Его тусклые алые глаза неподвижно смотрят куда-то вдаль, за линию горизонта.       — Ты тоже однажды умрешь, отец?       Тишину разрезает хрипловатый, но внезапно искренний смех. Его обладатель медленно опускается на колени, чтобы сравняться в росте с вопрошающим, и вглядывается в полные тоски синие глаза. Такие светлые, кристально-чистые, подобные воде из растаявшего айсберга… Разве капля крови может сделать их грязнее? Тяжелая рука опускается на хрупкое, точно кукольное плечо и сжимает его почти заботливо.       — Обязательно, — губы растягиваются в загадочной улыбке. — Смерть — это неизбежное действо, необратимый процесс, постигающий каждое живое высокоорганизованное существо. Если ты дышишь, растешь, развиваешься, движешься… Если ты живой, значит однажды обязательно перестанешь таковым быть.       Мальчик поспешно мотает головой, хмурится и с вызовом заглядывает в мерцающие лукавством глаза:       — Тогда я не хочу быть живым.       — Ха-ха, любопытное желание. Обещаю, я подумаю над тем, как правильно его воплотить…       — Привет.       Скарамуччу резко выдернул из самых дальних уголков сознания чей-то мягкий и уже знакомый голос. Юноша быстро заморгал в попытке поскорее избавиться от мрачных картин, вереницей проносящихся перед глазами, и спешно повернулся к источнику звука.       Ох.       Окруженный золотой листвой, будто в потоке невидимого ветра, Кадзуха сидел в паре десятков сантиметров от него, расслабленно откинув голову на спинку скамьи. Открытая поза и безмятежная улыбка так ярко контрастировали с ссутулившимся под давлением мыслей хмурым Скарамуччей, что это выглядело почти комично. Будто кто-то намеренно посадил этих двоих рядом, чтобы продемонстрировать человека познающего, мыслящего, чувствующего и… существа, пытающегося этому всему научиться. Отчего-то Скарамучча зацепился взглядом за чужой кадык, едва заметно натягивающий белоснежную кожу.       Интересно, продолжит ли тот так очаровательно улыбаться, если он резко сожмет его тонкую шею?       — Ну здравствуй, — все же решил ответить Скарамучча, недоверчиво сощурив глаза. — Ты не находишь странным факт, что для такого огромного и многолюдного места мы слишком часто друг друга встречаем?       Кадзуха тихо рассмеялся, отрицательно покачав головой.       — Не нахожу. Я думаю, если два человека все время встречают друг друга, то это судьба.       Судьба. Какое отвратительное слово. Жестокое, всеобъемлюще патовое, разбивающее любые надежды на вариативность исхода. Предрешенность событий пугала до белеющих костяшек на сжатых в кулаки пальцев. Если «судьба» существует на самом деле, то юноша не прочь выбить ей пару зубов на досуге. В любом случае, так откровенно и просто разбрасываться подобными понятиями может только безжалостный глупец. А потому Скарамучча плотно сжал губы, резко отвернувшись, словно от пощечины.       — Расслабься, я просто шучу, — поспешил успокоить собеседника Кадзуха, заметив расцветший, почти болезненный румянец на чужом бледном лице, и в примирительном жесте поднял руки. — Я искал тебя намеренно, чтобы предложить вместе поработать над проектом по философии. Господин Камисато уже вывесил учебный план на семестр, и меня заинтересовала одна тема.       Скарамучча несдержанно закатил глаза и вновь перевел взгляд на чужое довольное, до жути дружелюбное выражение лица.       — Очень рад, но я-то здесь причем? — он наклонился к юноше и театрально вздохнул: — А-а… кажется, я догадываюсь. Тебе просто надоело заниматься благотворительностью, вытягивая свою шумную подружку с уровня начальной школы на средний? Или, может быть, ты так утомил друзей своей нескончаемой доброжелательностью, что они и сами отказались работать с тобой? Или…       — Или мне просто интересно попробовать поработать именно с тобой.       Скарамучча впал в самый настоящий ступор. Вглядываясь в умиротворенное, почти блаженное выражение лица, он просто не верил своим ушам. Мало того, что его издевательства и остроумные колкости игнорировали уже в который раз, так еще и продолжали гнуть свою линию с дурацкими предложениями.       «Ох, значит, хочешь со мной поработать? Ха. Да я с тобой так поработаю, что ты будешь умолять весь ректорат перевести тебя в другую группу. Обещаю, я сотру твою миленькую улыбочку и заставлю сожалеть о своем несгораемом дружелюбии, или что это у тебя такое…»       Мыслительный процесс внезапно прерывался, потому что Кадзуха низко-низко наклонился к ногам Скарамуччи, минуя как минимум двадцать барьеров личного пространства, чем вызвал у последнего самое настоящее алое безумие на лице. Не замечая чужого смущения, он взял в руки тот самый кленовый лист с золотыми прожилками и, легко перебирая заостренные края пальцами, принялся складывать из него что-то небольшое и замысловатое. Закончив, Каэдэхара протянул свое творение Скарамучче и… Черт возьми.       В чужих руках лежала маленькая кленовая «птица» с расправленными, точно в полете, крыльями.       Невозможно. Каковы шансы… Юноша вмиг забыл о любом раздражении и бережно, с несвойственной себе осторожностью и настоящим благоговением прикоснулся к оригами, все еще сомневаясь в реальности происходящего. Сосредоточенно он принялся разглядывать такую простую, но в то же время необычную конструкцию, будто проверяя, не иллюзия ли это его разыгравшегося, совершенно больного воображения.       И все никак не решался взять «подарок» в руки.       Заметив это, Кадзуха едва различимо усмехнулся. Что ж, со стороны действительно было сложно понять, как такое простое действие могло вызвать столь яркую реакцию, ведь никому не могло быть известно об образах того самого ибиса в дальних уголках памяти Скарамуччи. Наклонившись, Каэдэхара мягко развернул чужую прохладную ладонь и аккуратно поместил в нее «птицу»:       — Я буду завтра в библиотеке после пар. Надеюсь, до скорой встречи, Скарамучча.       Скарамучча ненавидел чувство дежавю. Но сейчас, смотря вслед удаляющемуся Кадзухе и ощущая россыпь разрядов тока от чужих прикосновений на руках, он думал лишь о том, что с такими повторами в жизни вполне готов мириться.

༺ ◦ ༻

      Вернувшись поздним вечером домой, Скарамучча обнаружил не самую приятную для любого человека картину. Дверь — которую он совершенно точно запирал перед уходом… запирал же, да? — была приоткрыта, и в коридор через тонкую щель пробивался узкий луч теплого света. Учитывая тот факт, что на пары юноша уходил утром, когда еще было светло, никаких ламп зажжено быть просто не могло, так что идея с забывчивостью в вопросе закрытия замков отпала быстро.       Оставалась всего пара версий, и первая из них — грабители. Но если это действительно так, и его пришли обчистить какие-то придурки в колготках на голове, то в этом случае у Скарамуччи для них очень плохие новости — несмотря на приличное финансовое состояние, оставшееся в наследство от мертвого папочки, все его деньги лежали на счете в банке, а вещами он обжиться еще не успел. Да и звуков никаких за дверью не было слышно, следовательно…       — Пожалуйста, заходи.       Видимо, Скарамучча слишком долго простоял, пялясь на приоткрытую дверь, раз незваный гость решил самостоятельно пригласить хозяина в его же собственную квартиру. Беспокойство быстро испарилось в веренице других противоречивых чувств, когда до него дошло — голос явно принадлежал женщине.       Что же, значит верна именно вторая версия.       Когда дверь позади щелкнула замком, перед Скарамуччей предстала еще более занимательная картина — вымытый и высушенный после утреннего инцидента пол буквально кричал: «меня привели в порядок, и это явно был не ты». Нервно усмехнувшись, юноша наконец поднял настороженный взгляд.       «А ты совсем не изменилась»       Прямо напротив входной двери, закинув ногу на ногу, на диванчике сидела стройная женщина с длинными волосами цвета темной ночи. Фиалковые глаза с золотыми от теплого освещения кольцами на радужках сканировали и считывали, заглядывали в самую душу вошедшего.       Райдэн Эи выглядела точно так же, как на той самой фотографии из семейного альбома.       — Бездетная жизнь тебе к лицу, — отметил Скарамучча, криво ухмыльнувшись. Ни на мгновение не задерживаясь возле гостьи, он прошел дальше по коридору в сторону кухни — необходимо срочно что-то выпить, иначе наспех натянутая маска нахального безразличия точно слезет раньше срока. — Хотя мне стоило выбрать обращение на «Вы». Какой я невоспитанный, для двух незнакомцев «тыканье» — это ведь настоящее панибратство.       Скарамучча почти не слышал собственный голос — его заглушал бешеный стук крови в висках от нарастающего волнения. Конечно, он знал, что эта женщина однажды объявится, даже каким-то шестым чувством ощущал, что сегодняшний «пожар» спровоцирует эту встречу, но… ох. Как же, оказывается, был не готов. Оглядывая кухонные полки в поисках бутылки абсента, купленной совсем недавно «на черный день», юноша силился взять себя в руки хотя бы во внешнем проявлении.       От стоящей вокруг гнетущей тишины каждая клеточка его тела постепенно наполнялась раздражением. Архонты, почему она продолжала молчать? Скарамучча откровенно закипал, спиной ощущая чужой сверлящий взгляд на себе, и мысленно считал секунды до того момента, как его уже наконец-то начнут топить. Потому что если он не Муму, то эта затянувшаяся игра Эи в Герасима явно не стоила свеч.       «Да где же эти чертовы бокалы… Не пить же алкоголь из горла прямо на глазах у собственной матери»,— все же манеры у него имелись в полном объеме.       Наконец-то выцепив взглядом заветную бутылку, Скарамучча принялся перебирать полки в поисках уже любой более менее глубокой емкости.       — Я купила кое-что из посуды сегодня, все в левом нижнем ящике, — неожиданно прозвучал спокойный голос прямо за спиной, отчего юноша дернулся, чуть не выронив из дрогнувших рук и без того с трудом найденный абсент. — И я бы предпочла обращение на «ты», Куникудзуши.       Ох.       Ну уж нет.       Скарамучча резко развернулся и грубо схватил женщину за лацканы делового костюма. Напускное спокойствие, легкая ухмылка, острый взгляд — все элементы выстроенной роли слезли с его лица подобно обожженному слою кожи. Невидящим взглядом он смотрел куда-то сквозь нежеланной гостьи, а глаза его блестели от расцветающей внутри злобы.       — Не смей, — прошипел юноша, ощущая плещущееся безумие в уголках собственного сознания, норовившее вот-вот вылиться наружу, — не смей называть меня этим именем. Меня зовут Скарамучча, и впредь ты можешь обращаться ко мне только так, хотя я искренне надеюсь, что это — наша последняя встреча.       Женщина даже не шелохнулась, стойко выдержав и ледяной взгляд и угрожающий шепот. Вместо тысячи слов и действий она выбрала просто внимательно смотреть в синие, потемневшие от гнева глаза и молча ждать дальнейшего развития событий, даже не пытаясь вырваться из цепкой хватки собственного сына… И глядя на эту реакцию, а точнее ее отсутствие, Скарамучча буквально услышал, как внутри него что-то неожиданно щелкнуло.       Насмешливая улыбка вновь заиграла на расслабившемся лице, сочившийся ядом взгляд померк.       Только что он разрешил маленький внутренний конфликт в своей голове: его мать — та, кто дала это давно забытое, сгоревшее во времени имя —просто чертов манекен. И манекен этот не стоил ни капельки его эмоций, даже если эта эмоция — чистейшая агрессия. Ее долгое молчание, сменившееся на короткие, скупые в своей сюжетной наполненности реплики, сквозящая во взгляде и в действиях бездушность — все это неплохо ложилось на образ пластиковой куклы, не так ли? Ведь намного проще воспринимать кого-то, кто причинил тебе такое невообразимое количество боли своим отсутствием, чем-то пустым, обладающим лишь формой.       Потому что если хотя бы на мгновение допустить мысль, что женщина перед ним — его мама, та самая, из детских наивных образов, та, о которой он всегда думал одинокими ночами… Это слишком тяжело, он не готов, нет. Скарамучча точно сорвется.       — Итак, мой уважаемый арендодатель. Ты пришла, потому что узнала о пожарной сигнализации? Зря время потратила, она просто сработала на дым от утюга, — равнодушно, будто ничего не произошло, произнес он, параллельно протирая найденную стеклянную посуду.       Разлив абсент в емкости, Скарамучча протянул напиток женщине, и ее тонкие изящные пальцы тут же аккуратно обвили ножку небольшого бокала.       — Я не твой арендодатель, — спокойно возразила Райдэн, сделав глоток, и уже намного тише добавила: — тебе будет трудно в это поверить, но я просто беспокоилась.       — О, понимаю, я бы тоже беспокоился о сохранности вещей: квартира явно стоила тебе целое состояние, — Скарамучча с серьезным видом кивнул. — Не волнуйся, капитан покидает корабль последним. Прежде, чем задохнуться от дыма, в случае пожара я обязательно вынесу отсюда посудомоечную машинку, плазму и, конечно, все эти вычурные диванчики.       На эту откровенную издевку женщина и бровью не повела, но от юноши не укрылось, как странно блеснули чужие фиалковые глаза. Можно было даже подумать, что их обладательницу задели его слова, ха.       — Хорошо, если тебе хочется думать, что я беспокоилась о материальных аспектах, то не стану заниматься разубеждением.       Оба замолчали, поочередно делая глотки недостаточно крепкого для этого напряженного вечера алкоголя. Скарамучча продолжал избегать прямого зрительного контакта, а Эи — не пыталась скрыть своего любопытства, разглядывая юношу с ног до головы. О чем думала эта женщина? Находила ли очевидные внешние сходства между ними, считывала ли внутренние отличия?… Скарамучча не знал, сколько времени они простояли в неловком молчании, освещенные одним лишь тусклым светом бра: по ощущениям — лет десять, но, в конце концов, его наручные часы засвидетельствовали жалкие пятнадцать минут.       — Кхм, да, прими мои соболезнования. Твой отец…       — Был мерзким отродьем, искалечившим мне жизнь. Не стоит, — резко перебил Скарамучча и наконец посмотрел женщине в глаза.       И не зря.       Черт возьми, там действительно было, на что посмотреть.       Та холодность, некая отстраненность, сопровождавшая Райдэн весь вечер, в мгновение ока испарилась. Чужие зрачки расширились, заполняя собою все пространство радужки; губы приоткрылись в немом удивлении, а слух юноши уловил тихий, едва различимый вздох. Что это, неужто удивление? Скарамучча расплылся в ухмылке, наслаждаясь таким очаровательным эффектом.       «Неужели ты не понимала, в чьи руки отдавала собственное дитя? О, дорогуша, незнание не освобождает от ответственности, только попробуй прикрыть этим свою совесть, и я вмиг вышвырну тебя отсюда…»       Но на этом, к большому сожалению, представление было окончено. Женщина отвернулась и, порывшись в сумке, одиноко ютившейся на кресле, выудила оттуда листок и ручку. Синие глаза с интересом провожали каждый взмах стержня, пока Райдэн наконец не протянула ему… записанный номер телефона. Тихий смешок разорвал уже привычную для этого вечера тишину.       — Надо же, какая роскошь: твой личный или рабочий? — заискивающе поинтересовался Скарамучча, подцепив бумажку пальцами. — Двадцать лет. Еще ни от одной женщины я не добивался номера телефона так долго.       — Это на случай, если тебе что-то понадобится. К тому же, юристам в любом случае нужна твоя заключительная подпись на документах, а мне бы не хотелось… — Эи запнулась, и от взгляда Скарамуччи не ускользнуло то, как часто вздымалась ее грудь — «неужто волнуешься? Как мило». — …Не хотелось смущать тебя своим присутствием чаще положенного.       — Славно.       Когда дверь за гостьей закрылась, Скарамучча медленно, точно под гипнозом, проследовал на кухню, схватил почти полную бутылку и сделал несколько крупных глотков, не утруждая себя бокалами. Это определенно был тот самый «черный день».