Реверсия

      Череда дождей все никак не прекращалась, и Скарамучча уже начал было думать, что оказался в самом эпицентре зацикленной матрицы.       Сидя возле широкого окна в университетском кафе после пар, он задумчиво оглядывал угасающую за стеклом природу. Холодный и туманный, весь пейзаж Инадзумы теперь напоминал ему огромное ведро мутной воды с каплями броской оранжевой краски — всему виной явно были бесчисленные клены, чьи озолотившиеся листья так безбожно били ледяные капли, ниспадающие с грязно-серых небес.       «Архонты, это… Это еще что такое, откуда этот поэтичный взгляд на вещи? Чертов Кадзуха, неужели ты умудрился проникнуть в мои мысли настолько глубоко…»       Скарамучча качнул головой в попытке отогнать от себя столь живо запестревшие в воображении образы витиеватых сравнений.       С того богатого на события вечера в библиотеке прошло две недели, и за это время между юношами успело восстановиться хрупкое подобие гармонии. Прогуливаясь по близлежащему скверу в перерыве между парами, они возобновили привычку обсуждать всякую чушь, вроде той, которую можно услышать из уст особенно впечатлительных старушек. Кадзуха с прежним красноречием ведал Скарамучче о западных ветрах, которые поджидают, стоит неплотно закрыть окно на ночь. А Скарамучча, в свою очередь, насмешливо кривил губы, оставляя за скобками тот факт, что окна он вообще-то не закрывал никогда, даже в самые морозные деньки в далекой Снежной.       Они говорили обо всем и ни о чем одновременно. И в какой-то степени Скарамучча даже был благодарен Кадзухе за эти около бессмысленные беседы, потому что сам он… Что ж, сам он теперь на постоянной основе чувствовал себя необъяснимо взвинченным и только внешне старался демонстрировать привычное безразличие ко всему происходящему. Внутри же темные мысли, скручивающиеся узлами смятения, снедали его уже который день. И Скарамучча был бы рад с ними разобраться: понять, почему образ человека, с которым в последнее время у него было слишком много общих дел, вызывал в голове целый шквал противоречивых чувств. Да, определенно, он бы хотел разрешить эту маленькую проблему.       Вот только ничего не получалось.        Кадзуха что-то с ним делал. Раз за разом, планомерно и ненавязчиво он что-то менял в его голове, заставлял одним своим присутствием глядеть на этот бренный мир иначе, словно замещая устаревшие, бесцветные детали в механизме его черепной коробки на контрастные, неиспорченные.       И эти изменения не могли не пугать. Хваленое соперничество, которым Скарамучча оправдывал добрую половину собственных действий, постепенно сходило на нет, и он солгал бы самому себе, если бы сказал, что радовался такому стечению обстоятельств. Меланхолия окутывала его сознание, тревога — отравляла разум, потому что литератор совершенно не пытался с ним сражаться.       Что ж, и у этого были свои плюсы — учебные дни проходили в довольно приятном, буднично-спокойном темпе, позволяя взять столь необходимый перерыв на обдумывание дальнейших паттернов поведения.       Скарамучча сидел на бесконечных парах и — хоть и без особого энтузиазма — позволял Томе потихоньку обучать его искусству амигуруми. Презануднейшее занятие, но в битве против лекции по социологии определенно выигрывало. Пробовал разные виды рамена, которые добродушно подсовывал ему на обеденных перерывах Итто со словами: «Настоящего мужчины должно быть много!». А еще зачем-то очень старательно — вообще-то только если рядом маячила белокурая макушка — держал себя в руках и не подшучивал над шарахающимся от него Горо, что в сравнении с предыдущими двумя пунктами давалось особенно тяжело.       У них действительно складывалась довольно неплохая компания, и, хотя Скарамучче совершенно не хотелось признавать, — заслуга в этом принадлежала именно Кадзухе. Литератор, словно керосиновая лампа в безлунную ночь, притягивал к себе самых разных людей, позволяя им сложить свои крылья и облепить его по кромке тонкого стекла, ютясь в этом дружественном свете. И Скарамучча — нелюдимый, не наученный дружить Скарамучча — сам умудрился попасть под эти яркие лучи.       Потому-то и видел теперь красоту в совершенно обыкновенных золотых листьях клена, вглядываясь в грязное от разводов окно университетского кафе.       Уму непостижимо — как же мало времени нужно для того, чтобы перенять такую гадость, вроде привычки замечать прекрасное в простом. Скарамучча фыркнул, недовольный тем, куда привел его собственный поток мыслей, и опустил взгляд в чашку с пресным чаем. Какие же отвратительные напитки все-таки подают в этом кафе…       — У меня для тебя две новости, — неожиданно раздался мягкий голос над самым ухом, заставив вздрогнуть.       «Когда-нибудь ты научишься нормально подходить к людям, а не выскакивать, как черт из табакерки. Мефистофель недоделанный…»       Скарамучча поднял голову и недовольно сощурился, тут же встречаясь с приветливым взглядом алых радужек. Их обладатель, расположившийся на соседнем стуле, явно к нему спешил: на это красноречиво намекали легкая отдышка и заметный нежный румянец на щеках. Как всегда безукоризненный внешний вид и спокойная, безмятежная улыбка, украшающая тонкую линию губ — Кадзуха выглядел так, словно только что сошел с небесного подиума, и Скарамучча поймал себя на вполне привычном желании плеснуть в это живое Совершенство безвкусным чаем.         Впрочем, вряд ли подобное действие смогло бы что-то в нем испортить.       — Начни с плохой.       Надежды на плохую новость, между прочим, были велики. Перед их встречей Кадзуха должен был наконец увидеться с Куки Синобу — той самой библиотекаршей, чью честь они вдвоем так старательно защищали, прячась в тесном шкафу от внезапных «гостей». Где-то на периферии сознания мелькнула колкая мысль о том, что литератора наверняка нехило «приложили» за эту ситуацию, и на губах Скарамуччи заиграла преждевременная ухмылка.       — Не обольщайся: как видишь, меня не убили, — Кадзуха фыркнул, замечая стремительно угасающее злорадство в синих глазах. — Но госпожа Синобу временно конфисковала у меня дубликат ключей от библиотеки, так что теперь мы с тобой остались без тихого места, где можно спокойно проработать поздним вечером.        Скарамучча досадливо потер переносицу.       — Что, даже твоя рисовая взятка не сработала?        — Ну, почему же, — литератор неопределенно качнул головой, загадочно улыбаясь: — Кто знает, чего еще меня могли лишить, если бы я заранее не подготовил любимое угощение госпожи.       — Да, действительно: дело в рисе, а вовсе не в том, что вы закадычные подружки с первого курса, — съязвил Скарамучча. — Ладно, черт с ней, с этой библиотекой. Необходимость — мать всех изобретений, найдем другое место, раз того требует ситуация. В чем там хоро…       — А хорошая новость, друзья мои, в том, что завтра у нас намечается настоящая, мать его за ногу, вечеринка!       Двое одновременно обернулись на источник неожиданно громкого голоса и «ожиданно» хорошего настроения. Все верно, ошибки быть не могло — Скарамуччу отвратительнейшим образом прервал не пойми откуда материализовавшийся Итто. Крепкими ручищами он сжал худые плечи сидящих и с улыбкой во все тридцать два принялся разглядывать произведенный своим внезапным появлением эффект.       — …В общем-то, да. Об этом я и хотел рассказать, — через несколько секунд все-таки нашелся Кадзуха и, кивком поприветствовав подошедшего приятеля, рассеянно улыбнулся: — Каждый год в начале семестра мы всем потоком собираемся в закрытом общажном корпусе и… веселимся?        — Все верно говоришь, брат мой, — Аратаки ободряюще похлопал литератора по плечу и гордо добавил: — Мы же студенты в конце концов! Студенты должны проживать жизнь ярко и весело, иначе зачем вообще это все?! Я даже придумал для этой ежегодной традиции название, — он резко перешел на серьезный шепот, поочередно вглядываясь в две пары глаз: — тимбилдинг.       «Нет, это точно ситкомовская альтернативная вселенная, я не могу участвовать в подобном фарсе…»       — Ты придумал? — иронически уточнил Скарамучча. — Добрая половина Тейвата знает это понятие. Правда, использует его немного в другом значении, нежели в определении банальной студенческой пьянки.        — Эй-эй, умник, полегче, — насупился парень. — Вдумайся: тимбилдинг — командообразование. Команда — новые друзья. Понимаешь цепочку? Я повторю, если не понимаешь, но смысл один: вечеринки объединяют. Вот смотри…       Дергающийся глаз в стенах этого университета становился уже чуть ли не рутинным мероприятием. Архонты, почему его окружают такие странные люди? Видимо, это и есть награда за годы затворнической жизни в поместье Дотторе. Временно отключаясь от Итто, который действительно совершенно серьезно принялся объяснять свою точку зрения в этом поистине важном вопросе, Скарамучча недовольно скосил глаза на Кадзуху:       — По-твоему, приглашение в шумное место с кучей незнакомых людей, которые будут орать и творить несусветный ужас под градусом — это хорошая новость? — елейным голосом поинтересовался он сквозь зубы.        — Я не уточнял, какими будут новости: ты сам решил, что одна из них хорошая, — усмехнулся Каэдэхара и тут же заговорщическим шепотом добавил: — Не печалься же, ступай, там и правда должно быть весело.       — …Вот поэтому можно считать, что мы займемся настоящим тимбилдингом, — все-таки закончил свою тираду Аратаки и вгляделся в преисполненные познанием глаза брюнета. — Так что встречаемся завтра в шесть вечера, дружище. Кадзуха скинет тебе нужный адрес.       — Не просто скину: заберу из дома и привезу прямо к месту, — поспешил поправить друга тот, лучезарно улыбаясь.       И глядя на эту улыбку, опешивший Скарамучча опустил все ножи, припрятанные в закромах его колких речей и готовые вот-вот сорваться с острого языка — настолько та была обезоруживающей. Крепкий алкоголь и куча народу, где он никого знать не знал… что ж.       — Только если ненадолго…        «Черт бы побрал этого Кадзуху»

༺ ◦ ༻

      Проснувшись ближе к полудню следующего дня (благополучно прогуляв тем самым единственную лекцию по бесполезной культурологии) и впервые за две недели не обнаружив на небе следов свинцовых туч — очевидно, то был маленький презент богов перед грядущими сюрпризами — Скарамучча размял затекшие плечи и поспешил налить себе стаканчик прохладной воды.       Вечер обещал быть насыщенным в самом неприятном смысле этого слова. То есть нет, конечно, юноша не имел ничего против вечеринок: ему нравился алкоголь и временами даже импонировала атмосфера всеобщего веселья, просто… Последний раз, когда он позволил себе такой отдых, произошел довольно давно — почти год назад. Кажется, это был как раз сороковой день с похорон его горячо любимого отца… Ха-ха. Тогда Скарамучча, говоря простым языком, впервые в жизни нажрался как свинья, а на утро не мог вспомнить, куда исчез его кошелек, и почему в волосах застряла морская тина.        Да уж, вкус свободы еще никогда не ощущался настолько горьким.       Впрочем, именно этот случай заставил Скарамуччу окончательно поверить в то, что он по-настоящему остался один. Ни отец, ни гувернантка, ни — какая ирония — мать больше никогда не смогут его удержать в тисках контроля. Теперь ответственность за его жизнь лежала исключительно на нем самом, и это осознание пьянило похлеще водки.        Наверстывать отроческие ошибки радости в двадцатилетнем возрасте — то еще веселье, но Скарамучча всегда отличался особым упорством. А потому за каких-то полгода он успел попробовать все, что должен был юноша его лет. Прогулки ночи напролет под градусом? Скука смертная. Сигареты? Вполне приемлемо. Поцелуи? Ладно, не так ужасно, как могло быть. Секс? Предполагаемо абсолютно переоцененное занятие, здесь он не то чтобы преуспел. Итого негусто, но в сравнении с предыдущими девятнадцатью годами затворничества уже хоть что-то.       Скарамучча жаждал эмоций, жаждал получить все самое яркое от жизни, что все это время давала ему лишь гнетущую боль да пресную тоску. Был уверен в том, что если попробует все это, то сможет ощутить себя обыкновенным человеком с обыкновенными радостями. Возможно, он даже думал, что почувствует себя счастливым.        Но вместо этого дыра в его груди лишь обросла новыми нарывами разочарования по гноящимся краям.        Ничего не изменилось. Он все так же был отравленным судьбой маленьким мальчиком в теле взрослого человека, и ничто не могло излечить его израненную душу. Ни люди, ни попытки близости с ними, ни тем более какие-то там гулянки не задержались в жизненной рутине Скарамуччи. Единственное, что он позволил себе оставить — сигареты. Неплохо расслабляет, так что почему бы и нет, верно?..       В любом случае, сегодня вечером он не планировал расширять свой кругозор и шел на эту вечеринку лишь для того, чтобы взбодриться от тягостных мыслей, изводивших его последние пару недель.       Ну и, может быть, для того, чтобы посмотреть, умеет ли веселиться неизменно собранный Каэдэхара Кадзуха.       Размышляя обо всем этом, Скарамучча убрал в раковину опустевший стакан и неспешно направился в ванную приводить себя в более менее опрятный вид. Но каково же было его удивление, когда при нажатии кнопки включения света не произошло ровным счетом ничего.       — …Нет, дружище, подозреваю, тебе нужен не электрик, а управляющая компания. Ты коммунальные услуги когда оплачивал?        Тома на другом конце виртуального провода едва сдерживал себя от смеха. Они разговаривали по телефону уже около двадцати минут, девятнадцать из которых Скарамучча безостановочно злился на неприемлемые условия жизни в этой «чертовой стране третьего мира». За минувший час он самостоятельно перепробовал почти все, что было в его силах, включая методичное битье по выключателю, маты и гугл, но ничего из этого, как нетрудно догадаться, не сработало.       Тогда-то Скарамучча и вспомнил о своем новом, сверх меры хозяйственном приятеле.       — Никогда…? Я понятия не имею, о чем ты говоришь, — раздраженно фыркнул юноша, плотно зажимая зубами фильтр сигареты и искоса поглядывая на вяло проступающие через оконное стекло лучи солнца.        Честное слово, лучше бы снова пошел этот мерзкий дождь.       — Святые Архонты, я просто диву даюсь, как с такой бытовой недееспособностью ты до сих пор случайно не поджег квартиру, — посетовал Тома и, услышав в ответ многозначительное молчание, тут же поспешил уточнить: — Ты же не поджег, да?       — По-твоему, я совсем идиот? — Скарамучча цыкнул, но на всякий случай настороженно покосился в сторону потолка, где одиноко мигал красный индикатор пожарной сигнализации. Шутки шутками, а утюгом с некоторых пор он действительно старался больше не пользоваться. К слову, именно поэтому от быстро мнущихся хлопковых рубашек в гардеробе пришлось временно отказаться… — Лучше скажи, что мне делать? Я не хочу сидеть без света до конца своей жизни.       — Такими темпами ты не только без света, но и без воды останешься, — заметил Тома. — Ладно-ладно, для начала проверь почтовый ящик на предмет квитанций, и если их нет, значит надо звонить в управляющую компанию. Как я понял, это твоя квартира? В документах на нее должен был остаться контактный номер — позвони и узнай, где и как ты сможешь оплатить свои счета.       — А побыстрее это никак нельзя решить? — без особых надежд поинтересовался Скарамучча, потихоньку начиная осознавать, кому ему придется звонить в первую очередь.       — Можно конечно.       — И как же?       — Переехать к нам в общежитие: здесь коммуналка уже включена в стоимость проживания.        Наскоро поблагодарив парня за не самую полезную, но все же консультацию, Скарамучча сбросил звонок и устало огляделся по сторонам. Стоит ли говорить, что почтовый ящик оказался пуст, домашнего справочника с номерами в поле зрения не наблюдалось, а шутка про последующее отключение воды — правда, пока только горячей — оказалась самым настоящим предсказанием?        Все прелести взрослой жизни сейчас были как на ладони.       Снова.       Скарамучче ничего не оставалось, кроме как отыскать в углу рабочего стола скомканную бумажку и, превозмогая все уровни внутреннего протеста, позвонить по оставленному в ней номеру. Однако, вопреки ожиданиям, никто его душевных терзаний не оценил, и вместо ответа раздосадованного юношу встретили лишь монотонные гудки.       — Конечно. Кто бы сомневался.       Скарамучча раздраженно провел ладонью по лицу. И зачем она тогда вообще оставила свой телефон? Для галочки? «Это на случай, если тебе что-то понадобится».       «О да, мамуля, спасибо, ты как всегда приходишь по первому моему зову».       Юноша со злостью отшвырнул телефон в сторону и огляделся в поисках полотенца. К черту все. Не было еще такой проблемы, которую он не мог решить самостоятельно, тем более такую посредственную. Завтра же Скарамучча найдет номер управляющей компании, а сейчас… Подумаешь, электричества нет: как будто в холодной воде нельзя искупаться — ныть еще из-за такой мелочи не хватало.       Переговоры с самим собой отлично подбадривали, но вот времени дополнительного, увы, не прибавляли, а ведь до прихода Кадзухи оставалось всего-то чуть больше часа. Скарамучча тяжело вздохнул, подавляя непрекращающийся рост внутреннего раздражения. А затем, оставив дверь в ванную открытой, чтобы маленькое помещение наполнилось хотя бы дневным светом, скинул с себя всю одежду и наконец вошел в душевую кабину.        «Надо же, какая экономия времени — даже температуру настраивать не приходится. Ну просто манна небесная…»        Но хлынувшая под сильным напором ледяная вода мгновенно выбила из него все ерничество. Режущими каплями она заструилась по его обнаженным плечам и спине, на что Скарамучча только и смог, что хрипло выдохнуть, чувствуя нарастающую дрожь во всем теле.       «Почему так сильно стучит в висках?»       Оперевшись локтями о стену, он прижался лбом к холодному кафелю и крепко зажмурил глаза в попытке справиться с подбирающейся все ближе, такой знакомой подсознанию тревогой.       — Только не здесь, не сейчас…       Но калейдоскоп из вымещенных воспоминаний уже сделал свой первый оборот…       Белоснежные стены окружают со всех сторон, куда не посмотри. Совсем юный, но уже со зреющим бунтом в сердце, мальчик сидит на кушетке в просторном помещении, болтая ногами и нервно прикусывая ноготь на указательном пальце. Дурная привычка: конечно, он знает об этом. Но ему так хочется… Так сильно хочется сделать что-то неправильное, что-то запрещенное правилами этого холодного и бездушного дома.        — Твоя гувернантка сообщила мне неприятные новости, — мужчина, расположившийся в широком кресле напротив, мерит своего неизменного пациента немигающим взглядом. — Она сказала, ты не желаешь принимать водные процедуры. Это так?       Надоевший заусенец наконец отрывается, и на светлой коже тут же проступает капля крови. Такая свежая, яркая… Слишком красная для этой белой комнаты. Само ее появление — тоже своего рода протест.       — Она заставляет меня мыться в ледяной воде.       — Значит, это так, — заключает мужчина. — Контрастный душ активизирует нашу нервную систему, Скарамучча. К тому же, он тонизирует кожу, укрепляет сосуды и даже мышцы...       — Мне все равно, отец! — опрометчивое действие. Нельзя перебивать, никогда нельзя, и мальчик знает об этом лучше всего прочего, но почему-то не может совладать с собственными эмоциями. — Я не хочу этого делать. Это неприятно и… я не переношу холод.        — Ты отказываешься следовать моим рекомендациям? — тихий смешок подобен предупреждающему выстрелу.       Но мальчик упрям. Он еще слишком юн и пока что остро ощущает внутри разгорающееся пламя непринятия собственной реальности. Разве может любящий отец требовать то, что причиняет его сыну боль? Нечестно, неправильно… Несправедливо.       — Да, отказываюсь! И ты не сможешь меня заставить, ясно?!       Слова вырываются сами по себе, и это похоже на странную форму парафазии, но без потери грамматического строя. Собственный язык перестает подчиняться голосу разума, который так сильно умоляет замолчать, заткнуться во имя всего святого. Святого… В этом доме для святого просто нет места, а значит взывать к нему бесполезно.       Синие глаза опасливо вглядываются в бликующие стекла чужих очков и видят в них отражение самой Смерти.        — Разумеется, — мужчина согласно кивает, и его губы растягиваются в снисходительной улыбке: — Я не стану тебя заставлять. Конечно, не стану… В этом ведь нет никакого толка. Разве может человек чему-то научиться, если его к этому принуждать?       Мальчик не успевает даже дернуться, когда крепкая хватка пригвождает его к этой самой кушетке, а на шее тут же фиксируется металлический ошейник. Капкан захлопывается. Он всегда захлопывается, когда маленький глупый Скарамучча совершает ошибку.        — …Ты должен самостоятельно прийти к нужным мыслям. В этом и состоит процесс самосовершенствования.       Голос мужчины подобен хрусту сгнивших, заплесневелых от влажности листьев, такой далекий, но в то же время — шипящий над самым ухом. Он вызывает первобытный страх. И этот же страх сковывает сознание, потому что мальчик не в силах повернуть голову ни на сантиметр. Единственное, что он может — смотреть перед собой и видеть изогнутый кран, встроенный прямо в стену. Неужели он был там всегда?..       — Вот так, вот так… — руки в лайковых перчатках поправляют удерживающие невинное тело механизмы. — Прекрасно… Сейчас мне нужно отойти по делам, и когда я вернусь, то спрошу тебя снова. На этот раз хорошенько подумай над ответом…

Кап.

      Вода — священный источник жизни, драгоценный ресурс, без которого невозможно существование ни одного организма. Разве может нечто, обладающее такими чудесными характеристиками, причинять беспокойство? Мальчик не уверен, но каждая ледяная капля, с равными временными отрезками срывающаяся с наконечника крана, так неприятно ударяется о лобную поверхность… Как странно. Он ожидал большего? Большей боли, возможно, большего давления, но вместо этого слух просто улавливает методичное «кап», и это почти дарит надежду на… меньшее из зол? Капля за каплей, вода мерно отстукивает свой ритм по белоснежной коже долгие минуты, часы, а быть может, даже дни. Возможно ли подобное?

Кап.

      — Где ты, отец?..       Холодно… и тревожно. Этот простой, казалось бы, звук — такой статичный, монотонный, отупляющий — постепенно начинает сводить с ума. Почему так холодно? Холодно ли… Который час? А не все ли равно… Мальчик не может отследить, куда плывут его собственные мысли, не успевает зацепиться ни за одну из них, потому что очередное «кап» разбивает трезвость рассудка. Он продолжает по инерции жмуриться, когда жидкость попадает в глаза, и дрожать, когда та затекает в уши, но это все — такое пустое, бессмысленное, потому что… почему?

Кап.

      В этом монохромном мире из белоснежных стен и черных как смоль мыслей мальчик бьется в судорогах, потому что постепенно перестает отличать реальность от видений. Все органы его чувств сосредоточены на одной лишь капающей ледяной воде, формирующей мерзкую лужу под затылком. Вот только теперь он уже не уверен — вода ли это или наковальня, отбивающая реквием по его жалкой жизни.

Кап.

      — П-пожалуйста, х-хватит…       Низкий голос вновь доносится откуда-то слева, и мальчику кажется, что он уже где-то его слышал. Возможно, это было в другой жизни, в другом измерении, как знать? Очень хочется открыть глаза, чтобы увидеть пришедшего, но он не может, ведь кожу век нещадно щиплет от влаги.       — …Скажи мне, Скарамучча. Скажи мне, ты достаточно подумал?..

Кап.

      — Да!… Да, я подумал, я… подумал…        Губы предательски сильно дрожат. Мальчик загнанно дышит и почти захлебывается в собственном скулеже, дергает руками и ногами, натирая тонкую кожу запястий и лодыжек металлом. Он больше ничего не слышит, не может различить чужой голос — есть ли он вообще? Существует ли что-то еще кроме воды, что острым лезвием входит в его кожу снова и снова. И снова… снова.       И снова, и снова, и снова.       Так сколько это уже продолжается? И, что важнее: сколько еще будет продолжаться?..

Кап.

      Почему никто не пытается его спасти? Неужели он не заслуживает спасения… Ему так хочется погрузиться в тишину, в манящее беспамятство. Он согласен на все, лишь бы это закончилось. Мальчик так отчаянно желает вспомнить о том, о чем его просил подумать отец кто-то далекий, но он не может, потому что все слова мысли растворились в этой самой ледяной воде звенящей какофонии. Ей нет конца. Она, как и Скарамучча, существует лишь для того, чтобы разбиваться.       — Хватит… Хватит!.. Хватит-хватит-хватит!!!       Забытье, забери, наконец, его мученическую душу. Подари долгожданный покой…

Кап.

      Голова кружилась до отвратительных звездочек перед глазами. Скарамучча плохо понимал, где находится, ощущая лишь крупную дрожь в онемевшем от холода теле. Ему все еще хотелось кого-то позвать, но губы по-прежнему не слушались своего хозяина. Оголенные лопатки, поясница и бедра упирались в прохладный, залитый водой кафель — он бы и рад от него отлипнуть, да только это, кажется, была единственная оставшаяся точка опоры.       «Почему так темно?… Неужели…»       Но бредящее сознание не успело сгенерировать окончание этой мысли, потому что юноша вдруг ощутил странное тепло, мгновенно распространившееся по всей грудной клетке.       — Тише-тише, все хорошо, я уже здесь… Ох, Скарамучча, однажды ты окончательно сведешь меня с ума.       Этот голос… совсем не похожий на тот, что звенел в подсознании ранее. Мягкий и томный, подозрительно знакомый, он отдавал волнением и…       Скарамучча резко распахнул глаза.       Прямо перед ним, на коленях, подсвеченный золотым контуром пробивающегося через распахнутую дверь закатного солнца, словно падший ангел, сидел Каэдэхара Кадзуха.