Реверсия

      Первое, что увидел Скарамучча, когда открыл глаза — пыльный потолок собственной квартиры, что уже, несомненно, радовало. Второе — рваную паутину в углу, и вот этого вполне хватило для полного пробуждения, за которым потянулись воспоминания минувшего дня. Что же там было… Душ, Кадзуха, общежитие, Кадзуха, игры, Кадзуха, балкон… Балкон.       Юноша накрыл ладонями лицо и сдавленно застонал, вжимая пальцы в многострадальные глазницы.        Ему хотелось бы заверить самого себя в том, что причина его отвратительного состояния была в похмелье, но вот незадача — для этого самого похмелья он вчера выпил просто-напросто недостаточно. Стоило признать мрачную реальность: виноват вовсе не алкоголь, а великолепная эмоциональная смесь из стыда, смятения и чего-то, отдаленно напоминающего сожаление.        Балкон — как и университетская библиотека, будь она не ладна — стал самой настоящей точкой невозврата в их сложных взаимоотношениях с Кадзухой.       Юноша наивно полагал, что новый день развеет туман в его голове, а сон, хоть и недолгий — вытеснит все неопределенные и неустойчивые мысли, придаст уверенности в принятых решениях… Но вот белый свет сменил темноту ночи, и ничего из этого не случилось, напротив — стало только хуже. Скарамучча по-прежнему помнил, нет… видел, стоило лишь на мгновение прикрыть глаза, завораживающий взгляд алых радужек и тонкие пальцы, столь изящно придерживающие сигарету; ощущал сладкую горечь дыма, выпущенного чужими губами, и жар дыхания, опалившего его собственную, ледяную, как сталь, кожу.       «Ты куришь просто отвратительные сигареты, Скарамучча…»       «…мой милый друг…»       «Разве я бы смог отказать?»       «Прости мне эту маленькую вольность»       Да блять.        Скарамучча обреченно разжал подрагивающие от нервного напряжения пальцы и продолжил сверлить невидящим взглядом паутину на потолке, неиронично представляя себя жалкой мухой, по глупости попавшей в цепкие, липкие сети. В голове творился настоящий хаос из спутанных мыслей, а в сердце процветала полнейшая вакханалия из противоречивых чувств, и для всего этого, стоит сказать, была вполне веская причина:       После такого неоднозначного диалога на балконе Скарамучча сбежал.        Да, все именно так. Как самый настоящий трус, он спешно попрощался с Кадзухой под каким-то совершенно идиотским предлогом, который сегодня даже вспомнить не мог, впопыхах отыскал брошенный в коридоре плащ и был таков: выскользнул из общежития настолько быстро, что пятки на его кожаных ботинках сверкали ярче тех самых «вырвиглазных» гирлянд у входа.        «Какое же ты посмешище. Не смог совладать с собственными эмоциями, не выдержал простейшую провокацию… Отец был бы очень недоволен тобой, Скарамучча»       Впервые за долгое время юноша был согласен с ядовитым голосом в своей голове. Что подумал о нем Каэдэхара? Скарамучча опасливо покосился на телефон, лежащий рядом с подушкой: на экране светилось обнадеживающее, но в то же время до дрожи настораживающее «нет новых уведомлений». Может быть, все не настолько ужасно, и литератор просто пошел веселиться дальше. Возможно, таки выпил в итоге в компании Томы, Итто и… Ёимии, которой так восхищается, ха… Черт.       Скарамучча обессилено закусил губу.       Сейчас он на самом деле считал себя трусливым придурком, потому что позволил внутренним тревогам завладеть своим рассудком. Потому что вчера действительно не справился с собой и, глядя в эти мерцающие в лунном свете алые глаза, просто… испугался. Осознание, казалось бы, таких очевидных, но тщательно скрываемых от самого же себя чувств к Кадзухе было воспринято собственным разумом болезненнее любой пытки, любых психологических истязаний отца.        О, видят Архонты, Скарамучча с самого начала старался быть равнодушным.       С безжалостной силой он давил семена интереса в собственном сердце, сминал прорывающиеся ростки симпатии, начисто срезал стебли желания и кровожадно потрошил бутоны зарождающейся влюбленности, но все тщетно. Ненужные, неконтролируемые — эти чертовы чувства разрослись подобно самым настоящим сорнякам, и единственным способом избавления от них виделась только выпущенная в висок пуля.        Скарамучча не мог позволить себе влюбиться. Это просто было не по карману человеку с раздробленной в клочья психикой, отвратительным прошлым и на сдачу — проблемами с доверием. Избегающий тип привязанности, выработанный с годами, укреплял в юноше веру в то, что любое сближение с кем-то подарит ему лишь боль, потому что чувства — это всегда про уязвимость, про ахиллесову пяту. Но Каэдэхара снова и снова вынуждал его пересматривать взгляды, искать лазейки в своих же собственных принципах. Словно священник, проповедующий атеисту любовь к божественному, он планомерно проповедовал Скарамучче доверие к людям — нет, не так, к конкретному человеку — и юноша внимал этим «учениям».       Кадзуха виделся ему прекрасной грезой, таящей в себе столько неизведанного, интересного, что и жизни бы, наверное, не хватило на изучение. Подчеркнуто доброжелательный ко всем, в любую минуту готовый помочь и поддержать — его хотелось сложить в чертову коробку и держать подле себя, себя единственного. Экстраверт с тысячей дел и талантов, Каэдэхара был лакомым кусочком для любящего все сложное и многогранное Скарамуччи…       Не дающий конкретики, провокационно открытый и дурманящий своим теплом — он же был и медленно убивающим ядом.        Юноша терялся в сомнениях. К чему же на самом деле ведет его интеллектуальный оппонент? В какую игру играет, испытывает ли к нему что-то большее, чем простой человеческий интерес? Ради чего так сильно старается быть рядом? Скарамучча не знал и не хотел гадать, но хорошо понимал одно: ему и без того с головой хватило страданий, и эти самые плохо подавляемые чувства к совершенному во всех отношениях молодому человеку с блядским ворохом уместных цитат на все случаи жизни и непоколебимым спокойствием, сквозившем в каждом жесте… не входили в его планы.        Каэдэхара Кадзуха весь, целиком и полностью, не входил в его планы.       Но как там говорится: люди предполагают, а архонты — беспринципные сволочи — располагают. Скарамучча прикрыл ладонью рот в жалкой попытке подавить нервный смех, рвущийся из самых глубин его безвольного бренного тела.        — И что же мне теперь со всем этим делать?… — прошептал он в пустоту спальни, обреченно усмехаясь. — Я совершенно точно пропал.       Из тревожных мыслей юношу вырвал звук пришедшего на телефон уведомления. С замиранием сердца Скарамучча взглянул на экран и тут же разочарованно выдохнул: сообщение было от Райдэн:       «Заеду за тобой в 16.00, не забудь взять паспорт»        Черт, как же все не вовремя, хотя… Сложно придумать способ отвлечься от горьких мыслей лучше, чем не менее горько провести время в компании собственной матери. Воистину, потрясающее утро.

༺ ◦ ༻

      Время на наручных часах показывало без четверти семь, когда утомленный и страшно раздраженный бумажной волокитой Скарамучча сидел на лавочке возле нотариальной конторы. Тлеющая сигарета неприятно обжигала срывающимся пеплом пальцы, но юноша не обращал на это внимание: лучше уж он потерпит сильный ветер, не дающий возможности спокойно покурить, чем продолжит сидеть в душном кабинете и ждать копии заверенных им же документов.        «Когда Данте писал свою Божественную комедию, то явно забыл упомянуть, что на девятом круге его Ада вместе с Иудой, Брутом и Кассием должны сидеть работники сего заведения», — вяло размышлял юноша, вглядываясь в резную дверь с позолоченной табличкой: «юридические услуги».       Несколькими часами ранее Райдэн, как и обещала, действительно прибыла к дому Скарамуччи. Ее строгий костюм, неброский, но подчеркивающий все достоинства макияж и безукоризненная прическа прекрасно сочетались с автомобилем s-класса, в который юношу поспешил сопроводить импозантного вида водитель.       Как позже выяснилось из общих разговоров «о природе и погоде», у Эи была своя фирма в сфере страхования, а потому вопросы о том, откуда у женщины столько денег, чтобы без особого ущерба собственным финансам покупать квартиру в центре города и ездить на дорогом авто, отпали сами собой. В стране, где, как еще однажды подметил Кадзуха, землетрясения не являются редкостью, даже бедняк потратит оставшиеся монеты, лишь бы застраховать свою картонную коробку на обочине дороги.       Спустя пару часов бессмысленных катаний, больше похожих на намеренное растягивание времени, он все-таки обнаружил себя сидящим за огромным столом под внимательными взорами адвоката, нотариуса, двух секретарей и, конечно, самой Райдэн. Скучающе щелкая ручкой, Скарамучча ставил, кажется, тысячную подпись на документах, утверждающих его в качестве полноправного владельца квартиры, и думал лишь о том, насколько же, блять, проще было бы действительно жить в общежитии.        Когда мужчина с премерзкой рожей и глазками-бусинками сообщил, что нужно подождать еще час, юноша уже не выдержал — пулей вылетел из кабинета, сославшись на свою «невероятно тяжелую форму» никотиновой зависимости. Так что теперь, сидя на лавочке и выкуривая третью сигарету за неполные сорок минут, он мог лишь надеяться, что его мать разберется с оставшимися формальностями самостоятельно.        — Мама!       Из тусклых мыслей его выдернул внезапный детский крик. Тоненький и жалобный, он не мог оставить равнодушным даже самого циничного прохожего, и Скарамучча невольно обернулся на его источник. Там, в паре метров от лавочки, прямо на асфальте сидел мальчик лет семи. Прижимая к себе разбитое колено, он с ужасом смотрел то на выступившую сквозь ссадины кровь, то на валяющийся рядом велосипед.       — Что случилось, мой котенок? — выскочившая из-за поворота молодая женщина тут же присела на корточки рядом с ребенком и осторожно коснулась его влажной от слез щеки. — Ох, сильно болит? Ничего-ничего, сейчас я подую, и все пройдет…        — Больше никогда не буду кататься на велосипеде, — расстроенно сообщил мальчик, утыкаясь в материнское плечо.        Женщина улыбнулась, ласково прижимая к себе сына за хрупкие плечи, и покачала головой:       — Ну что же ты, милый мой, разве одна маленькая неудача стоит сотни прекрасных мгновений? — с легким укором в голосе проговорила она, вновь заглядывая в заплаканные глаза. — Тебе ведь очень нравится кататься на велосипеде. Нравится, правда же? Так пусть ничто не заставит тебя отказаться от любимого занятия. Помни, что не падают с велосипедов только те, кто на них не ездит.        Мальчик робко улыбнулся и, оперевшись на подставленную ладонь, поднялся на ноги. Под ободряющим взглядом женщины он неуверенно приблизился к одиноко лежащему в стороне двухколесному виновнику происшествия и почти любовно огладил металическую раму. Вернув его в стоячее положение, мальчик сел в седло, покрепче схватился за мягкие ручки руля и медленно тронулся навстречу матери, которая, довольно прищурившись, уже поджидала его на перекрестке тротуарных дорожек.       Забота и тепло, легкое волнение, умело прикрытое улыбкой непоколебимой уверенности в происходящем, любовь… Эмоции и чувства, плещущиеся в кротком лице этой незнакомой женщины были такими чистыми, что у Скарамуччи не было ни капли сомнений — ее сын будет в порядке. Что бы ни произошло, с такой матерью любые невзгоды, отравляющие сердце, просто не смогут сопровождать его жизнь. Юноша безмолвно смотрел на эту парочку и самозабвенно душил в себе зависть. Уродливая, гнетущая — она, словно токсин, проникала в каждую клеточку его тела, въедалась в кожу и оставляла после себя невидимые раны. Стал бы Скарамучча другим человеком, если бы его воспитала такая женщина? Или тьма заложена в его гены настолько прочно, что и шанса подобного допустить нельзя?…       Говорят, что некоторые просто не созданы для того, чтобы стать родителями. Исключения, неисправности в веренице «качественных» деталей — эти люди способны строить великолепную карьеру, быть счастливыми и даже любить, но дай им в руки ребенка, и они разрушат его судьбу. Скарамучча никогда не считал себя удачливым, и тот факт, что ему достались две такие бракованные детальки в семейном древе, только укреплял веру в собственное невезение. Хотелось бы спросить у кого-то там, наверху: почему так вышло? За какие кармические грехи он получил тирана-отца и безразличную мать? Но Скарамучча не верил в Архонтов, хоть и грешил упоминанием их всуе.       А потому лишь с горькой усмешкой глядел на чудесную мать с не менее чудесным сыном, стараясь не утонуть в снедающей его собственную душу тоске.         — Этому ребенку очень повезло.       Глухой и спокойный, словно вода под толщей льда в глубоком озере, голос заставил Скарамуччу обернуться. Его обладательница стояла прямо напротив скамьи, точно скульптура Афины Парфенос, держа в одной руке стопку с документами, а в другой — небольшую сумку в тон делового костюма, и тоже смотрела на разыгравшуюся сценку.       — Действительно, с таким велосипедом и пустыню можно проехать, — Скарамучча невесело усмехнулся, с хитрым прищуром заглядывая в мерцающие неопределенной эмоцией фиалковые глаза.       — Я не об этом.       — Я догадался.       Да, разумеется, она не об этом. Эи, несмотря на холодность в проявлении любых чувств, была далеко не глупой женщиной и, очевидно, легко провела нужные параллели. Как и Дотторе, она относилась к тому типу людей, у кого трезвый рассудок превалировал над душевными слабостями, и в этом, пожалуй, Скарамучча даже хотел бы быть на нее похожим. К сожалению, он перенял от своих родителей лишь внешнюю черствость, тогда как внутри эмоции всегда горели ярким, всепоглощающим пламенем, не давая возможности впасть в такое комфортное безразличие.        О, как же сильно Скарамучча мечтал отказаться от самой способности испытывать чувства. Даже жаль, что он не фарфоровая кукла с заводным механизмом вместо сердца… Но довольно тягостных размышлений. Юноша поднялся со скамьи и, выбросив недокуренную сигарету, выжидающе посмотрел на женщину:       — Все готово? Честно говоря, я был уверен, что ты растянешь процесс на недели, чтобы помучать меня своим присутствием как можно дольше.       Вместо ответа Райдэн развернулась на острых, как спицы, каблуках и двинулась вдоль каменной плитки — неспешно, как бы приглашая пойти следом, и Скарамучча, ведомый чужим туманным настроением, вскоре тоже поравнялся с ее шагом.        «Прогулка по вечернему Наруками? Что ж… как пожелаете, госпожа»       Октябрьское небо темнело быстро, и уже через несколько минут розоватые от бликов садящегося солнца облака сменили свой цвет на серый. Скарамучча медленно переставлял ноги и искоса поглядывал на свою спутницу, идущую рядом: красивая и статная, она олицетворяла собой образ андерсеновской Снежной королевы. Слишком много холода, юноша мерз рядом с ней; буквально ощущал, как собственное сердце покрывалось льдом, стоило Райдэн только взглянуть на него. Помнится, Кадзуха недавно назвал его Каем — знал бы тот, насколько близок был к истине. По крайней мере, если однажды эта женщина попросит Скарамуччу выложить из кусочков льда слово «вечность», он совсем не удивится.       — Знаешь, когда ты только родился, то очень много плакал, — неожиданно нарушила молчание Эи.        Юноша недоуменно выгнул бровь, силясь понять, к чему начата эта странная тема, но задавать уточняющий вопрос не пришлось — после недолгой паузы женщина вновь заговорила:       — Сколько бы я тебя ни укачивала, сколько бы ни кормила… Ты все никак не мог успокоиться, — уголки ее губ едва заметно дрогнули в подобии улыбки. — И тогда давняя подруга предложила почитать тебе вслух какую-нибудь книжку. В моей библиотеке не было ничего, кроме справочной литературы, но твой отец смог достать откуда-то философский роман, что, конечно, немногим лучше. Он назывался «Тошнота»… кхм, в этом был весь Зандик.       Скарамучча вздрогнул, неверяще вглядываясь в очертания чужого профиля. Выходит, его любимая книга была прочитана ему намного раньше, чем он сам научился разбирать буквы? Презабавное совпадение.       — …Представь, каково было мое удивление, когда после пары страниц этой премудрой околесицы ты наконец успокоился. Спящий в своей кроватке, ты… Ты был очень милым ребенком.       — Таким милым, что ты не выдержала и передала меня в руки тому, кто точно справится с подобным накалом чувств? — с едкой ухмылкой поинтересовался Скарамучча, возвращая взгляд к плитке под ногами. — Прости, конечно, но слушать эти истории сейчас просто смешно. Чего ты добиваешься?        — Скарамучча… Нет, не так. Куникудзуши, — Райдэн остановилась посреди улицы, тихо выдохнув. Последовав ее примеру, юноша развернулся и, скрестив руки на груди, выжидающе вгляделся в непроницаемое лицо женщины. — Из меня не вышло хорошей матери, это неоспоримый факт. Но я хочу, чтобы ты знал: тогда, двадцать лет назад, решение отдать тебя на воспитание отцу виделось мне лучшим из возможных.        — Я почти заинтригован.       Упоминание прежнего имени, данного ему при рождении, отозвалось тянущей болью в грудной клетке, но Скарамучча не спешил спускать своих демонов с поводка. Если таким образом Райдэн пытается надавить на его чувства, вызвать какие-то эмоции, то у юноши для нее плохие новости: ничего не выйдет — не в этот раз. Старое, истлевшее во времени «Куникудзуши» было вычеркнуто из всех документов самим Дотторе еще в первые годы жизни мальчика, так что он просто не мог ассоциировать себя с ним. Чего не скажешь о «Скарамучче»: отец явно знал, что делает, когда назвал своего сына в честь вечно ругающегося героя знаменитой комедии, ха.       — Незадолго до твоего рождения я потеряла близкого человека, — бесцветным голосом произнесла Райдэн.       Скарамучча сразу понял, о чем идет речь. Еще в детстве Дотторе как-то обмолвился, что женщин, «испортивших ему молодость», вообще-то изначально было две. Эи и Макото — неразлучные сестры-близняшки — делили все поровну, если не считать мужчин. Собственно, именно мужчина и стал камнем преткновения в их отношениях: Макото не принимала выбор сестры и относилась к нему с опаской вплоть до самой своей смерти. Если Скарамучче не изменяет память, та погибла в автомобильной аварии, аккурат в день крупной семейной ссоры.       «Она устроила настоящее представление, когда узнала о том, что Эи носит под сердцем ребенка от меня. Бегала по резиденции и кричала о том, что это ошибка. Бедная… бедная неразумная девчонка. Как и прежде я предполагаю, что у нее прогрессировала истерия», — флегматично рассказывал о том роковом вечере отец, пряча надменную усмешку в бокале с бурбоном.       Только спустя много лет, вспоминая об этом разговоре, Скарамучча понял, что сестра его матери, вероятно, была самым здоровым человеком в их семейном древе.       — Мне казалось, что тот мир, каким я привыкла его видеть, исчез, — продолжила Эи. — Я больше не могла ощущать аромат любимых плодов облачной травы, не различала цвет сменяющегося небосвода, все… потеряло смысл. И твой отец очень быстро дал понять, что с этой болью мне придется справляться самостоятельно. Когда ты появился на свет, я не могла ничего. Все, что я делала, это смотрела на свое новорожденное дитя и не понимала, как смогу позаботиться о нем, если даже о себе — не в состоянии…       — Достаточно, — грубо оборвал чужой монолог Скарамучча. — Очень душещипательный рассказ, снимаю невидимую шляпу перед твоим красноречием. Но я и без тебя прекрасно знаю продолжение этой истории: отец бросил тебя и увез меня с собой в Снежную, где его ждала настоящая жена — карьера. Только вот этот прискорбный факт из нашей семейной биографии нисколько не обеляет тебя, а знаешь, почему?       Юноша вплотную приблизился к женщине и практически прошипел ей в лицо ответ на собственный вопрос:        — Потому что за все последующие двадцать лет ты палец о палец не ударила, чтобы вернуть меня, — его губы скривились в подобии усмешки: — Одно сообщение… Ты могла написать мне хотя бы одно чертово сообщение, позвонить или приехать лично. Почему. Ты. Этого. Не сделала?       Райдэн покачала головой, встречаясь взглядом с мерцающими горечью синими глазами:       — Разве я имела право вмешиваться? Твой отец в свое время ясно дал мне понять, что ты проживаешь чудесное детство: у тебя есть друзья, хобби, хорошая школа…       «Чудесное детство»       Скарамучча буквально услышал, как тонкая нить, все это время сдерживающая его рвущиеся наружу эмоции, заскрипела от слишком сильного натяжения. Заталкивая обратно в глотку истерический смешок, он из последних сил старался сохранять внешнее спокойствие.       — И ты просто поверила на слово в эту чушь?       «Нельзя срываться, нельзя, мы ведь на улице. Надо просто перетерпеть, Скарамучча, тише, ты в состоянии с достоинством вынести этот разговор, ты в состоянии…»       — Зачем нарушать устоявшийся порядок вещей? Я была уверена в том, что не нужна тебе.       — Но ты была нужна мне! — нить с треском разорвалась. — Все эти годы, все мое ни черта не чудесное детство, когда тот, кого ты, по дурости, выбрала в качестве осеменителя своей яйцеклетки, делал из меня жалкое подобие Людена! Каждый раз, когда он запирал меня на долгие месяцы из-за «недостаточно хороших» результатов в учебе, морил голодом и мучал отсутствием сна за «неидеальные физические показатели» — я у-мо-лял всех несуществующих богов о том, чтобы ты пришла и вытащила меня из этого чистилища!       Юноша замолчал, хрипло вдыхая спасительный воздух в легкие. Кровь в висках стучала с такой силой, что не давала расслышать никакие внешние звуки, а периферийное зрение слабо улавливало удивленные лица прохожих… Вот только теперь Скарамуччу это нисколько не заботило. Во все глаза он смотрел на женщину из своих детских грез и видел в каждом миллиметре ее лица отражение собственной жалкой жизни.       — Но ты так и не пришла, мама, — горькая, обреченная улыбка растянула его искусанные в кровь губы. — А теперь, когда я наконец-то научился жить со всем этим, резко решила наверстать упущенное? Купила квартиру, дала свой номер, гуляешь со мной и рассказываешь о том, как читала мне книжку на ночь. Как… жестоко. — Скарамучча покачал головой, пробегаясь взглядом по остекленевшим глазам напротив: — Ты ничем не лучше своего покойного мужа, Райдэн Эи.       Казалось, вся улица погрузилась в гнетущую, разрушительную тишину.       Замершая, с глубоким взглядом, до краев заполненным неразличимыми эмоциями, словно статуя энкономийской богини — Эи безмолвно смотрела на своего сына, и лишь ветер, предвестник грядущих бурь, разметывал в стороны ее длинные, блестящие волосы, добавляя движение застывшей на границе времен фигуре. Застывшей ли?       Сейчас, когда ее лицо было так близко, Скарамучча впервые увидел маленькие, едва заметные морщинки в уголках ее глаз. Вот оно — отличие от той самой, единственной фотографии; то, что развеивает такой удобный образ куклы, который он наспех придумал для Райдэн в первый день их встречи. Старение есть результат жизни, неизменная часть. Его мать была совершенно живой, обычной женщиной — никаким не манекеном, не статуей, нет… И от этого осознания маленькому мальчику где-то глубоко внутри Скарамуччи сделалось еще хуже.       Потому что несмотря на всю злость, на скрепленные сургучом обиды печати в сердце… юноша так и не смог заставить себя возненавидеть эту женщину.       — «Прошлое — роскошь собственников», — одними губами проговорила Эи. — Это цитата из той самой книги. Я помню каждую ее страницу, слово в слово… Воспоминания — все, из чего я состою, мой дорогой мальчик. — Неожиданно наклонившись, она осторожно, по-матерински заботливо заправила выбившуюся иссиня-черную прядь за ухо Скарамуччи и, помедлив, оставила короткий поцелуй на ледяной коже его лба: — Все, что мне было дорого, все, что могло быть мне дорого — осталось в далеком прошлом. И я до самого последнего вздоха буду нести этот крест на своих плечах…       Скупая, несвойственная беспристрастному лицу улыбка растянулась на выкрашенных в вишневый губах:       — …Обещаю.

༺ ◦ ༻

      Последние слова матери звенели в голове юноши тысячей колоколов, отдавались лязгом ударника о металл в каждом уголке его расщепленных мыслей.       Их звон не исчез даже после того, как силуэт самой женщины растворился где-то далеко, в конце улицы; его не смог перебить ни шум проезжающих машин, ни скрежет собственных зубов от бессилия. Он преследовал Скарамуччу даже тогда, когда тот, не помня себя от сжигающего внутренности отчаяния, несся куда-то вперед, по проспектам, минуя десятки фонарных столбов и пешеходных переходов… И прекратился лишь тогда, когда Скарамучча практически врезался в незнакомое, стоящее под совершенно неправильным углом здание.       Яркое, контрастно облепленное алыми тётинами, оно смотрелось инородно, словно пряничный домик в глухом лесу из сказки братьев Гримм. В веренице этих аляповатых пятен совершенно опустошенный юноша с трудом заметил деревянную вывеску:       «Издательский дом Яэ»       В жалкой попытке восстановить учащенное дыхание Скарамучча стоял, оперевшись ладонью о стену, и глупо глядел на сложенные во фразу резные буквы. Странная, безумная в своей основе мысль заползла в голову так легко и играючи, что юноша даже не успел уследить за собственными пальцами, выхватившими из кармана телефон. Бездумно, почти на автомате, хотя никогда прежде не звонил на этот номер, он остановился на нужном контакте в списке и, вяло отвернув голову от яркого красного света, нажал на заветную иконку трубки. Долгие гудки прекрасно накладывались на звуки проносящихся вдоль проезжей части машин, и погрузившийся в состояние, близкое к трансу, Скарамучча не сразу разобрал голос, раздавшийся из динамика:       — Здравствуй, Золушка, — мягкий смешок украсил и без того приятный тембр своего обладателя. — Надеюсь, вчерашней ночью ты успел запрыгнуть в карету раньше, чем та превратилась в тыкву.       — «Кай» нравился мне куда больше.       Кадзуха на другом конце виртуального провода тихо рассмеялся, и от этого простого, такого неожиданно родного сердцу звука Скарамучча почти физически ощутил заискрившиеся по венам разряды тока.       — И Кай, и Золушка, и Спящая Красавица — каждый раз ты умудряешься удивлять меня новыми сказочными гранями своей личности, — поспешил заверить Каэдэхара. — Что-то случилось?       — Я возле издательского дома. Подумал, что ты можешь быть здесь, — сухой и короткий ответ без капли привычной язвительности, без грамма излюбленных колкостей. Скарамучча и рад бы украсить свою речь витиеватыми цитатами, которые Кадзуха, его самый главный оппонент, обязательно оценил бы по достоинству.       Да только в мыслях была одна лишь непроглядная, опасная пустота, и даже ненавистный внутренний голос безмолвствовал.       Он по-прежнему не мог объяснить себе, зачем затеял весь этот разговор. Собственные эмоции никогда не удавалось истолковывать правильно, а потому… не стоило пытаться и теперь. Невидящим взглядом Скарамучча глядел на очертания далеких звезд в черном как смоль небе и вслушивался в звук чужого дыхания, доносившегося из динамика телефона, который, вероятно должен был разрядиться еще несколько часов назад…       — Что ж, я действительно здесь.       Скарамучча по инерции обернулся на раздавшийся позади него голос.       Каэдэхара Кадзуха, и правда, стоял в метре от него, расслабленно прислонившись спиной к двери издательского дома. Такой свободный, в расстегнутом пальто и с поблескивающей связкой ключей, надетой кольцом на средний и указательный пальцы, он олицетворял собой полную противоположность горькой, ледяной тоске, что окутала Скарамуччу без остатка. Ближайшие светофоры, так кстати переключившиеся на неоновый красный, на пару с тётинами подсвечивали его и без того румяное лицо, и это казалось таким уместным.       Кадзуха весь, целиком и полностью, казался юноше уместным на этом перепутье из дорог, ведущих в никуда.        — У тебя печальные глаза, Скарамучча, — тихо проговорил Кадзуха, пряча телефон в карман. Медленно, с особой осторожностью, словно действительно смог разглядеть этот опасный надлом в чужом взгляде, он сделал шаг навстречу и коснулся его плеча, обеспокоено всматриваясь в синие радужки: — Все в порядке?       «В порядке… Как должен ощущаться этот самый порядок? Расскажи мне, мой мудрый коллега по проекту, что я должен чувствовать сейчас, потому что сам я уже ничего не понимаю»       Во взгляде Кадзухи играли приятная озадаченность, такое очаровательное волнение… Совсем как тогда, в душевой, и это вновь смахивало на отвратительную попытку получения личной выгоды, потому что Скарамучча опять пытался насытиться этими сладостно-горькими эмоциями.       Алые, даже скорее кроваво-красные в свете фонариков, глаза искрили теплом, в котором он так безбожно, по-особенному сильно нуждался. Красный… красный-красный-красный. Везде и всюду последний месяц ему виделся этот цвет. Цвет ярости и сражений, горячей крови, пульсирующей по вскрытым венам. Красный ощущался как успешно завершенное убийство, но вместе с тем и как безграничная страсть, неподавляемое желание. Красный — цвет первой, всепоглощающей любви.       Ненавидящий всю свою сознательную жизнь яркие цвета, сейчас Скарамучча совершенно точно делал для красного исключение.       «Ведь не падают с велосипедов только те, кто на них не ездит, не так ли?»       — Нет. Ничего не в порядке, Кадзуха.              И прежде чем литератор успел что-то ответить, Скарамучча резко подался вперед, накрывая его губы своими.       Так просто. Без лишних слов и заумных прелюдий, что прежде неизменно сопровождали их красивую, поистине увлекательную игру, юноша вжался всем телом в Кадзуху, с силой впечатывая его спиной в ту самую дверь издательского дома чертовой Яэ Мико. Руки нетерпеливо скользнули вверх по хлопковой ткани выглядывающей из-под расстегнутого пальто рубашки; судорожно цепляясь за выступающие пуговицы, они прошлись по груди Каэдэхары, обвели его выпирающие ключицы и обхватили такую горячую на контрасте с заледеневшими пальцами шею.       Ближе, плотнее, сильнее и крепче — так, чтобы ни одна тревожная мысль не смогла просочиться в блуждающее сознание. Сейчас всеми двигательными функциями тела Скарамуччи управляла совершенно посредственная, неразумная, такая животная потребность почувствовать тепло. Тепло, которое ему мог подарить только один человек во всем этом отвратительно огромном и пустом мире: его привлекательный однокурсник, одним солнечным сентябрьским днем предложивший, на свою же голову, зажигалку в университетском дворе-колодце.       Нервно впиваясь ногтями в нежную кожу чужой белоснежной шеи, Скарамучча снова и снова приникал к чувственным, таким горячим губам. Разбитый и раздавленный, утративший выдержку и самообладание, он нуждался в спасении, нуждался прямо сейчас. Посылал прочь всю свою хваленую осознанность, гнал к чертовой матери — буквально и фигурально — весь Тейват и терялся в ощущениях, потому что его не отвергли.       Потому что Кадзуха мягко и неспешно, в противовес чужой порывистости, укрыл ладонями его лицо и… углубил поцелуй.       Архонты, как же хорошо, как же умело целовался этот поистине совершенный человек. Никогда прежде Скарамучча не ощущал ничего и близко похожего на то, что вызывал в нем литератор одними лишь своими губами. С особой нежностью, но так уверенно тот балансировал на тонкой грани дозволенного, и юноша плавился. Растекался и растворялся, с жаром выдыхая в эти желанные губы.       Сумасшествие. Настоящее сумасбродство, не иначе… Как чудесно, что Скарамучче наконец-то удалось отключить все внутренние ограничители, долгое время не позволявшие окунуться в такое приятное безумие. Он так долго… Так неоправданно, мучительно долго играл в рассудительность, что эта маска почти въелась в его личность. Так долго, что успел позабыть, насколько комфортным может ощущаться падение в манящую пропасть, в саму Бездну. И как превосходно исчезать в ней, кутаясь в тепло чужих мягких рук…       — Тише-тише, — встревоженно прошептал Кадзуха в приоткрытые губы, чувствуя, как льнувшее к нему тело начало постепенно оседать на землю. Ласково поглаживая большими пальцами чужие замерзшие щеки, он осторожно приподнял совсем бледное лицо за подбородок: — Скарамучча, посмотри на меня, пожалуйста.       …В глубоком черном мареве неожиданно замерцал белый отрезвляющий свет, и это явно не могло предвещать ничего хорошего для окончательно потерявшего голову юноши.       — Просто оттолкни меня, если не хочешь продолжать, — хрипло прошептал Скарамучча и лишь сильнее зажмурился, игнорируя чужую просьбу. — Оттолкни, и мы оба сделаем вид, что ничего не произошло.       Тепло ласковых ладоней резко покинуло Скарамуччу, а на смену пришел давно знакомый холод, отозвавшийся тупой болью в груди, и это казалось столь… правильным. Его оставили, как оставляли всю жизнь, так с чего бы на этот раз история должна была заиметь иной исход? Юноша сделал ставку, а она не сыграла, потому что и не должна была сыграть.       Ему ведь уже давно стало ясно — они слишком разные. Кадзуха был слишком совершенен для него. И совершенность эта не имела ничего общего с теми концепциями, которые планомерно вбивал в голову Скарамуччи покойный отец. Кадзуха был прекрасен в своей человечности; идеален не как бездушная машина с ледяным сердцем, стремящаяся к получению лучших результатов, а как личность — настоящая, живая со своими радостями и удачами, печалями и трудностями. И это — то самое противоречие, которое невозможно свести к общему знаменателю. Свету не суждено обратить свой взор на Тьму, как Солнцу никогда не суждено встретиться с Луной — такая очевидная истина.       Но почему же тогда эта глупая тоска продолжала самозабвенно раздирать внутренности все с большей силой?       Сквозь дымку из болезненных мыслей совершенно потерянный юноша неожиданно услышал характерный щелчок открывшегося дверного замка, а после ощутил, как его собственное запястье бережно обхватили чужие пальцы, утягивая куда-то вперед.       — Разве я дал тебе хотя бы один повод думать, что «чего-то не хочу»?       Скарамучча настороженно приоткрыл глаза. Перед ним виднелось просторное помещение, со всех сторон обставленное книжными полками. Тускло-желтые, но оттого и создающие уют лампы освещали широкие столы, на которых пестрели свертки разных форм и размеров, разбросанные в творческом беспорядке. Все выглядело так, будто люди, работающие здесь, вышли всего на несколько минут и вот-вот должны вернуться, чтобы продолжить заниматься бесчисленным количеством дел.       — Сегодня суббота — сокращенный рабочий день, поэтому все ушли по домам еще час назад, — поспешил ответить на немой вопрос в чужих глазах Кадзуха, прикрывая за юношей дверь. — Не беспокойся, здесь нас никто не потревожит.       Осторожно, явно не желая повторять печальный опыт с резкой хваткой, когда Скарамучча впервые погрузился при нем в то самое состояние, он переплел их пальцы между собой и двинулся в сторону небольшого диванчика, одиноко стоящего в углу помещения. Усадив юношу в него, сам Каэдэхара опустился на пол четко напротив и внимательно вгляделся в синие, подернутые глухой усталостью, глаза.       — Я не собираюсь ничего объяснять. И будь добр, не смотри таким взглядом, словно я душевнобольной, — тихо попросил Скарамучча, сжимая его теплые ладони в своих — по-прежнему холодных.       — Ты не душевнобольной, — Кадзуха мягко усмехнулся, качнув головой. — А я не собираюсь требовать никаких объяснений, по крайней мере… точно не сейчас. Мне просто хотелось поскорее увести тебя в теплое место.       — Ясно.       Скарамучча все еще не чувствовал себя в себе. Напряжение ощущалось так отъявленно, буквально окутывало по рукам и ногам, словно юноша повторял судьбу Сизифа из Коринфа, вынужденного вечность тащить непомерно тяжелый камень в гору. Этим самым камнем для него сейчас было чувство стыда, пришедшее вместе с нежеланной трезвостью рассудка. Хотелось бы спросить у себя: «Скарамучча, о чем ты вообще думал, когда сделал то, что сделал?» — но он и так знал ответ.       Ни о чем.       Скарамучча впервые в жизни не думал ни о чем, когда решил поцеловать Кадзуху.       — Пожалуйста, послушай меня, — после недолгого молчания Каэдэхара тихо выдохнул, притягивая чужую руку поближе к себе и принимаясь аккуратно растирать ее успокаивающими, массажными движениями, — я не знаю, что произошло: смею только предположить — что-то нехорошее. И… ох, мне бы очень сильно хотелось продолжить начатое на улице. Даже не представляешь, насколько, — он робко улыбнулся и неожиданно склонился к ладони Скарамуччи, оставив нежный, внезапно смущающий поцелуй на ее тыльной стороне, отчего юноша едва заметно вздрогнул: — но я не могу взять и воспользоваться тем, что ты «не в порядке», мой милый друг. Поэтому прошу: позволь мне сейчас просто побыть рядом.       Искренняя просьба, озвученная таким мягким и спокойным голосом, заставила юношу резко вынырнуть из затянувшего его омута.       Кадзуха не просто не оттолкнул его, нет — он буквально дал понять Скарамучче, что желал этого поцелуя не меньше. И это чертово входящее в привычку обращение, такое трепетное «мой милый друг»… Все раздавленные семена, растоптанные ростки, срезанные стебли и распотрошенные бутоны — все то, что так старательно юноша глушил внутри волнительно сжимающегося сердца, расцвело яркими, прекрасными цветами. Как странно… Еще час назад Скарамучча ощущал себя невозвратно разбитым, искалеченным собственной чувствительностью и сломленным бессилием перед скорбной реальностью, но сейчас, находясь рядом с этим человеком, он… словно бы оживал.       — Какой же ты все-таки правильный, Каэдахара Кадзуха… Клишированный хороший мальчик, — Скарамучча покачал головой, и ироничная усмешка впервые за этот мрачный вечер тронула его искусанные губы: — аж тошно.       Кадзуха облегченно выдохнул, и от юноши не укрылось, какая искренняя, чистая радость от одной только чужой издевки заиграла в его теплом взгляде.       — Если ты находишь клишированным меня, то, думаю, персонажа рукописи, которую я сейчас вычитываю для публикации, вообще захочешь вычеркнуть из сюжета за количество штампов — поверь, там собралось целое комбо.       «Очаровательная, до смешного наивная попытка переключить меня… хм. Пусть будет так»       — Не поверю, пока не увижу собственными глазами.       И тогда Кадзуха, многообещающе сверкнув глазами, потянулся за лежащей на столе стопкой печатных листов. Выудив из нее нужный, он опустился на мягкие подушки дивана рядом со Скарамуччей и, театрально прокашлявшись, принялся зачитывать вслух выделенный маркером текст. Его размеренный, бархатный голос эхом разбивался о стены, проникая в каждый уголок сознания юноши. Словно ласковое весеннее солнце, он подсвечивал все темные сгустки и тут же растворял их, не давая и шанса закрепиться в чужих мыслях.       Позволив себе уложить голову на плечо литератора, Скарамучча следил за тем, как двигаются во время чтения его губы. Следил и думал, что, возможно, злодейка Фортуна — в существование которой он, конечно, по-прежнему отказывался верить — все-таки решила повернуться к нему лицом, когда позволила оставить зажигалку дома в тот самый первый день сентября.