Реверсия

      Горячие капли обжигают чувствительную кожу, оставляя на ней странные липкие пятна. Стоит отвести взгляд в сторону, как тот мгновенно натыкается на мраморные, покрытые пылью стены… склепа. Вокруг царит гнетущая темнота, но почему-то Скарамучча ясно видит собственные руки. Дрожащие, в красных разводах, они тянутся вверх, поближе к эфемерному свету, но получают лишь очередную порцию кровавого дождя. Дождя, что пробивается через разбитый стеклянный потолок.       Скарамучча оглядывается вокруг и не сразу, но понимает, что уже бывал здесь прежде. Кровь… она повсюду. Мешается с осыпавшимися осколками уродливого в своей чопорности витража, и это выглядит неуместно, до смешного абсурдно — к такой мысли приходит юноша, опустив взгляд вниз, на свои ступни, по щиколотку затонувшие в вязкой жидкости.       — Печальное зрелище, не правда ли?       От неожиданности Скарамучча вздрагивает и резко оборачивается на знакомый до зубного скрежета голос, но его вновь встречает лишь всеобъемлющая пустота.        — …Говорят, окружающее человека пространство является отражением его внутреннего состояния… Что ж, — в тот же миг раздается из противоположного угла: — твоему явно не позавидуешь.       Синие глаза беспокойно мечутся из стороны в сторону, но по-прежнему не находят источник звука — низкий и глухой, он раздается словно бы отовсюду.       — …Скарамучча-Скарамучча… Я страшно разочарован последними событиями. Стоило мне отлучиться, как ты тут же принялся творить глупости, — продолжает говорящий, и его хриплый смех разлетается по склепу эхом, разбиваясь о стены гулким звоном. — Неужели ты успел забыть мои уроки? Каждая душевная привязанность, каждая попытка проявления чувств, каждая искренняя эмоция — незримые узы, связывающие человека оковами слабости. Ты не создан для подобных мерзостей, так перестань же противиться своей природе…       Скарамучча нервно трет виски, но голос никуда не исчезает. Лишь глубже проникает в сознание, отравляя собой каждую зарождающуюся мысль, кроме одной-единственной: «беги, беги и не оглядывайся» — но вокруг лишь мраморные стены, окровавленный витраж и ни намека на выход. Запертый наедине с собственными демонами, он снова в ловушке, и, кажется, этому никогда не будет конца.       — Любовь, которую ты так жаждешь испытать, является нижайшей из мирских потребностей, — менторским тоном продолжает бестелесный собеседник: — Оставь эту бесполезную чувствительность в прошлом, забудь о человеческом начале и открой для себя дорогу к высшему Я…       — Да когда же ты наконец умолкнешь?! — зажмуриваясь от подступающей тревоги, обреченно выкрикивает в пустоту Скарамучча, но та вновь отвечает ему едким смехом.       Тогда, повинуясь смутному предчувствию, он поднимает взгляд и… тут же замирает, поглощенный первородным страхом.       — Пора посмотреть правде в глаза, Скарамучча.       Прямо напротив, в материализовавшемся зеркале, на него смотрит собственное отражение: те же исполненные тоски синие глаза, те же напряженные плечи, облаченные в рубашку, вот только… Черная фланелевая ткань вовсе не цельная. С выжженным аккурат по центру кругом, она открывает вид на зияющую в груди дыру. Темнота окружающего пространства не щадит взор смотрящего, демонстрируя обуглившуюся кожу по краям раны, и Скарамучча, словно марионетка, вмиг лишившаяся поддерживающих нитей, пошатывается, потому что видит в этой самой дыре… нет, не сердце.       Его место занимает ржавый, искрящийся микроразрядами тока, механизм с торчащими наружу проводами.       Холодный, мертвенно-серый металл обвит пульсирующими трубками, а внутри зубчатые латунные шестеренки вяло вращаются со зловещим скрежетом; диатрибы и реле, прикрепленные к железному каркасу, нервно подпрыгивают, соприкасаясь с воздухом… На мгновение, пронзая тишину, раздается глухой стук — разрушающийся механизм из последних сил пытается имитировать биение живого сердца, однако выходит отвратительно: звук подобен хриплому смеху самой преисподней, потешающейся над утраченной человечностью владельца.       — Нет… нет-нет-нет, этого не может быть, — иступленно шепчет Скарамучча, мотая головой. Потерянный, оставленный всеми и даже самим собой, он медленно оседает на залитый кровью пол и стекленеющими глазами продолжает глядеть на собственное изуродованное отражение. — Убери эту чертову иллюзию! Я не могу…       — …Ты не можешь, — с наигранной жалостью вторит ему голос. — Не можешь никого полюбить, потому что тебе попросту нечем, глупый мальчишка.       Нечем… Скарамучча ломается. Словно одержимый, тянет руки к груди в жалкой попытке вырвать оттуда уродливую «правду», но все безуспешно — механизм лишь сильнее искрит, распаляя охваченного агонией юношу. Пальцы цепляются за рваные провода, режутся о заостренные края, но «сердце» по-прежнему бьется, и Скарамучча в отчаянии выбрасывает сжатую в кулак ладонь куда-то вперед…       — …Надеюсь, тебе пришлось по вкусу мое маленькое представление, — насмешливо шепчет голос, постепенно затихая и растворяясь в воздухе. — Но даже если нет, то не стоит печалиться, потому что это всего лишь…       Зеркало трескается, а собственное отражение рассыпается на мириады копий. Искаженные, утопающие в вязкой крови, они смеются так громко, что заглушают собой тихие всхлипы сидящего на полу юноши.       — …Начало.       Скарамучча распахнул глаза, задыхаясь в беззвучном крике.       Плохо. Плохо-плохо-плохо, на этот раз все было так отчетливо, слишком похоже на реальность, а может и… Грудная клетка противно ныла от фантомной боли, отчего события минувшего сна казались еще более правдоподобными, и юноша судорожно потянулся к сердцу в глупой, но такой очевидной попытке проверить наличие той самой зияющей дыры. Дрожащими пальцами он уже успел пробраться сквозь щель между пуговицами злосчастной рубашки, от нервов чуть не разорвав ее по швам, как вдруг…       — Скарамучча?       Над самым ухом где-то позади раздался обеспокоенный голос, заставив юношу замереть и глупо уставиться на чужие ладони, мягко перехватившие его собственные. Этот тембр — такой ласковый, обволакивающий, способный успокоить просто своим звучанием — мог принадлежать только одному человеку на всем белом свете. Вот черт.       — Мое сердце… Кадзуха, его нет, — сбивчиво прошептал Скарамучча. Позабыв о всяких принципах и гордости, нервно стиснул чужие пальцы, словно те были единственной нитью, соединяющей его выстраданный мозг с реальностью. — У меня нет сердца, я… я видел: там просто кусок металла, шестеренки, трубки и… что-то еще, не понимаю… — он крепко зажмурился, пытаясь как можно скорее унять проклятую дрожь в собственном голосе, да что уж там — во всем теле.       Оборачиваться и глядеть в глаза Кадзухе не хотелось от слова «совсем», тот и так достаточно насмотрелся на его выходки за эти несколько дней — разумеется, для полной картины не хватало в очередной раз выставить себя безумцем. Вот только тревога — давняя подруга — уже успела пустить свои корни в искалеченном сознании слишком глубоко, чтобы от нее можно было так легко отделаться. В мыслях беспорядочно плясали картинки окровавленного механизма, а в ушах гремел тот самый глухой стук…       Но поток бессвязных образов прервался, потому что Кадзуха, очевидно, не в силах слушать наполненные почти болезненной нервозностью слова, осторожно притянул к себе подрагивающие от напряжения плечи Скарамуччи. Словно в замедленной съемке, затаив дыхание, юноша проводил взглядом чужие теплые руки, осевшие на талии приятной тяжестью, а после медленно моргнул, пытаясь осознать произошедшее.       Его только что обняли.       По-настоящему обняли, черт возьми, и это странная, непривычная форма проявления чувств вызвала внутри невозможно глупое ощущение ступора.       — Поверь мне: в твоей груди бьется самое настоящее человеческое сердце, — тихо-тихо проговорил Кадзуха в затылок Скарамуччи, нежно зарываясь носом в темные пряди волос, отчего последний тут же непроизвольно покрылся мурашками: — Я слушал его мерный стук все то время, что ты провел у меня на плече, очаровательно посапывая.       Напоследок короткий смешок все же слетел с его губ, и Скарамучча растерянно выдохнул. В голове по-прежнему царил хаос из размазанной реальности и мрачных грез, однако слова Кадзухи определенно возымели исцеляющий эффект — пусть и с явной неохотой, но проклятая память все-таки заработала, восстанавливая разорванные логические цепочки.       «Разумеется, это просто сон. Ха-ха, да… Просто чертов кошмар, как и сотни прочих, а значит не стоит придавать этому значение, верно? Нет причин для беспокойства…»       Да, действительно, не было ни одной причины для беспокойства. Ни одной, кроме, конечно, участившихся приступов с болезненными воспоминаниями, этих же самых кошмаров и потери контроля над собственными эмоциями — последнее, к слову, так вообще привело к абсолютно иррациональному непотребству в виде поцелуя с Кадзухой. О да, несмотря на состояние полного раздрая после великолепного разговора с матерью, Скарамучча прекрасно помнил, чем обернулся для него спонтанный звонок литератору — и никакими снами подобные события не перекрыть.       Каким образом нужно вести себя после того, как ты поцеловал своего однокурсника, а потом поспал на его же услужливо подставленном плече? Можно ли при этом умудриться «сохранить лицо» и избежать нелепых обсуждений произошедшего? О, Архонты…       — Я не соплю. И вообще, — стараясь скрыть остаточную дрожь в голосе нотками колкости, пробормотал юноша и устало коснулся напряженной переносицы: — Меня крайне раздражает эта идиотская традиция засыпать при тебе и… на тебе в неположенных местах.       — Прекрасная традиция, — насмешливо поправил Каэдэхара, заметно расслабившись. — Хотя локации действительно стоит сменить на что-то более уютное: мне было бы намного приятнее будить тебя чашкой чая в постель.       С неохотой выпутавшись из таких согревающих объятий, Скарамучча наконец осмелился повернуться к Кадзухе лицом и недоверчиво сощурился:       — Какая прелесть. Хватило одного моего поцелуя, чтобы ты растерял всю свою порядочность.       — Хорошо, что ты осознаешь, какую важную роль сыграл в вопросе моей испорченности.       — О, она была бы куда более существенной, если бы кое-кто не держался за свое хваленое джентельменство.       — Туше.       Кадзуха тихо рассмеялся, поднимая ладони в знак принятия собственного поражения в этой маленькой словесной битве. Но лучистый взгляд алых глаз почти сразу приобрел нотки серьезности. Изучающе он скользнул по лицу Скарамуччи, явно пытаясь оценить степень чужой готовности к дальнейшему диалогу:       — Я рад, что к тебе вернулось прежнее острословие, но мне хотелось бы поговорить с тобой… обо всем.       Юноша разочарованно поджал губы, тут же отстраняясь от своего недавнего душевного спасителя на добрые полметра:       — Узнаю этот занудный тон, — он показательно перевел взгляд на наручные часы, с неудовольствием подмечая, насколько сильно задержался в редакции: — Что ж, время уже позднее, поэтому…       — Нет-нет, не так быстро, — Кадзуха ловко перехватил ускользающую ладонь и притянул Скарамуччу обратно, вынуждая того вернуть зрительный контакт. — Может быть, хотя бы на этот раз не станешь от меня сбегать? В качестве маленького исключения из собственных правил.       «Как знал, что так просто уход с дрянной вечеринки ты мне со счетов не спишешь»       — И вовсе я не сбегаю, — фыркнул оскорбленный чужой издевкой Скарамучча. — Слышал что-нибудь о тактическом отступлении? И вообще: мудрость, знаешь ли, в…       — В предусмотрительности, да, — закончил за него Каэдэхара и устало вздохнул: — Вот только со мной эти меры излишни. Скарамучча, ты волнуешь меня. Твои воспоминания, кошмары и прочие моменты — мне важно понимать, насколько все серьезно. Важно знать, почему все это с тобой происходит и как давно, потому что…       — Кадзуха, — оборвал его на полуслове Скарамучча и с натянутой улыбкой отчеканил: — Мы уже проходили это, помнишь? Понимаю, щеночки вроде Горо очень тешат твое самолюбие и подкрепляют прогрессирующий синдром спасателя, но не нужно включать в этот список меня. Я в полном порядке.       «Врешь как дышишь»       — На улице я услышал совершенно другой ответ, — игнорируя прочие комментарии, упрямо возразил литератор: — он был честным, наполненным настоящими эмоциями и без намека на твой любимый сарказм. Не сочти за дерзость, но тому Скарамучче мне верится немножко больше.       Юноша шумно выдохнул, в который раз замечая за собой признаки развивающегося нервного тика.       «Ничего не в порядке, Кадзуха…» — воспоминания о собственных словах неприятно укололи, заставив едва ли обретенные уверенность и выдержу молча собрать вещи и покинуть головной офис. Впрочем, Скарамучча не был бы Скарамуччей, если бы не пытался отыгрывать партию даже с одной фигурой на поле:       — «Тот Скарамучча» премного благодарен за оказанное доверие, но сейчас с тобой говорю я, — с не предвещающим ничего хорошего оскалом процедил он, провокационно приблизившись к лицу Кадзухи. — И говорю я следующее: разгляди уже наконец во мне взрослого человека, способного самостоятельно нести ответственность за свои поступки, слова и, конечно, ментальное состояние, — синие глаза неопределенно сверкнули в свете тусклых ламп: — Уж поверь, вторая мать мне не требуется, и в навязчивой заботе я не нуждаюсь, так что не переходи черту. Я нарисовал ее вокруг себя не для красоты.       — Как же ты непоследователен в своих желаниях, — покачал головой литератор, с нажимом переплетая их пальцы между собой. — Отталкиваешь меня, затем злишься, если я даю тебе необходимое пространство, снова бежишь прочь, чтобы после все равно оказаться в моих объятьях, — невеселая улыбка растянула уголки его губ. — Знаешь, рядом с тобой я чувствую себя белкой, которую забыли вытащить из тренировочного кольца, и едва ли эта цикличность имеет хоть какой-то выход. Так скажи, Скарамучча: чего же на самом деле ты от меня хочешь?       Юноша горделиво вздернул подбородок, с вызовом заглядывая в алые радужки:       — Развлечений и чтобы ты поменьше лез мне в душу. Справишься?       — Не уверен.       — Будь другом, постарайся.              — О, «быть другом», значит… Это мне под силу, да, — задумчиво протянул Каэдэхара, очевидно нарочно зацепившись за это бессмысленное выражение. Заинтересованный взгляд вновь заскользил по лицу напротив, пока не остановился на чуть раскрытых губах. Склонив голову, Кадзуха тихо-тихо выдохнул в них: — Но разве ты хочешь быть друзьями?       Скарамучча с трудом сглотнул ком в горле, ощутив внутри новый приступ дрожи, не имеющий ничего общего с недавней досадой и тревогой.       Привлекательные контрасты, на которых они с Кадзухой в очередной раз играли, сводили с ума, будоражили крохи трезвого рассудка. С этой до чертиков соблазнительной улыбкой и по-лисьему хитрым взглядом тот умудрялся выглядеть до невозможного горячо: помятая в области груди и левого плеча рубашка демонстрировала всю степень неспокойности чужого сна, а волосы в беспорядке разметались у лица. Господин Совершенство, излучавший обаяние в любом своем состоянии, разжигал в груди только-только утихшее желание вновь ощутить те самые, расцветающие внутри пышными бутонами, чувства от пьянящей близости.       «А ведь в начале семестра я планировал бросаться дротиками в твой портрет, Каэдэхара Кадзуха, и вот мы здесь. Что ж…»       Этот поцелуй был совсем не похож на первый. Никаких красных фонарей и леденящего холода, никакого душевного надрыва — лишь приглушенный свет желтых ламп, под которым Скарамучча медленно тлел, бессовестно приникая к горячим губам — и вновь без спроса, без всяких лишних объяснений. Пора было признать очевидную истину: ему просто нравился вкус этой недосказанности между ними, отдающий приятной горечью на языке.       Подрагивающими от не пойми откуда взявшегося волнения руками Скарамучча скользил по груди и плечам, цепляя кончиками пальцев воротник чужой рубашки, и пространно думал о заданном Кадзухой вопросе.       О нет, — конечно же, нет — они ни черта не друзья, никогда не могли ими быть. И уже никогда не смогут.       Ведь в дружбе не принято испытывать сумасшедшее влечение просто от того, что на тебя смотрят. Не принято терять рассудок от обыкновенной улыбки с едва заметными ямочками на извечно румяных щеках — как не принято и утрачивать способность мыслить, потому что очередная цитата, произнесенная таким томным, бархатным голосом, оказывалась уместнее и правильнее тысячи других возможных слов… Не принято чувствовать внутри нездоровый азарт от того, насколько умен и остер на язык твой названный друг.       Воздух вокруг, казалось, накалился до предела, а дышать стало совсем уж невозможно, когда Скарамучча почувствовал теплые ладони, аккуратно проникшие под ткань его собственной рубашки. Оглаживая спину, игриво проходясь короткими ноготками вдоль каждого позвонка и не прекращая сплетать их языки в самом горячем из возможных танце, Кадзуха не уступал ему в провокативности ни на йоту.       И Скарамучча безбожно терялся в собственной игре.       Ему так хотелось выглядеть уверенным и знающим в глазах Каэдэхары. Доказать этому спокойному, стабильному человеку, что вопреки всему Скарамучча такой же — что он сам в состоянии задавать тон их странным взаимоотношениям, идти на риск и с достоинством отыгрывать партии… Ведь иногда достаточно просто надеть маску, чтобы поверить, будто она и есть твое лицо. Скарамучча любил примерять на себя дерзость, не позволяя другим разглядеть под ней обыкновенную сломленность. Все напускное служит чему-то прикрытием, не так ли? В объятьях Каэдэхары, сгорая от подступающего возбуждения, Скарамучча особенно сильно осознавал ничтожность своих игр.       Прекрасно понимал, что все-таки тонет в болоте из собственных противоречий.       Догадывался, что однажды и вовсе не сможет всплыть на поверхность, но Кадзуха… Живой огонь в человеческом обличии, найденный столь внезапно и столь вовремя, его личное маленькое спасение — не имел права знать о том, насколько же глубоким на самом деле являлось это дрянное болото.       Не имел права знать, что в нем вообще не существовало никакого дна.       А потому, наглым образом оседлав колени литератора, Скарамучча топил его в дурманящих голову прикосновениях. Выцеловывал приоткрытые губы и все теснее прижимался к часто вздымающейся груди; откровенно ерзал на чужих бедрах, не позволяя правильности, той самой воспитанности, из-за которой прервался их первый поцелуй, вновь завладеть разумом Кадзухи. Отвлекал от логичных вопросов и необходимых размышлений, смещая фокус внимания на тактильность, которую тот так любил использовать против самого Скарамуччи…       А еще не мог сдержать собственные задушенные стоны, ведь с каждым новым поцелуем Кадзуха все хуже справлялся с контролем своего тела, непроизвольно подаваясь навстречу потирающимся об него бедрам, и крепче сжимал в ладонях талию тяжело дышащего юноши.       — Мне действительно интересно, — хрипло прошептал он куда-то в уголок раскрасневшихся губ: — Насколько далеко ты готов зайти, лишь бы не разговаривать со мной?       Скарамучча покачал головой, нервно усмехнувшись. Россыпь из влажных поцелуев было необходимо прервать чем-то особенным — таким, чтобы любая выдержка треснула по швам. Тонкие пальцы скользнули выше, к белоснежным волосам, сгребая их в более тугой хвост, и слегка оттянули назад, открывая доступ к яремной вене:       — Настолько, насколько ты мне позволишь.       Пользуясь чужой заминкой, Скарамучча жадно припал губами к шее в облюбованном месте и… замер. Резко выдохнул весь имеющийся в легких воздух, потому что получил самую прекрасную реакцию на свою ласку — низкий, до безумия возбужденный стон… Черт возьми. Откровенный и такой искренний в своей внезапности, тот слетел с уст Кадзухи и мгновенно растворился в хриплом дыхании обоих. Низ живота тут же скрутило в сладком спазме, и Скарамучча, ловя перед глазами разноцветные звезды, прихватил зубами нежную кожу в том же месте, принимаясь мягко посасывать ее.       О, Архонты, после такого он готов был прожить миллионы ночных кошмаров и мерзких флешбеков, если взамен ему пообещают вновь дать услышать, как сладко стонет чертов Каэдэхара Кадзуха. Судорожно цепляясь пальцами за обтянутые хлопковой тканью плечи и попутно расстегивая верхние пуговицы на чужой рубашке, потерявший всякое самообладание Скарамучча оставлял десятки коротких поцелуев на очерченных ключицах. В глубине души надеялся, что хотя бы некоторые из них расцветут розоватыми отметинами и будут еще какое-то время напоминать своему обладателю об этом вечере.       — Скарамучча… — рваный выдох слетел с приоткрытых губ Кадзухи, когда юноша в очередной раз приник к его шее и несдержанно толкнулся бедрами, задевая уже такой ощутимый бугорок на чужих брюках.       Нарастающее возбуждение от мокрых поцелуев, с каждой секундой становящихся все более откровенными, вытесняло из сознания все трезвые мысли, вроде той, что они с Кадзухой вообще-то все еще находились в «неположенном месте», и им действительно следовало бы прекратить, пока все не зашло слишком далеко. Но сейчас Скарамучче совершенно точно не было дела до того, что подумает о нем блядская Яэ Мико, если вдруг решит посмотреть записи с камер видеонаблюдения следующим утром.       Крепче сжимая белоснежные, до одури мягкие пряди в подрагивающих пальцах, он впервые в своей жалкой жизни ощущал себя настолько ничтожным перед собственной физиологией. Сидя на коленях у Кадзухи и чувствуя его возбуждение через плотные ткани брюк, Скарамучча не мог справиться со сладостной, на грани с чем-то болезненным, дрожью.       Это все слишком. Слишком много ощущений на один квадратный миллиметр — юноша и представить себе не мог, что обладал такой повышенной чувствительностью. Но каждый полустон, каждое прикосновение Кадзухи отзывалось невозможным жаром во всем теле, растекалось горячими волнами и концентрировалось внизу живота, заставляя сдавленно мычать в поцелуй. Скарамуччу натурально плавило от того, как ласково литератор придерживал его за талию, спускался ладонями ниже, собственнически сжимая бедра, а после вновь забирался выше, щекоча нежными касаниями проступающие сквозь хлопковую ткань контуры ребер. Никогда — никогда и ни с кем прежде — Скарамучча не испытывал такого сильного желания отдаться, позабыв о любом приличии…       И он бы обязательно довел этого истинного джентельмена до финального акта, ставящего точку в вопросе той самой «испорченности», если бы не телефон, разрушивший громкой трелью все воздушные замки в головах их обоих.       — Это… госпожа Яэ, — пробормотал Кадзуха, искоса взглянув на мигающий экран, и виновато выдохнул куда-то в скулу юноше: — Прости, я должен ответить.       — И почему она вообще звонит тебе в нерабочее время? — недовольно прошипел Скарамучча, пытаясь восстановить сбившееся дыхание.       — «Нерабочее время»? Поверь, эта женщина не знает таких терминов, иначе мне не пришлось бы сидеть в редакции до полуночи, — невесело усмехнулся Кадзуха. Оставив нежный поцелуй у покрасневшего ушка, он вгляделся в синие с поволокой глаза и ласково коснулся большим пальцем чуть припухших губ. — Дождись меня, пожалуйста, хорошо? Обещаю, это ненадолго.       Нехотя отстранившись и все еще находясь в некой прострации, Скарамучча позволил литератору бережно пересадить себя с колен на мягкие подушки дивана. Аромат излюбленных духов по-прежнему витал в воздухе, а в висках гулко стучала кровь. Замутненным взглядом он проводил спину Кадзухи — тот, подрагивающими пальцами выправив рубашку из брюк в такой очаровательной попытке прикрыть результат их чувственной близости, направился к столу и принялся что-то выискивать в картотеке, попутно произнося в динамик телефона какие-то серьезности.       Такой по-уютному растрепанный, с распущенными волосами — ведь резинку Скарамучча благополучно сорвал с них, стоило лишь раз дотронуться до белоснежных прядей — Каэдэхара казался по-особенному обаятельным. Вызывал практически непреодолимое желание подойти и резко выхватить из рук злосчастный телефон, так некстати прервавший их маленькую игру в случайных любовников, а после вновь прижаться к его груди.       Обнять, зарывшись пальцами в мягкие волосы и все же… поговорить. Хотя бы попытаться объясниться в своих чувствах: заверить, что он, Скарамучча, просто идиот, ляпнувший глупость, и вовсе не развлечения ему нужны; что на самом деле он заинтересован в Кадзухе куда больше, куда глубже, чем показывает — что ему бы хотелось быть более открытым, просто…       «…Каждая душевная привязанность, каждая попытка проявления чувств, каждая искренняя эмоция — незримые узы, связывающие человека оковами слабости…»       Резкий щелчок в голове, и все тепло, сладкой патокой разлившееся по внутренностям, вмиг сошло на нет, оставляя после себя лишь странную пустоту в теле. Оковы слабости… верно. Скарамучча склонил голову, задумчиво разглядывая контуры чужого профиля: аккуратные и мягкие черты, соединяющиеся плавными линями в совершенно прекрасное лицо. Ответственен, умен, милосерден и безбожно красив — в такого человека несложно влюбиться, вот только…       «…Оставь эту бесполезную чувствительность…»       Скарамучча вздрогнул, словно от пощечины. Потускневший взгляд устремился к столу, где кружилось перо над листом бумаги в изящных пальцах Кадзухи. Хотелось бы понаблюдать за тем, как тот работает, возможно, даже помочь ему с чем-нибудь в редакции, ведь совершенно очевидно — Каэдэхара загружен делами под завязку и едва ли успевает отдыхать. Можно было бы под предлогом собственного безделья взяться за одну из невычитанных им рукописей, а после уже самому пригласить в ту уютную чайную или… нет.       Одно дело перебрасываться двусмысленными цитатами из книг, курить сигарету на двоих и целоваться до кругов перед глазами… и совсем другое — строить какие-то отношения, где так просто от серьезных разговоров не уйти. А ведь именно этого добрую половину вечера добивался от него Кадзуха — откровенности, которую Скарамучча просто не мог дать, потому что это слишком. Потому что доверять кому-то, даже если этот кто-то — Каэдэхара Кадзуха, слишком.       «…Ты не можешь никого полюбить, потому что тебе попросту нечем, глупый мальчишка…»       Эфемерный удар под дых, подобный жирной точке в мутном сознании. Верно. Честность — роскошь, которую может позволить себе не каждый, и Скарамучча точно не был в числе этих счастливчиков. Возможно, ему действительно пора было посмотреть правде в глаза?       — …Да, в понедельник ожидаем материал от мисс Хины для колонки… что? Хорошо, я постараюсь ускорить процесс…       Кадзуха продолжал обсуждать рабочие моменты, когда Скарамучча тихонько поднялся с дивана и, прихватив плащ, нетвердым шагом двинулся к выходу.       «Удрать — значит сознаться в своей вине. И я сознаюсь, Кадзуха… Сознаюсь в том, что в очередной раз проиграл самому себе»